о детстве, театре, одиночестве и танцах

Когда-то давно Чанбин был тем самым ребенком, о каких говорят «умен не по годам». Говорят, только не те, кто знал таких детей лично. Не те, кто знал, что происходило в их жизнях, и как они вели себя в обыденных ситуациях. Так говорят, когда слышат какую-нибудь отдаленную от реальности сказку о том, какие гениальные мысли посещают головы этих детей, потому что быть отличником – оказывается, что-то удивительное и заслуживает упоминания в любом контексте, особенно, когда впереди ребенка ждет золотая медаль и красный аттестат, а это ведь так важно. Чанбин плевал на свой аттестат с крыши своей школы, (фигурально, хотя собирался исполнить эту фантазию и фактически, после выпуска) ненавидел систему и мечтал о высоком небе над головой, но давно был уверен в том, что попадет в ад, если он вообще существует. Кажется, уже лет сто прошло с тех пор, но люди столько не живут, и Чанбин напоминал себе об этом каждый раз, когда в солнечные, слякотные или снежные, холодные или теплые дни возвращался из школы с новыми синяками там, где их не было тем же утром. Такой была его обыденность. Умные дети умели вылезать из такого дерьма, не доводили до него, сбегали в другие места, окружали себя другими людьми, но только не Чанбин. Он не «умен не по годам». Он просто идиот. И ему это даже нравится. Особенно ему нравилось то, как любимое лицо искажалось отвратительно довольной ухмылкой, втаптывая его лицо в пол мужского туалета на втором этаже, хоть он этого и не мог увидеть, распластавшись на грязной плитке. У Чанбина никогда не было проблем с фантазией. Забирая из рук директора столичной школы грамоту, в которой от руки было прописано «Победитель финального этапа конкурса авторской песни для школьников», он ярко представлял, как в огромном концертном зале, в котором проходило награждение, где-то на заднем ряду Он улыбается и на щеках появляются милые ямочки. Вот только фантазия не имела ничего общего с реальностью. Только с перевернутой с ног на голову. Вся его жалкая жизнь была бы лучшей из всех возможных, но только, как фотография, под фильтром «в негативе». Молодая девочка-терапевт, очевидно только-только выпорхнувшая из медицинского университета, внимательно выслушивала каждый супрематический, многозначный, как «Черный квадрат», сон Чанбина на протяжении целого года, весь его десятый класс. Потом он перестал ходить на приемы. Просто забил болт на все это - надоело, не помогает. Видимо, в меде не учат лечить от любви. Когда мать заметила синяк, который Чанбин по своей неосторожности забыл прикрыть рукавом рубашки, выходя в три часа ночи из комнаты, потому что от последнего кошмара в горле стало суше, чем в Сахаре, у них случился один-единственный, отвратительно неловкий разговор на личные темы. Чанбину не понравилось, и он решил прятать синяки лучше, хотя маму убедил, что разберется сам, «не девчонка же». Да даже если и девчонка, не ее это дело. В тот же день, в школе, к нему подбежал девятиклашка со странным акцентом и красными ушами и заорал на весь коридор, что хочет дружить. Чанбин и сейчас бы не сказал точно, что его тогда подкупило настолько, чтобы он согласился. Наверное, все-таки, это были эти самые красные уши. Может, еще - оленьи глаза, которые от нелепой улыбки превращались в полумесяцы. Больше всего его подкупило то, сколько в этих глазах было жизни. Полная противоположность его пустым орбитам, которые смотрели на него в зеркало всего пару секунд с утра, пока он не отворачивался, не выдерживая негатива, бившего в лицо рикошетом. Через пару дней Чанбин понял, что странный акцент тоже был частью, которая его зацепила. У Него был почти такой же. Может, каплю слабее. Может, из Его губ, он звучал совсем не так невинно и светло. Скорее - жестко, властно. Сексуально. Отвратительно. Эти губы приказали ему встать на колени. Они шевелились так лениво, создавали видимость того, что можно попытаться сбежать в этом замедленном пространстве, когда мозг работает на износ, но то была лишь иллюзия. Чтобы сбежать от Него, Чанбину надо было сбежать от себя. Поэтому, когда Крис запустил руку в его волосы и резко потянул в сторону, чтобы Чанбин не смотрел на него исподлобья, что-то внутри разбилось со звоном нескольких стеклянных шаров с новогодней елки. Ему был неприятен этот вид? Тогда зачем Чанбин все это делал - подчинялся, терпел? Зачем убивал себя по ночам? Зачем любил?