Гори оно все синим пламенем

      Олежа не знал, что делал, зачем и на что надеялся, когда звал Диму встретиться на закате, чтобы потом пойти и посмотреть звездопад. Никто даже не отрицал, что это будет чертово свидание, только вслух этого тоже никто не озвучивал, даже в качестве шутки. Слишком неприятно звучит эта шутка, когда воспринимаешь ее как что-то серьезное. В любом случае, прямо сейчас Олежа сидел в машине, прожигая взглядом Димин подъезд, и постукивал пальцами по рулю. Закат был в самом своем разгаре, окрашивая горизонт в приятный красный цвет, которые выше переходил в темно-голубой. С противоположной стороны неба из-за линии его пересечения с землей выплывала полупрозрачная луна, почти полная, осталось лишь пару ночей дорости. В начале апреля температура воздуха не превышала семи градусов, а сегодня ночью грозилась упасть до двух, поэтому на заднем сиденье валялась куртка и два пледа, как говорится, на всякий случай.       Когда Олежа увидел в прогнозе погоды звездопад, он проверил несколько других сайтов и даже новости включил, и почти везде хотя бы вскользь, но упоминули об этом явлении. И первой мыслью было - увидеть и показать Диме. Безусловно, тот скорее всего уже успел насмотреться всякой красоты и чудес природы, но почему-то Душнову дико захотелось посмотреть на парня конкретно в этой атмосфере. Звездопад у Олежи ассоциировался с чем-то таким загадочным и мистическим, словно это не обычные небесные тела массово взрываются, а ангелы выпадают из своих райских домов, как листья осенью. И Дима в этой ситуации представлялся немного необычно, учитывая его повадки и лексику старого сапожника, но в этом и заключался весь шарм. Дима не выглядел, как человек, созданный для романтики, поэтому, наверное, и был в ней так хорош.       С опозданием в почти пятнадцать минут Дима наконец показывается на улице, прыгая со ступенек на одной ноге в попытках поправить кроссовок. Олежа по губам читает раздраженное "блять" перед тем, как дверь машины открывается и парень заваливается в салон, плюхаясь на пассажирское сидение. Улыбка расцветает у обоих, пару секунд оем молча смотрят друг другу в глаза, исчезают и сомнения, и смущение, и раздражение, и нервозность. Остается лишь какая-то умиротворенная легкость, и парни наконец здороваются, пожимая друг другу руки. Без слов и лишних телодвижений, ничего из этого им не нужно, потому что все бегущей строкой написано в зрачках. Закатное солнце, догорая, окрашивает салон оранжевым светом, от чего Димины волосы кажутся рыжими в отблесках этих лучей, и Олежу это немного забавляет. — Виделся с Гоги сегодня? — Олежа все-таки отводит взгляд и трогается с места, выезжая со двора — От тебя пивом пахнет. — Ага, он тебе привет передавал, — Дима пыхтит в попытках пригладить пушащиеся волосы, но быстро бросает это бесполезное занятие — Предлагал как-нибудь собраться всей компанией, Олю позвать, Антона. — Почему бы и нет, — Олежа кивнул головой, заворачивая на стоянку возле "Пятерочки" — Иди купи чего-нибудь перекусить, если хочешь, и выпить. Мне позвонить нужно.       Дима мальчик не принципиальный и не гордый, кивает и, проверив наличие карточки в кармане, выходит из машины. Олежа смотрит ему вслед какие-то пару секунд, переключая собственное сознание на более серьезный и рабочий лад. Сейчас Женя с одним из своих коллег как никогда близки к разгадке, в любую секунду на их мониторах может отразиться имя того, кто представляет столь большую опасность. Поэтому вся организация, от парней-врачей до Антона находится в напряжении, готовая в любую секунду нападать или защищаться. Что уж говорить о тех, кто будет отправлен в эту "горячую точку" и на чьих плечах будет лежать судьба нескольких десятков человек. Об Олеже и речи не шло, в этом списке его имя будет записано жирным шрифтом под самым первым номером. Антон сильно бесился из-за этого, понимая, что есть пусть и небольшой, но шанс потерять своих людей, в числе которых и Душнов. А вот Олежа был абсолютно готов, морально и физически, поэтому лишь спокойно ждал. — Олеж, — раздалось на том конце провода, и Душнов, вывернув из размышлений, машинально приподнял уголки губ — Привет. — Привет, Жень, — Олежа улыбнулся, отктнувшись на спинку сидения — Как продвигается расследование? — Отлично, мы почти закончили, — по тихому спокойному голосу было прекрасно слышно, что уставший парень крайне гордится собой и проделанной работой — Сейчас посплю немного и продолжу, ужасно устал. — Конечно, тебе нужно отдохнуть, ты же весь в работе, — и снова в голове Олежи щелкает переключатель с подписью "заботливая мать" — Поспи нормально, завтра продолжим. Ничего страшного не случится, если ты передашь остаток работы кому-то еще или закончишь завтра. — Ты говорил это пару дней назад, — Женя тихо посмеивается, после чего вздыхает, безмолвно соглашаясь со словами своего названного наставника — Хорошо, я позвоню или напишу тебе завтра, когда закончу.       Олежа кивает, но в трубке уже слышатся лишь короткие гудки, и мобильный летит куда-то на заднее сиденье, теряясь где-то в пледе. Что касается ситуации с отцом, Олежа забыл ее в тот же день, когда они с Димой кормили белок в Битцевском лесу. В конце концов, отец и отцом-то никогда не был, остался в памяти размытым образом родителя, и даже той крупинки любви, которую по собственной воле убить невозможно, дотлела уже давно. И обиды уже никакой нет, лишь сочувствие его новому сыну, который тоже живет без отцовской любви, скорее всего гопник какой-нибудь. Да и в Олежиной жизни Михаил не появлялся с того дня, что, безусловно, было очень хорошим исходом событий. На лице вновь нарисовалась едкая усмешка. — Сука, мне пришлось пятьсот рублей продавщице в карман накинуть, — раздалось совсем рядом, и Олежа обратил свое внимание на вернувшегося с пакетом Диму — Видите ли, после девяти они алкоголь не продают и вообще закрываются, а тут уже целая минута прошла. Сплошная коррупция, ни стыда ни совести у людей! Куда мы едем вообще? — Расслабься, оппозиционер, — тихо посмеялся Олежа и выехал со стоянки, по дворам проездая к главной дороге — На Часовой есть заброшенная шестиэтажка с выходом на крышу, оттуда будет хорошо видно. — А ты вообще звездопад видел когда-нибудь? — Олежа отрицательно мотнул головой, параллельно пожав плечами, и Дммины брови сами по себе поднялись немного выше — Звездопад не видел, белок не кормил. Все больше убеждаюсь в том что ты зануда. — Предпочитаю "серьезный" или "занятой".       Дима спорить не стал, лишь кивнул головой, сделав умное лицо, и отвернулся к окну, провожая взглядом пролетающие мимо дома, деревья и людей. Олежа вел как всегда, аккуратно и по правилам, не разгоняясь больше положенного, лишь иногда более резко тормозил или поворачивал, не давая заскучать. Но Дима эту манеру вождения выучил уже давно и привык к ней, как привык к горькому вкусу алкоголя. Поэтому почти ничего не мешало ему, пристегнув ремень безопасности, сползти ниже и прикрыть глаза, позволяя себе задремать. Диму всегда в транспорте тянуло в сон, это монотонное жужжание мотора и покачивание на неровностях дороги очень хорошо укачивали. И Олежа знал об этой Диминой привычке, поэтому немного снизил скорость, стараясь по возможности объезжать все неровности и ямы на дороге. Сам же Душнов такой привычки не имел, спал он только дома, реже в гостях, если оставался с ночевкой, но за всю жизнь этого не происходило больше трех раз.       Спустя минут двадцать на одном из домов, мимо которого проезжал Олежа, появилась табличка с надписью "ул. Часовая", а еще через пару метров начал виднеться нужный дом. Грязно-серого цвета шестиэтажный дом с таким же количеством подъездов, стоящий углом. По ямам в старом асфальте, из которых пробивались сквозь сухую землю какие-то сорняки, Олежа все-таки заехал в небольшой узкий двор и, не заботясь о парковке, остановил машину там, где когда-то была наверняка красивая клумба, за которую бабки готовы были рвать и метать. Фары освещали один из подъездов с максимально хрупким на вид козырьком, на котором так же прорастала какая-то трава, и обвалившимися ступеньками. О двери, которая чудом сохранилась, и говорить было нечего - краски на ней осталось катастрофически мало, ручка отсутствовала, а вместо нее в отверстия от саморезов были воткнуты какие-то палки. Что удивительно, большинство окон были целы, часть из них даже не треснули, только на первом этаже отсутствовало несколько штук. И все они пугали и одновременно манили своей непроглядной темнотой и неизвестностью, зазывая войти вовнутрь. Вздохнув, Олежа локтем толкнул Диму в плечо, другой рукой щелкая переключателем небольшой лампочки на потолке машины. — Уже приехали? — не до конца осознав происходящие, пробубнил Дима, отстегиваясь — О, нихуя.       Олежа вылез из машины одновременно с Димой и, хлопнув дверцей, обвел взглядом двор. Несколько тополей были высотой ровно до самой крыши, пробиваясь ветками с уже выросшими молодыми листочками в отсутствующие кое-где форточки. От того, что когда-то было детской площадкой, не осталось даже названия. Все поросло кустами и травой самой разной высоты, были видны покосившиеся качели, чуть дальше стояла крутая горка с приваренной вместо нормальных порожек арматурой, а рядом было три турника, стоявших лесенкой - от совсем маленького до самого высокого, немного выше Олежиного роста. Слева стояло несколько сохранившихся лавочек без одной или двух досок, а по правую сторону площадки стояло три лестницы, так же от маленькой до большой. Где-то в пределах этой площадки стоит заросшая песочница, которую выдает ржавый металлический "гриб", который должен был защищать песок от дождей. Олежа поёжился от заунывного металлического скрежета. Ветер толкал ржавые качели, и, медленно покачиваясь, они будто всё ещё ждали детей, чтобы принести им радость и веселье. — Я прям вижу, как на качелях сидит какой-нибудь пацан, курит, — заговорил Дима, загадочно плывя ладонью по прохладному воздуху — А дома отец, а лучше отчим, водкой напился и с матерью ругается, в грязной майке-алкашке и растянутых трико. — Очень примитивное представление о Советском Союзе, — Олежа коротко замолчал, всматриваясь в качели, и мозг уже сам непроизвольно начал рисовать в голове эту картину — Хотя ничего другого на ум и не приходит.       Вздохнув, Олежа дал Диме указания и открыл заднюю дверь, забирая пакет с продуктами и вещами, пока Побрацкий пытался как можно аккуратнее вытащить пакет с покрывалом и двумя пледами с другой стороны. Не забыв мобильный, Олежа протянул руку к водительскому сидению и заглушил мотор автомобиля, после чего выпрямился и заблокировал двери нажатием на кнопочку на брелке. Быстро метнувшись взглядом к усыпанному звездами, которые скоро начнут массово погибать, небу, Олежа кивком указал Диме идти за собой и направился к одному из подъездов с противоположной от парней стороны. — Ты тут был уже? — поинтересовался Дима, когда они подошли к нужному подъезду — Или почему именно этот подъезд? — Приходилось быть тут пару раз, с этого подъезда на крышу подняться проще всего, да и лестница не завалена, — достав из кармана джинс заранее заряженный мобильный, Олежа включил фонарик, и Дима последовал его примеру — Однажды сбежал сюда с Антоном, переходный возраст был, все дела. Нам надоело, что взрослые нами командуют, вот мы и решили денек для себя пожить. Ох и досталось нам тогда от Эдуарда Владимировича. Ну, отца Антона. — Так ты с ними жил, — Дима усмехнулся, аккуратно поднимаясь по хрупкой на вид бетонной лестнице — Никогда бы не подумал, что Антон был бунтарем. — На нас тогда еще Оля влияла, она с детства сама себе на уме, бойкая, — Олежа тихо усмехнулся, с теплотой вспоминая те времена — У Антона тогда бреккеты стояли, а у меня ухо было проколото. А через месяц я язык проколол, в тот же день, когда Оля в фиолетовый покрасилась.       Голоса гулким эхом отталкивались от бетонных стен, вдоль и поперек изрисованными всякой всячиной, от интересных и кое-где даже красивых рисунков и граффити до нецензурных надписей маркером и примитивных членов. Было слышно, как со ступенек крошится бетон, но они все равно крепко держали парней, выполняя свою работу. На них толстым слоем лежала строительная пыль, песок и земля, валялись уже втоптанные в бетон окурки и фантики, между этажей иногда встречались жестяные бутылки с выцветшими надписями. На одном из подоконников между третьим и четвертым этажом даже сохранился цветочный горшок с небольшой трещиной. На шестом этаже к стене была приварена вертикальная лестница, ведущая на чердак, через который не создавало труда выйти на крышу. Вздохнув, Олежа повесил пакет на запястье и, положив телефон в карман, быстро залез наверх, сразу оборачиваясь и протягивая Диме ладнонь. Подъем в этот чердак был самой неприятной частью восхождения на эту вершину, но это того стоило. — Ого, — протянул Дима, когда они вылезли на крышу, чем дал понять, что явно не разочарован — Я жалею, что никогда тут не был. — Ну вот, пожалуйста, побывал, — Олежа прошел вперед и, на ходу сбросив пакет на бетонную поверхность, подошел к незащищенному краю — Города на ладони конечно нет, но небо видно полностью. И шума почти не слышно. — Ты от края отойди, — поучительно пробубнил Дима, уже расстилая большое покрывало — Он не огорожен ничем, а с шестого этажа падать как-то не весело.       Олежа лишь усмехнулся, но все-таки застыл еще на полминуты, прежде чем пойти и помочь Диме вытащить из пакета все продукты. Ночной прохладный ветер путался в волосах, щекоткой пробираясь под легкий свитер, чем вызывал только легкую удовлетворенную полуулыбку. Казалось, небо лежало на крышах видневшихся отсюда домов и кронах высоких тополей. Млечный путь блестел россыпью самых разных по цвету звёзд, от заурядных белых до завораживающих красных, синих и даже зеленоватых. Будто солнечным бликам на воде, спутники и самолёты сверкали вспышками красочных сигнальных огней. Олеже бы подзорную трубу — и он разглядел бы галактики, кажущиеся отсюда крохотными туманными облачками. Это был один из тех моментов, которые сложно описать существующими в русском языке словами. В эти моменты жизнь кажется не просто прекрасной, она кажется самым настоящим подарком, за который ты благодаришь Всевышнего от чистого сердца, в независимости от того, присутствует вера или нет. В такие моменты все приобретает особый шарм, становится живым и с нежностью смотрит на тебя, заставляя растягивать губы в абсолютно не контролируемой улыбке. Забывается все плохое, и жить хочется как никогда сильно, даже в маленьких детях нет такой легкости и жажды просто существовать, дышать, быть. — Может, расскажешь мне что-нибудь о себе? — вдруг заговорил Дима, нарушив уютную тишину, когда они уже лежали на покрывале и медленно потягивали коньяк из пластиковых стаканчиков — Так сказать, обменяемся фактами. Ну, если хочешь, конечно. — Да ты вроде итак все знаешь, — пожал плечами Олежа, ковыряясь в памяти в поиске воспоминаний, которые можно рассказать Диме — Ну, я однажды попал в плохую компанию. Ребята там все старше меня были, как минимум года на два. А мне четырнадцать всего, они мне такими крутыми казались. Там-то я и сигареты курил, и впервые напился до предобморочного состояния. Благо мозгов хватало уходить, когда они воровали что-то или в драки ввязывались, хотя и сам пару раз по лицу получал. А когда увидел, как один из них себе наркотик какой-то в вену вводит, так и прекратил общение.       Со стороны послышалась лишь тихая понимающая усмешка, но по короткой паузе было понятно, что Дима хотел услышать не совсем это. И Олежа понятия не имел, чего от него хотят. Перевернувшись на бок, он приподнялся на локте, сощурив уже поблескивающие от алкоголя глаза. Дима в ответ лишь кинул в него быстрый взгляд, после чего вздохнул и с улыбкой отзеркалил позу Душнова, установив четкий визуальный контакт. — Я не про это, — заговорщически произнес Дима, прикрыв один глаз — Расскажи о своей первой гейской любви. Серьезно, мне интересно, как ты пришел к выводу, что тебе парни нравятся? — Так и пришел, — Олежа пожал плечами и отвел взгляд на коричневое покрыло в клетку, возвращаясь в не самые приятные воспоминания и фильтруя их, чтобы не сболтнуть лишнего — Влюблен был по уши в одного, а мне сколько, семнадцать наверное было. А я ж наивный, как идиот, вот и признался, оказалось взаимно. Встречались месяц, Антон тому парню не доверял, бесился, но и поперек не вставал. А через месяц мы поругались, он мне и прописал разок по лицу. Ну я простил, Бог с ним, думаю, психанул, с кем не бывает. Это повторилось через две недели, когда я увидел его с какой-то девушкой, но на этот раз ушибом я не отделался. Сломать он мне ничего не сломал, но синяк на ребрах был хорошим. И тут я простил. А потом, когда он мне нос со скуки разбил, я его послал куда подальше. Антон в ярости был. А я после этого если и влюблялся, то сразу все связи с человеком разрывал. — Боялся очередных побоев?       Олежа поднял потемневший на пару оттенков взгляд, невесело улыбнувшись, чем и дал Диме понять, что проблема куда больше и глубже. Олежа не боялся физических ран, боль от них скоротечна и они в большинстве своем быстро заживают. Он боялся моральной боли, очередного разбитого сердца, понимая, что еще раз, и в нем больше не останется ни чувств ни эмоций. Да и профессия не позволяла. А сейчас вот лежит, смотрит в такие теплые и и, искрящиеся сочувствием зеленые глаза и понимает, что просто охуеть как рискует. Вот конкретно Диму потерять будет больнее всего, к этому Олежа будет не готов. В голове вдруг проскальзывает мысль о том, что все уже зашло слишком далеко, поэтому их общению пора положить конец. Так почему бы не сделать это красиво? — Твоя очередь, — слишком уж энергично говорит Олежа и, залпом допив свой коньяк, наливает себе еще половину стакана — Давай, поведай мне что-то сногсшибательное о своей жизни.       Олежа большим глотком опустошил значительную часть своей порции алкоголя, оставив в стаканчике совсем немного от той половины, и с тоской взглянул на эти остатки. Докапываться до дна стаканчика почему-то не хотелось, а подливать напиток до того, как закончится предыдущий, Олеже не позволяли манеры и воспитание. А еще Дима одним строгим взглядом советовал не умеющему пить парню поубавить немного обороты, и этот взгляд работал. Переступив через себя и вылив на язык остатки обжигающей жидкости, Олежа поморщился от острой горечи и, отставив стаканчик подальше, нашарил рукой открытую плитку шоколада, отламывая один квадратик и заедая им неприятное послевкусие. На что Дима лишь усмехнулся, так же допив свой алкоголь, но закусывать не стал - выпендривался. Начало звездопада обещали в полночь, а на дисплее телефона высвечивалось десять часов вечера, и это время нужно было хоть чем-то занять. — Так, ладно, от меня требуется история, — Дима вздохнул и перевернулся обратно на спину, устремляясь задумчивый взгляд в ночное небо — Да не такая уж у меня и жизнь интересная, на самом деле. Обычная дворовая шпана, разве что не кололся и ларьки не обворовывал. Ну, у меня какое-то время, примерно с пятнадцати до восемнадцати лет, очень жесткие комплексы были, в основном на вес и телосложение. Я все качался, худел, на диетах каких-то сидел, воду литрами пил. А потом отлегло, нашел себе девушку и понял, что каждый человек по своему шикарен. А теперь лежу тут с тобой, красавчик каких поискать, и пью коньяк из "Пятерочки"       Темы плавно сменялись одна другой, и за этими разговорами время текло абсолютно незаметно. Казалось, вот они обсуждают любимые телепередачи и сериалы, а спустя пролетевший за секунду час, еще более пьяные и веселые, травят какие-то глупые и порой примитивные анекдоты, смеясь с них, как с действительно хороший шуток. Стеклянная бутылка коньяка стремительно опустела, Олежа долил им с Димой по половине стакана и отбросил уже ненужную стекляшку подальше, чтобы не мешалась. Время близилось к полуночи, на фоне из динамиков Олежиного телефона тихо-тихо играла музыка, просто чтобы заполнить тишину между диалогами, а где-то рядом с пустой бутылкой валялась пустая пачка из-под печенья и упаковка от шоколадки. С минуты на минуту первая звезда должна была упасть и потухнуть, потянув за собой и остальные, и парни просто лежали и молча ждали, от скуки вслушиваясь в еле различимые из-за низкой громкости слова песни.

Черемуха белая переболит в груди Чего ж мы наделали? Сколько же лиц в крови? Вздохи под окнами, может быть, им нету цены Но до чего же жестокие, выучит здесь каждый свои Уроки любви

      Олежа не помнил, откуда в его плейлисте эта песня, когда и при каких обстоятельствах он ее добавил и слышал ли когда-нибудь вообще, потому что композиция казалась парню лишь смутно знакомой. Но она ему нравилась, отражая всю суть человеческих чувств, настоящих чувств, пропитанных самопожертвованием. Где-то Олежа однажды услышал или прочитал: "В любви нет места эгоизма. Если ты думаешь о себе - это не любовь. Ведь счастье любимого человека будет стоять гораздо выше своего". Значит ли это, что он действительно влюбился? Скорее всего да. Он ведь лежит и думает, как аккуратно прекратить общение с Димой и не рассорить их с Олей, абсолютно не ради себя и своих интересов, а ради самого Димы. Будь его воля, Олежа бы уже послал все к чертовой прабабушке и не лежал бы тут, не замерзая только благодаря алкоголю в крови, а трезвый грел бы пальцы в ладонях Побрацкого. В любом случае, это было бы вполне неплохо. — Смотри, — вдруг улыбается Дима, заставляя Олежу вздрогнуть от неожиданности и указывая пальцем куда-то вверх — Не наебали синоптики.       Олежа завороженно смотрел за тем, как по небу бежало все больше и больше белых точек разных размеров, потухая через секунду, но оставляя за собой короткий бледный след. Олежа чувствовал, как его заполняет сплошная радость, от яркости которой он тает, как снег к концу марта. Легкие приятно сжимались в приступе трепетного восторга, казалось, что протяни ладонь - и одна из звезд рано или поздно обязательно угодит прямо в нее, на глазах превращаясь в потухший камешек. И Олежа зачем-то так и делает, приподнимается на локтях и вытягивает руку к небу, будто стараясь коснуться его кончиками пальцев. Его запястье немного "плавает" по воздуху, будучи не в состоянии замереть в определенной позиции из-за алкоголя, и со стороны Димы слышится тихая усмешка. Но в этой усмешке нет и намека на какую-то иронию и тем более злорадство, даже веселье там лишь фонит где-то на втором плане. Она насквозь пропитана какой-то нежностью и добротой, и Олежа чувствует на себе мягкий взгляд зеленых глаз, но не поворачивается - боится, что не сможет сдержать порыв чувств. — Ох, сколько я желаний загадал! А ты успел? У тебя вообще есть какая-нибудь мечта? — возбужденно начал сыпать вопросами Дима, не отводя взгляда от звездного неба — Типа побывать в Индии или прыгнуть с парашютом? — Да нет у меня никаких мечт, — Олежа сел на земле и, обняв свои колени, устремил печальный взгляд куда-то вниз. Настроение покатилось вниз, словно с детской горки, падая в руки неприятной тоски. Пора снять камень с души и заодно оборвать это общение. Два зайца одним выстрелом — Желание одно есть. Хочу поцеловать тебя.       Оба замолкли, не слышали музыки, ни звука ночного города, лишь биение сердца, а вот своего или нет - остается загадкой. Ба-бах, ба-бах. Душнов перебирал собственные пальцы, ожидая скандала или даже удара, а Дима просто смотрел в небо, стремительно краснея, и понимал, что звезды действительно исполняют желания. Пусть выражение его лица и не менялось, даже глаз не дернулся, словно все мышцы в один момент вдруг застыли, но внутри сейчас сердце, разбиваясь о ребра, смешивалось в легкими и трахеей в одну густую кашу, как и отсутствущие до этого момента мысли в голове — Жалеть на утро не будешь? — Олежа этот вопрос не принял всерьез, но дал абсолютно серьезный отрицательный ответ — Тогда целуй.       Бах-бах-бахбахбах. Олежа резко обернулся к Диме, сталкиваясь с абсолютно искренней улыбкой и ярким блеском в зеленых глазах. Его мозг сейчас соображал непозволительно медленно, но Олежа лишь разогнул колени, оперевшись руками о землю для поддержания равновесия. В его сердце сейчас взрывались звезды и рождались сверхновые, заставляя глотку сжиматься, не пропуская кислород к легким. Дима лишь вздохнул и, по-доброму закатив глаза, за руку дернул Олежу на себя. Душнов сейчас был близко к парню, даже слишком, он весь горел от смущения, надеясь провалиться сквозь землю. А когда Дима, одной рукой все еще держа его за руку, а вторую уложив на плечо, мягко коснулся его губ своими, Олежин костер превратился в смертоносный пожар. Почти десять секунд понадобилось Душнову, чтобы хоть немного прийти в себя и понять, что он должен ответить на поцелуй, а не лежать на Диме тряпичной куклой.       И Олежа ответил. Не разрывая поцелуя, подвинулся к Диме немного ближе, чтобы не тянуть шею, а свободной рукой оперся на локоть рядом с головой парня, чтобы он не чувствовал всю тяжесть веса Душнова. Все это, по соображениям хотя бы этики, было ужасно, противно, но на деле так долгожданное и сладко, что в этом моменте хотелось умереть. Прямо тут, прямо сейчас, конкретно в эту секунду. На деле они лишь наслаждались губами любимого человека с горьким привкусом алкоголя на них. Поцелуй был абсолютно невинным и аккуратным, они не спешили, не боролись за ведущую роль и даже не подключали в сие действие языки, лишь изредка вели самым кончиком по нижней губе. Словно подростки, сбежавшие со школьной дискотеки куда-то в туалет, потому что расчувствовались во время медляка. — Твой отец нас убьет, если узнает, — отстранившись, Олежа немного сполз немного ниже, утыкаясь лбом в его плечо и тихо смеясь. — Он не узнает, — рука Димы медленно переползла с талии Олежи на затылок, немного задержавшись на лопатках — Даже если узнает, плевать. Мы можем сбежать в любой момент.       Олежа помрачнел и скатился с Димы, вновь уставившись в небо, уже абсолютно статичное, слово хорошая фотография, опустевшим взглядом. Вот казалось, упало несколько сотен, а может и тысяч звезд, и это только видимых глазу, а также деле ничего и не изменилось. Олежа не может сбежать, в отличие от Димы. Он плотно привязан к этому городу металлической цепью, начало которой было положено его отцом, что когда-то по собственной глупости задолжал преступной организации. И теперь Олежа уверен в том, что этот город и эта организация – единственное место, где он может жить спокойно, как бы абсурдно это не звучало. Его дом в том самом лирическом смысле, который присваивают этому слову в сопливых стихах или романах. — Мы действительно не должны были этого делать, — Олежа с горем пополам поднялся на ноги и, подняв с земли куртку, неуклюже нацепил ее на плечи — Прости, я должен был держать себя в руках. Давай забудем, ладно?       Олежа подошел немного ближе к краю крыши, остановившись в двух-трех метрах, ведь краем сознания осознавал, что качнуться и свалиться для него сейчас - плевое дело. Ему бы сейчас взять, развернуться и уйти, чтобы по всем канонам драмы, только вот парень сейчас трезво оценивал свое пьяное состояние и ситуацию в целом. Бог с ними, с покрывалами, заберет потом, проблема заключалась в другом. Если он и не убьется на лестнице, что будет настоящим подвигом, то в таком состоянии явно не сможет никуда поехать. Разве что в ближайшее отделение полиции на двое суток, если не на все пятнадцать. Поэтому просто стоять тут и молиться, чтобы Дима хотя бы сейчас выключил свое чертово упрямство. Молитвы не помогли. — Подожди, что это значит? — послышалось прямо за спиной, и Олежа сам для себя решил принять этот вопрос, как риторический. Не получив ответа, Дима просто встал перед Душнов, заглядывая через зрачки в самую душу, чем лишь сильнее спутывал мысли в ком — Ладно, погоди, тогда иначе. Ты сделал это просто так, потому что в тебе полбутылки коньяка? Типа, ты даже ничего не чувствуешь ко мне и к этому...поцелую? Просто так? — Да не знаю! — вспылил Олежа, повысив голос, но, вопреки своему раздраженному тону, подался вперед и спрятал нижнюю часть лица в Димином плече ближе к основанию шеи. Алкоголь давал о себе знать, и теперь приятная легкость становилась тяжелой вялостью, отзываясь внутри усталостью и беспомощностью — Чего ты от меня хочешь? Объяснений? Да я сам не понимаю, что творится и зачем я это сделал. Так не проще ли будет свалить все на алкоголь, Дим?       Ответа не было бесконечные минуты две, которые длились по ощущениям как два года, Дима не то что не обнимал в ответ, даже не поддерживал Душнова, не переживая о том, что они оба могут свалиться на пол. Стоял, неровно дыша Олеже куда-то чуть выше уха, опустив ватные руки вдоль тела, с напряженной спиной и ногами, как в армии. А Душнов, неосознанно фильтруя свои мысли и отбрасывая самые нежелательные, с досадой понимал, что если сейчас самостоятельно отстранится и выпрямится, то так и шлепнется назад, даже не сгруппировавшись. А после таких полетов отключенный вестибулярный аппарат ударит по красной кнопке, и весь коньяк вместе с печеньем и шоколадом так и пойдет обратно наружу. Поэтому организм решил, что поспать ему просто необходимо, желательно прямо сейчас и желательно на Димином плече.