о детстве, театре, одиночестве и танцах

Чанбин читал рэп как бог, одному только его языку поклонялись миллионы фанатов, а в комментариях к его клипам умоляли наступить на шею и перекрыть доступ кислороду, чтобы было на что списать сбивающееся дыхание от его рычащих гласных в ушах. У него были друзья. Ровно столько, сколькими пальцами он обхватывал микрофон, и их ему было более чем достаточно, чтобы иногда поделиться мыслями, забивавшими его голову 24 часа в сутки, семь дней в неделю, но были и вещи, которыми он не делился ни с кем. Одной из таких было его откровенное помешательство на классической музыке. Казалось бы, какой может быть рэп у фрика, фанатеющего по ариям из опер и пронизывающим нотам, вырывавшимся из груди солиста, когда он пел о неразделенной любви и остальных высоких чувствах так, будто от этого зависело что-то более значимое, чем его собственная жизнь. Хип-хоп — не место для нежных фарфоровых мальчиков в строгих костюмах и галстуках-бабочках, ведущих светскую беседу с ценителями высокого искусства об уникальности чьей-то постановки старого, как жизнь человеческая, спектакля о судьбах маленьких людей. Чанбину не место среди зазнаек с миниатюрными биноклями на балконах огромных театральных залов. Его место всегда придержит Чан на тусовке андерграунда в дорогом, но от этого не менее грязном ночном клубе на вечеринке за счет лейбла по случаю выхода его нового сингла. В этом треке Чанбин читал о тачках, ролексах и сексе. Его интонации скакали от властных, поджимающих под себя тела и разумы, до тех, что тихим шепотом соблазняли силой и запретным наслаждением. И в это же время его мысли были далеко, в концертном зале, где молодой и высокий солист смотрел расфокусированным взглядом на одного зрителя и одновременно на всех сразу, обрывал голос на высокой ноте и запрокидывал голову так, что с первого ряда было отчетливо видно подпрыгнувший кадык. Возможно, все размышления Чанбина о его помешательстве всегда приводили к одному и тому же изречению голоса в голове, из-за которого он не пропустил ни одного выступления Хван Хёнджина, местной звезды театра и оперетты, танцовщика и еще черт знает сколько титулов он присвоил себе за пять лет его активной творческой деятельности. Этот голос иногда шутливо предлагал ему «сходить в закулисье», нетерпеливо намекая на что-то противоправное и пакостное, а иногда ныл, выл и кричал на него что есть мочи, чтобы Чанбин наконец решился хоть на какое-нибудь действие. Висеть в небытии, между реальностью и сном, утопая во всем образе этого юноши, державшего его на невидимой цепи, было той еще пыткой. Не иметь достаточно силы воли, чтобы подойти и отдать лично букет фиалок, подняв взгляд на его, до абсурдного правильные, черты лица, вместо того, чтобы передавать его через работников театра, менеджеров и даже руководителя труппы, было так непохоже на Чанбина, которого боялись и обожествляли. Никто не видел его таким, а может, не хотел видеть. То, как он смотрел на фотографии Хвана в полный рост на афише очередного спектакля, проходя мимо по коридорам своей станции метро, говорило громче любых слов: «Его уже не спасти». Сумасшествие — единственное слово, которым можно было описать то, что испытывал Чанбин. Это было чувство, накрывающее с головой. Из-за него взгляд часто становился стеклянным посреди разговора с друзьями, посреди записи новой песни, даже когда они сидели в кафешке через дорогу от его дома с Чаном и Джисоном, которые вытаскивали его подышать свежим воздухом и неизбежно сдавались, когда он тащил их в одно и то же место только для того, чтобы уткнуться в блокнот и писать, писать, писать новые строчки одну за другой. Все, что появлялось в его мыслях в этом состоянии, оказывалось на бумаге в считанные секунды, и, может быть, виной всему был его совершенно невыносимый мелкий почерк, но даже заглядывая через плечо в тексты, бешено прыгающие по страницам, в которых отражалось все, что было у него внутри, никто не видел в Чанбине этого фарфорового мальчика в строгом костюме, с галстуком-бабочкой и глазами беззащитного котенка, когда он вспоминал о причине своего вдохновения. В вагоне метро было столько людей, сколько не бывало ни в один час пик на его памяти. Чанбин зашел как можно глубже в толпу и протиснулся в угол между вертикальным поручнем и створками неиспользуемых дверей в конце вагона. Левый наушник оказался в зарядном чехле до того, как начал давить на нервы повторяющимся писклявым девичьим голосом сигналом о том, что скоро выключится от низкого уровня заряда. Высокочастотный шум ударил по уху, но Чанбин вдохнул поглубже и попытался отвлечься на песню, которая все еще звучала в живом наушнике. Сердце потихоньку подстроилось под ритм бас-гитары и перестало стучать бешено, как зубы друг о друга на морозе. Еще три станции, и он выйдет на улицу, проверит маршрут по карте в телефоне, выругается шепотом, потому что опаздывает, и зашагает по сугробам, срезая путь через парк, хотя по прямой, возможно, дошел бы быстрее. В этот раз он не смог прийти за полчаса до начала спектакля, чтобы передать заранее подготовленный букет, и с этим надо что-то сделать, но сейчас главное — успеть хотя бы к началу. Пропади она пропадом, эта чертова дверь в студию Чана, вместе с кривыми ключами от нее, из-за которых он сейчас ловил губами воздух и пытался дышать не так быстро, потому что легкие уже горели, перегоняя холодный воздух, и не успевали согревать его, выпуская обратно. Он влетел в двери театра, занося с собой вместе морозный ветер с улицы, и охранник на входе поморщился, а потом попросил документы. Через двадцать секунд Чанбин уже сдавал пуховик в гардероб, через еще двадцать — перепрыгивал ступеньки на пути к залу. У боковой лестницы, что вела из зала на сцену, из-за кулис выглядывала длинная прядь черных волос и один любопытный глаз. Как только Чанбин занял свое привычное место прямо по центру первого ряда у сцены, занавес осторожным движением вернули в исходное положение. Он успел ровно к началу. В этот раз труппа разыгрывала «Ромео и Джульетту», и, как и во всех предыдущих постановках, будь это прогрессивный взгляд режиссера, внушительно небольшой средний возраст актеров или что-то еще, Чанбин ловил себя на мысли о том, что пришел не только ради того, чтобы увидеть знакомое лицо и метафорически поплакать в подушку после. В этой версии все женские роли, вообще все роли, играли только мужчины. Чанбин когда-то слышал о таком приеме, вроде, это напоминало что-то японское, но все же он сильно недотягивал в своих познаниях до основной массы зрителей, окружавших его в забитом под завязку зале. Леди Капулетти, как оказалось, выкинули напрочь из постановки, а вместе с этим и возможность узнать в первой же сцене, кому досталась роль Джульетты. Почему-то Чанбина это интересовало даже больше, чем то, как мастерски обыграны были остальные персонажи. Без матушки еще можно было отыграться, но какой может быть Ромео без Джульетты? На этой мысли Чанбина прервал резко потухший свет, а потом в самом дальнем конце сцены, по центру у самого занавеса прожектор голубоватым оттенком засветил тонкую фигуру молодого актера, облаченного в пышное старомодное одеяние на манер герцога из времен шекспировской трагедии. «О ночь любви, раскинь свой тёмный полог, Чтоб укрывающиеся могли Тайком переглянуться и Ромео Вошёл ко мне неслышим и незрим. Ведь любящие видят всё при свете Волненьем загорающихся лиц.» Черт возьми, Джульетту играл Хёнджин. Чанбин контролировал свое вечно скупое на выражения лицо, но глаза выдали бы его с потрохами, не будь в зале кромешной тьмы. Хван делал медленный шаг к краю сцены, затем еще один, и с каждым глухим стуком ботинок о деревянный пол Чанбин отчетливо ощущал, как где-то внутри него все глубже пускала корни темнота, что плескалась в глазах, испепелявших всех в этом зале и одновременно только его одного. Этот вечный расфокусированный взгляд заставлял Чанбина представлять каждый раз, что случилось бы с его сердцем, если бы он сфокусировался на его собственных глазах. Вероятно, разрыв.