Гори оно все синим пламенем

      Утро пришло слишком неожиданно и быстро для Олежи, ударив ярким теплым светом в лицо и ослепив даже сквозь закрытые веки. Но открывать глаза Душнов был не намерен, гул в голове пока был вполне терпимым и не вызывал дискомфорт, и парень протяжно выдохнул накопившийся в легких воздух. Картина мира и ситуации открывалась для него крайне медленно. Неприятная жесткость под спиной, прохладный ветер, задувающий даже под одеяло и вальяжно разгуливающих в волосах, слишком яркое и живое пение птиц вперемешку с карканьем ворон и звуками проснувшегося города где-то подальше. Спустя пару секунд к этим звукам примешивается тихое шуршание и возня рядом, и на лицо ложится тень, словно от дерева или здания.       В следующее мгновение Олежа чувствует, как вес от пледа на нем удваивается, становится теплее, и парень неосознанно укутывается в этот кокон из одеял немного плотнее. Потом чья-то теплая ладонь скользит по плечу и, застыв недалеко от лица на пару секунд, вздрагивает и исчезает. В этот момент вместе с сознанием возвращается и память, и приходится прикладывать некоторые усилия, чтобы продолжать создавать убедительную иллюзию крепкого сна. Олежа отчетливо помнит Димин тихий и спокойный голос во время их откровенного диалога, помнит тысячу летящих словно в ладони огонечков, которые, к сожалению, не долетали, но вызывали почти детское восхищение и ощущение сказки. А еще помнит Димины губы, немного горьковатые из-за коньяка, но теплые и невообразимо нежные. Помнит, как Дима, целуя настолько медленно и осторожно, словно Олежа мог превратиться в пепел от любого неловкого касания, сжимал его руку в своей, поглаживая большим пальцем тыльную сторону ладони. Щеки вдруг вспыхнули, заставив сжаться в комок от неловкости, стыда и смущения, еще чуть-чуть, и Олежа бы заскулил. А потом в память ворвалась горечь от осознания собственной безответственности и сложности ситуации, что больно стало физически. Хотя, возможно, Олежа просто окончательно спустился с небес на землю и наконец вернулся к ясному трезвому сознанию.       Боль ударила в виски, словно пробивая их стрелой или длинной тонкой иглой, а желудок скрутился в сильном спазме, заставив резко вытолкнуть из легкие через рот весь воздух и зажмурить и без того закрытые глаза. Сквозь усилившийся раза в два шум в голове до слуха добралась очередная возня рядом, а потом касание пальцев пришлось уже ко лбу, словно в попытке вытащить из сна. И Олежа открывает опухшие глаза, поднимая голову и переводя замыленный взгляд выше. Дима сидит рядом, закрывая собой солнце, вертит в руках маленькую пластмассовую расческу-гребешок и смотрит как-то взволнованно и неуверенно, в то же время улыбаясь мягко и даже будто смущенно. И Олежа позволяет себе пару секунд не отрывать взгляд, пока ночной поцелуй вновь не всплывет в голове, заставляя необоснованно раздражаться, бегая взглядом по напряженному лицу напротив.       Растрепанная челка, острый нос, растянутые в легкой улыбке губы и зеленые глаза с карими вкрапинками-полумесяцами, которых с этого расстояния даже не видно. И все это складывается вот в это мягкое, заботливое выражение лица, заставляющее чувствовать себя ребенком. Олежа просто лежит, сжимая пальцами одеяло и глупо хлопая глазами, и даже не старается сказать и слова. Все буквы и звуки будто позабылись, размылись, как надпись мелом на асфальте после дождя. Язык потяжелел, словно пробитый замком, и в этот момент подсознание собрало где-то в глубине в острые, болезненные слова. "Зато когда нужно, твой мозг не работает, идиот" — мерзко усмехался внутренний голос, и Олежа сглотнул вязкую из-за недостатка влаги в организме слюну. — Как ты себя чувствуешь? — начинает Дима осипшим после сна голосом и одной рукой помогает Олеже принять сидячее положение — Ясно, херово. Ща, погоди, у меня таблеточка была где-то. — Ты с собой половину квартиры взял? Расческа, таблетки, — отшучивается Олежа, накрыв горячий лоб ладонью —О Господи, ну почему я пить не научился? — Значит природой не дано, бывает такое, — усмехается Дима, наконец выуживая из кармана джинс два мятых блистера таблеток - активированный уголь и что-то, что Олежа иденцифицировать не смог. А потом словно смущается, прячет пальцы в рукавах любимого красного свитера, приподнимая плечи — Ты помнишь хоть, че вчера было?       Олежа кивает, неожиданно для самого себя смотря в глаза напротив твердо и уверенно, без стеснения или сомнения, хотя его нервная система просто кричит, чтобы он встал и сиганул с этой крыши на влажный, в некоторых местах проросший асфальт. Может, в свободном полете, за секунды до конца собственной жизни он, наконец, поймет, что ему нужно, чего хочется и, возможно, даже может расставить приоритеты так, чтобы задуматься, наконец, о собственных чувствах и эмоциях. Но Олежа продолжает сидеть на месте, а это значит что действовать он будет по инструкции, которую сам для себя и написал. — Вплоть до того момента, когда вырубился, — спокойно произнес Олежа, но голос все-таки дрогнул в самом начале фразы — Помню, Дим. — Это хорошо, — кивнул Дима, отворачиваясь якобы за бутылкой с водой — Выпей и перезвони Антону с Женей. Я сказал Антону, что ты сейчас спишь и что свяжешься с ним позже. Он показался мне взволнованным.       Много ума не требовалось, чтобы понять, что эта ночь для Димы не прошла бесследно. Где-то внутри Олежи теплилась маленькая, болезненная надежда, что Дима не смущен, а просто не хочет огорчать Душнова своим нежеланием больше общаться. Но он не мог ничего, кроме как просто терпеливо ждать того, что будет происходить дальше. Нашарив руками мобильный на бетонной поверхности, Олежа локтем оперся о сложенные по-турецки ноги и подпер кулаком щеку, за пару секунд находя в книге контактов нужный номер. Хотя, его даже искать не пришлось, он всегда был у Душнова в быстром доступе, между Женей и Олей. — Олежа, — вкрадчиво начал Антон, словно собирался сообщить о чьей-то смерти — Дима сказал, что вы вчера выпили. — Будешь ругать, мам? — усмехнулся Олежа в ответ, тут же скривившись от громкости собственного голоса — Это было бы похоже на тебя. — Нет, просто хотел поинтересоваться самочувствием, но по голосу слышу, что не очень, — Антон замолк на долгих три секунды. Он делал так всегда, когда хотел сообщить что-то серьезное. Будто давал морально подготовиться, и частенько это помогало — Есть информация, сможешь подъехать к участку? — Буду максимум через час.       Завершив вызов, Олежа лишь тяжело вздохнул, чувствуя волнение, которое из-за похмелья контролировать не выходило. Из-за похмелья и сидящего рядом Димы, который, щурясь от солнца, старался гребешком уложить волосы. Олежа понимал, что Дима меняет его быстро и уверенно, копаясь в настройках и устанавливая их под себя. Рядом с ним с каждым днем становилось лишь сложнее контролировать собственные чувства и эмоции, при воспоминании о нем становится почти невозможно переключаться на рабочий лад. Это выглядит странно, когда Олежа, пытая человека, резко замирает, мечтательным взглядом, из которого так и сыпятся сердечки, смотрит куда-то в стену, закапаную кровью.       Что касается Димы, эта ночь прошла для него довольно сложно и ужасно долго.

***

Спустя лишь минуту поняв, что Олежа отрубился стоя, парня вдруг взяла ужасная злость, от которой даже волосы на загривке и руках вставали строго вертикально, пуская по коже табун мурашек. Сжав губы так, что они посинели, Дима закинул Олежины руки себе на плечи и, переплетя свои пальцы за его спиной на уровне талии, немного приподнял, чтобы желтые кроссовки не тащились по пыльному бетону. После этого были бесконечные два или даже три часа тишины, Дима топил в ней свою агрессию, с одной стороны беспочвенны, а с другой - довольно-таки оправданую. Но мысли, фантомное ощущение тепла чужой ладони и дыхания на щеке, запах алкоголя и шиповника - это все лишь подливало масла в огонь. Безусловно, такую реакцию вызвал не поцелуй, Дима ведь сам с удовольствием согласился на него, так еще и начал первый. А вот Олежины слова, сквозящая в них неопределенность буквально выводили из себя. А потом алкоголь взял верх и Дима погрузился в сон, чуткий и абсолютно пустой, без чувств и сновидений.       Проснулся от звонка Олежиного телефона, который принял моментально, надеясь лишь, что этот вызов не разбудил хозяина мобильного. Но Олежа и не думал просыпаться, закутался в плед и тихо сопел, уткнувшись лбом в Димино плечо. И ничего уютнее этого утра Дима еще не встречал. Солнце еще не грело толком, но уже светило прямо в глаза, все еще золотистые перистые облака висели высоко-высоко в небе и казались действительно легкими, будто кто-то просто делал хаотичные мазки мелом по светло-голубому полотну. В голову ненароком забралась мысль, что у Олежи, когда он веселится и отпускает все проблемы и переживания, глаза такие же светлые, словно полупрозрачные. Да и сам Олежа сейчас спит рядом, иногда чуть посвистывая носом и тыкая коленом в бедро. Но это светлое утро быстро омрачается воспоминаниями и эмоциями. Слова Душнова все еще заставляли злиться и думать, причем думать очень много и усердно, не жалея нервных клеток и серого вещества.

***

— Дим, мне нужно ехать, — Олежин голос словно за руку вытащил парня из омута собственных мыслей, заставив вздрогнуть, озираясь по сторонам — Я тебя прямо до дома не повезу, высажу по дороге где-нибудь не далеко, ладно? — Все нормально, я на автобусе доеду, — улыбнулся Дима и поднялся на ноги, помогая Душнову сворачивать покрывало и пледы — Может, к Гоги заскочу.       Олежа кивнул, озираясь по сторонам и хлопая себя по карманам в попытке понять, не забыл ли он чего. По привычке провел кончиками пальцев от таза вниз по бедру, словно в попытке отыскать кобуру. Он понимал с некоторой досадой, что Димка вчера и Дима сегодня - словно два абсолютно разных человека. Вчерашний Димка был веселым и энергичным, говорил и жестикулировал открыто, не стесняясь не ограничивая себя ни в чем. Дима сегодня - смущенный и скованный человек, не знающий, что и как говорить и делать, замкнутый и до паники тихий. Слабый укол вины ткнул Олежу в левое легкое, заставив задержать на Диме печальный взгляд. Он хотел извиниться - за вчерашний поцелуй, за свои слова, за то, что должен сейчас уйти и вообще за то, что позволил им так сблизиться - но продолжал молчать, иногда пробегаясь кончиком языка по сухим губам. Безусловно, его вины в этом нет, вообще ничьей вины нет, но все равно было как-то неспокойно. — Все, погнали, — улыбнулся Дима, натянуто бодро вышагивая к выходу с крыши, негодуя себе под нос на предстоящий спуск по проржавевшей лестнице. И даже в этой улыбке Олежа увидел бросающиеся в глаза различия — Это пиздец, мне интересно, как скоро она упадет? — Не упадет, — и все-таки Олежа решил сыграть по Диминым правилам, а именно - делать вид, что ночью ничего не случилось и что никого ничего не смущает — Дом десять лет заброшен, чуть больше двадцати лет был жилым. И я сомневаюсь, что по ней часто лазили. Думаю, с десяток лет еще простоит.       Дима пожал плечами, ловя пакеты с покрывалами и ожидая рядом с лестницей, пока Олежа спустится, чтобы если что успеть подхватить или подстраховать. Но страховка не понадобилась, и парни медленно и аккуратно поплелись вниз по лестнице, не решаясь опираться на хлипкие перила, которые со скрипом покачивались даже от легкого касания. Мало того, что похмелье просто не давало спускаться быстрее, - голова кружилась достаточно сильно, чтобы упасть при любом более резком движении - так еще и уходить из этой атмосферы просто навсего не хотелось. Абсолютную тишину здания нарушало поскрипывание перил и оконных рам, шумы города были почти не слышны за бетонными стенами, но было слышно, как в одной из квартир мяукала кошка, и сразу за ней пищали, по всей видимости, котята. Солнце окрашивало лестничную площадку между этажами теплыми бледно-желтыми лучами, на сами этажи света оставалось меньше и лучей там видно уже не было. От бетона помимо пыли веяло утренней влажностью и прохладой. Казалось, что если остановиться и замереть, прислушаться, почувствовав этот дом, как хорошо знакомого человека, то можно вернуться в прошлое. Услышать смех детей, пьяные песни молодых людей, семейные скандалы и просто тихие разговоры влюбленных пар. Услышать запах обойного клея, пирожков, котлет и духов по типу "Красная Москва" или "Быть может". Довольно модная в тысяча восемьсот восемьдесят втором году марка из Польши, между прочим. И все это обязательно сопровождалось бы той самой песней, которую в детстве Олежа ненавидел, просто потому что она казалась ему слишком грустной. Сейчас же эта песня, а именно "Прекрасное далеко" вызывало у него лишь печальную ностальгию. Оля эту песню в детстве просто обожала. Как и мультфильм "Бэмби", который Олежа ненавидел по той же причине. Всегда плакал над ним.       Улица встретила неожиданной духотой, и это наводило на мысль о вечернем дожде. Но никто против этих осадков не был - дождик наверняка будет грибным, теплым и коротким. А это означало радугу в небе, может быть даже двойную, и приятный запах мокрого асфальта, и это довольно романтично, если не знать, что это всего лишь запах озона. Олежа засучил рукава свитера, остановившись чуть подальше от подъезда и подставив лицо солнцу. Огромных усилий стоило ему делать вид, что не чувствует на себе Диминого взгляда, такого тоскливого и словно сожалеющего о чем-то. Хотя не сложно было понять, о чем именно. — Ладно, я пойду, — сдался Дима, протянув Олеже ладонь — У Гоги опохмелюсь. — Ладно, — Олежа с неоправданной осторожностью пожал Диме руку, словно та была хрустальной, но отпускать не спешил. Сжимал теплую ладонь, смотрел прямо в глаза, превозмогая перерастающее в стыд смущение, - надеялся извиниться если не словами, то хотя бы действиями — Может хоть до остановки подкинуть? Тебе по дворам минут десять-пятнадцать топать. — Нет, я проветрюсь, — Дима улыбнулся, чуть склонив голову, и убрал руку за спину. Взглядом дал понять, что извиняться Олеже не за что — Меня может укачать в машине.       Олежа настаивать не стал, да и смысла в этом не было абсолютно. Ему и самому рядом с Димой конкретно сейчас быть не особо хотелось. Конечно, они поговорят, обязательно поговорят, но явно не сейчас. И лучше бы не сейчас и даже не через неделю. Вот через месяцок, когда все устаканится и подзабудется, тогда, если парни еще будут общаться, можно будет обсудить, может даже посмеяться над их глупой, по-детски наивной и невинной реакцией.       Провожая взглядом стремительно удаляющуюся машину, мигнувшую фарами прощание, Дима достал из кармана телефон, почти вслепую открывая книгу контактов. Внутри какая-то тревога граничила с отчаянием, в несколько раз усиленная похмельем. И все это смешивалось в отвратительное, непривычное, пульсирующее, словно нарыв, ощущение собственной беспомощности. Едва ли впервые в жизни Дима не понимал, что ему делать дальше, как реагировать на Олежу и во что вот-вот может превратиться их дружба. Пить и забываться в глупых и абсолютно бессмысленных разговорах с Гоги, а потом разбирать мысли в своем объявлении мозге не хотелось совсем. А вот поговорить, попросить совета и просто рассердить кому-то свои чувства и ощущения сейчас казалось жизненно необходимым. И никакой кандидатуры, кроме Оли, просто не возникало. Конечно, она для Димы была как психолог, знала о нем едва не больше, чем родная мать. Все его страхи, сомнения на счет в чувств к Олеже и то, как он их принимал. — Дима, семь утра, — вместо приветствия обвинила девушка, но ее голос вопреки словам закачал бодро и даже весело — Че тебе нужно в семь утра? — Половина седьмого, вообще-то, — поправил Дима, вышагивая по заросшей детской площадке — Поговрить нужно. По поводу Олежи. — Что-то серьезное?       Дима замер, обратив внимание на остатки пластмассового детского ведерка в траве. Когда-то оно было ярко-красным, с желтой ручкой и наверняка наклейкой, возможно, какой-то ребенок долго плакал, поняв, что потерял его. Возможно, если поискать, можно найти какую-нибудь старую куклу или грязную плюшевую игрушку без лапы или глаз-пуговок. И почему-то это вызывало какую-то тоску - дети, которые когда-то беззаботно играли с этими игрушками, сейчас имеют своих детей, а может быть и внуков. И, конечно, они забыли и ведерко, и куклу, и старую плюшевую игрушку. А что, если и Дима вот так вот скоро закружится в круговороте своей жизни, диплом, потом работа, потом девушка и семья. Вот и забудет и Олежу, и эту ночь, и все-все-все. Оставит это все в прошлом, вот таком же, как и эта площадка - словно застывшая во времени, но все еще помнящая то, что тут происходило. — Ну, не знаю, — уклончиво ответил Дима и отошел от бывшего ведерка, приближаясь к выходу из двора — Может и не серьезное, но важное. — Ладно, поняла, — Оля вздохнула, то ли устало, то ли раздраженно, то ли взволнованно, и Дима немного стушевался. Слишком много проблем он на нее вывалил и слишком много советов она ему дала — Тогда давай в кафе возле стоматологии, через час. Успеешь? — Да, Оль, спасибо огромное, — Дима выдохнул, мазнув языком по губам, и благодарно улыбнулся женскому голосу на том конце провода — С меня бутылка шампанского.       Оля, согласно хмыкнув, завершила вызов, вновь оставив Диму наедине с самим собой, музыкой в наушниках и своими мыслями. Олежа менял его, переворачивал весь его мир с ног на голову, и казалось, вот-вот сведет с ума. Дима ведь никогда не был таким веселым, безбашенным и громким парнем, каким представал перед людьми сейчас, но так всегда было удобнее. Удобнее жить, общаться, заводить отношения и друзей, если на лице всегда сияет харизматичная улыбка. Конечно, и вечно депрессивным подростком он не был, но вся его душа на самом деле была пропитана лирикой и романтикой. Настоящий Дима был спокойным, смущался и стабильно два раза в день не знал, что делать, как лучше поступить и какие слова подобрать для той или иной ситуации. А Олежа нагло забрался прохладными кончиками пальцев под эту маску, медленно ломая ее изнутри и с каждым днем открывая себе все больше и больше. А Дима и не сопротивлялся, позволяя себе рядом с Олежей быть то ребенком, то старым поэтом.       Олежа, тем временем, аккуратно парковался возле белого здания полицейского участка в три этажа. Самое обычное здание с встроенными в ровные ряды окнами, и все исправно закрыты белоснежными жалюзями. Вздохнув, Олежа в последний раз окинул взглядом табличку возле самого входа с подробным описанием участка и здания в целом, и потянул на себя тяжелую металлическую дверь коричневого цвета. Она, тихо скрипнув, неприятно резанула по еще не отошедшего от алкоголя мозгу, но это моментально окупилось полумраком вестибюля. Пять шагов, и Олежа, чувствуя себя максимально неуютно в этом месте, выходит в просторный зал с высокими потолками. Весь зал заставлен столами с компьютерами и кучами бумаг и папок на них, лишь поперек зала появляется небольшой "коридор", ведущий к двери в кабинет начальника. Иногда кивая смутно знакомым сотрудникам, которым иногда помогал то с оружием, то просто советом, Олежа как можно быстро пересек весь зал и, как только оказался за деревянной дверью, вздрогнул всем телом. Изучающие, порой не самые дружелюбные и в основном подозрительные взгляды будто стягивали кожу какой-то пленкой. Он ждал, что Антон, как обычно, еле заметно улыбнется, веселясь с этой реакции, и предложит кофе. Но ни он, ни так неожиданно сидящий тут Женя и не думали улыбаться и уж тем более веселиться.       Антон сохранял серьезный и сосредоточенный вид, лишь его пальцы, сплетенные в замочек на столе, выдавали его напряжение. Он смотрел Олеже прямо в глаза, лмшт изредка отвлекаясь то на стремительно бледнеющие от тревоги щеки, то на залегшие под глазами тени. А вот Женя, потупив взгляд, нервно постукивал пальцем по своему колену, бросая в друга и наставника сожалеющие, почти скорбящие взгляды. И все неприятные ощущения от кишащего полицейскими зала вдруг сменились не то что на тревогу, а на чертов. Уж лучше бы отчитывать начали честное слово. — Да прекратите вы молчать уже! — не выдержал Олежа затянувшейся паузы и, краем глаза заметив, как виновато сжался Женя, сделал шаг по направлению к Антону — Что случилось, у нас кто-то умер? Или что не так? Неужели накрыли нашу лавочку? — Нет, — поразительно спокойно ответил Антон, и светло-карие глаща словно потемнели тона на два — Никто не умер и мы в безопасности. В большей, чем обычно. Мы установили личность заказчика.       Олежа выдохнул, вместе с углекислым газом выталкивая из легких тревогу и страх, но слишком рано. Антон залез в ноутбук, поклацал по кнопкам и повернул его экраном к Олеже. И тут Женя неожиданно выпрямился, немного неуверенно расправил плечи, но его взгляд все еще оставался виноватым, и это не расслабляло. Бросив на своего протеже ничего не понимающий взгляд, Олежа сел на стул напротив стола, и придвинул к себе ноутбук, но начинать читать не спешил. — Утром Женя отправил мне это досье, — заговорил Антон, и ледяная корка его голоса все-таки треснула, глаза ощутимо потеплели, но плечи лишь сильнее напряглись — Нет никаких сомнений в том, что этот человек преследует нас.       Олежа перевел взгляд ниже, на экран с пониженной яркостью, и уже после первой строчки его начало мутить. "Душнов Михаил Викторович" светилось, словно насмехаясь, на белом фоне экрана болезненно знакомое имя. Олежа даже ниже не листал, уперся взглядом в фамилию - его фамилию, фамилию его отца - и сжимал пальцами собственные колени. Он не чувствовал боли от предательства, это было абсолютно очевидно. Но вот злость закипала в нем довольно быстро, пуская по венам кровь против течения. Зубы были сжаты так сильно, что челюсть то и дело простреливало острой болью, но в голове было лишь одно - найти этого ублюдка и сломать его пару ребер, дать по голове чтобы спровоцировать амнезию и исчезнуть из его жизни на ближайшие лет пятьдесят. — Ты как? — осторожно спросил Женя, заметив, как лихорадочно блестят словно стеклянные синие глаза — Водички. — Нормально, — отрезал Олежа, резким движением побелевшей руки захлопнув крышку ноутбука — Антон. — Я хочу отстранить тебя от конкретно этого дела, — произнес Звездочкин, и вдруг из начальника превратился в заботливого друга детства. Выражение лица смягчилось и стало взволнованным, он осторожно коснулся Олежиных пальцев, стараясь сконцентрировать его только на своем голосе, вкрадчивом, тихом и осторожным — Это твой отец, Олежа, я все понимаю, но в его отношении ты не сможешь отключить чувства. А нас нужен кто-то, у кого будет холодный разум и не будет дрожать рука. Это ради твоего блага.       Олежа неожиданно для себя успокоился, сердце восстановило спокойный ритм, лишь желудок отзывался легкой тошнотой после пусть и короткого, но достаточно сильного эмоциального потрясения. Душнов задумался: а что он, собственно, должен чувствовать? Обиду? Безусловно она присутствует, тяжестью ложась на плечи. Злость? Тоже имеется, течет раскаленным железом по спинному мозгу вдоль позвоночника, заставляя выпрямить спину. Хотя злится он скорее на Антона, чем на отца, а должно ведь быть с точностью до наоборот. Видимо, Олежина поза выглядела слишком уверенно, причем в плохом смысле, иначе как объяснить то, как Женя весь подобрался и сдвинулся на край стула, словно готовый в любой момент вскочить и противостоять любым действиям Душнова. Но тот лишь улыбнулся ему, получилось слишком натянуто, но иначе не вышло бы. — Ты знаешь, он уже давно мне не отец. Он мне никто, Антош, — возможно, Олежа не должен был переключаться на "рабочий" лад, но его организм и реакции решили иначе — Я смогу работать с этим. Нет, не так. Я хочу работать с этим делом сам. Я справлюсь, ты знаешь. — Знаю, Олежа, знаю, — Антон устало выдохнул, проигнорировав то, каким тоном было произнесено производное его имени. По телу прошлась волна дрожи, не предвещающей ничего хорошего — Поэтому и говорю. Ты и после обычных дел плохо спишь, порой начинаешь валерьянку хлестать. А после этого что будет? Уйдешь в запой, чтобы забыться, или позволишь себе спокойно сходить с ума? — Антон, я же сказал, что этот человек мне никто, все будет как обычно, — а вот сейчас к прочим эмоциям примешалось ядовитое раздражения. Слишком много произошло, и слишком уж эти происшествия контрастные. Это выбивает из зоны комфорта — Но если я хотя бы один раз не дам ему по лицу, то буду жалеть до конца жизни и все равно сойду с ума. Тем более, не обязательно ведь будет его убивать? Мы уже это практиковали, и вполне удачно.       Антон лишь пожал плечами, хмуро переглянувшись со взволнованным Женей, и Олежа просто ждал их вердикта. Он явно должен чувствовать больше эмоций, они должны быть ярче, но чувствовать их не получается. Безусловно, рано или поздно оставшиеся чувства свалятся на него страшным камнепадом, но когда это будет - завтра или через пару месяцев после того, как все закончится - осталось загадкой. — Ладно, — сдался Антон, и его плечи достаточно заметно напряглись — Под твою ответственность, Душнов. Если провалишься, я тебя вытаскивать не стану, и Олю не подпущу. — Олежа, правда, подумай, мы переживем, — аккуратно подряд голос Женя, но столкнулся лишь в снисходительной улыбкой — Только будь осторожен. — Вы чего, у нас даже плана нет, а вы меня уже хороните?       Но план у Олежи был, появился сразу, как только он вышел из полицейского участка, на этот раз игнорируя все неприятные из-за одного своего существования взгляды. И первым делом нужно было раздобыть одноразовый телефон Владислава, которому Олежа когда-то вышиб все мозги. Жалко парней, которым пришлось все это убирать, но им за это платят хорошие деньги. Но думал Олежа не об этом, а о возможности разрешить все мирно. Все-таки какая-то надежда на то, что все можно наверстать, в парне еще теплилась.