От Миши кругом голова

— Нафига мы приперлись в деревню зимой, че тут делать? — Горшок экспрессивно махал замерзшими руками, то ли пытаясь их так согреть, то ли считая, что эти жесты передадут все его недовольство. Вот всегда в голове куча мыслей, а как дело доходит до того, чтобы их выразить, он замирает, словно испуганное животное, притворяющееся мертвым, хмурится, а потом аккомпанирует взмахами кисти под "типа" или  " понимаешь, да?" А у Андрея получалось каким-то чудом находить слова расплывчатым кружащимся мыслям. Да и вообще он и не требовал от Михи разъяснений: каким-то образом догадывался сам до того, что жужжало зудящим ступором, и часто объяснял Горшку, что тот пытается сказать. И тогда плотный туман в голове рассеивался, и Горшок с жаром кивал, радуясь найденным словам, как кладу, как потерянной вещи, местонахождение которой всегда известно матери. —Я понимаю типа летом, в футбик игрануть или искупаться там... А щас че тут, е-мое, мерзнуть? — Я знаю, чем здесь можно заняться. Ребята шли, потрескивая снегом, звонким от мороза. — Вот! — Андрей раскинул руки и поднял подмерзшее лицо, покрывшееся красными, как густое клубничное варенье, мазками, отпечатками холода, к свободному небу, кружась от восторга. — И нафига мы приперлись к этому болоту? — Горшок безэмоционально шмыгнул носом, плавая взглядом по режуще-белому пейзажу. — Тут слой льда толстый, я проверял, можно кататься, здорово ведь! — Князев зацепился за рукав Миши, потягивая за собой. — Без коньков? — Можно и без них, тут скользко. Горшенев робко проскользил по льду, осторожно шаркал за Андреем. Снег накрывал тощие скрюченные деревья, прикрывал их уродливую наготу, словно охающая бабушка платком скрывает непотребный вид внучки, опьяненной свободой молодости. На худосочные стволы словно был нанизан пух, такой воздушный на фоне угловатых веток, свежий. На бледном пыльном небе едкая желтизна прорезала пастельные сонные тона, распыленный розовый и голубой, а наливное искрящееся солнце вертелось в густом бледном киселе. И можно было не бояться смотреть на его гордый медовый свет: оно не слепило и не выжигало глаза. На бело-серой пуховой шубе снега прыгали лучи, теплыми брызгами скакали по равнодушно холодной, пресной плоти, игрались. Куча снежинок, будто рассыпанных блесток, переливалась, как раздробленное стекло миллионами растертых пылинок отражает свет. Андрей чувствовал, что живет. Вдыхает растекающееся мятной свежестью ледяное дыхание воздуха,  ощущает разъедающее холодом горло, коленки. Замерзшие руки совсем не согревались в прохладе кармана. — Догоняй, трусишка! — обернулся виновник мероприятия к опасливо прощупывающему ботинками лед Мише. — Да я не трусишка, е-мое! Горшок торопливо подъехал к Князеву, но не удержался и повалился, успев заскрезти пальцами по куртке друга, таща за собой. Андрей впечалался в Мишу, и тот разрезал тишину хриплым выдохом. Пар полился из его рта. Их лица были так близко, что светловолосый ощутил, как запретное, неправильное чувство загородило, затмило привычный, обыденный ход мыслей проблеском странного иррационального влечения. Опухоль нездоровой тяги, которую нужно вырезать, искоренить. Неспешное дыхание отставало от марша сердца, входя в диссонанс с внутренним темпом насоса,  потревоженного сказочно-таинствиным чувством, сладостным открытием, словно ребенок узнал о великолепии пестрых разноцветных полосок удивительной радуги, короны величественного неба, разноцветных, как фантики от конфет, дуг на привычной пресности голубого полотна. — Че ты разлегся на мне, е-мое! — Держись за мою руку. — предолжил Андрей, отряхнув брюки от пыли снега, облепившего одежду. —  Иди ты. — буркнул Миша, но после того, как снова чуть не перевернулся, грубо схватился за протянутую кисть. Прохладная ладонь Князева градиентом переходила в ледяные пальцы. Шаловливо ощупывая чужую руку, Горшок нырнул под рукав,  прижимаясь к пульсирующей  на теплом запястье вене. Внутри торопились потоки горячей крови, кружа по телу, гоняя кислород. Горячая, пламенная, жгучая кровь на контрасте с покусываниями мороза казалась такой соблазнительной, что захотелось прижаться к другу, забирая его тепло, высасывая, как вампир. Близко. Тепло. Андрей сочно засмеялся. В голове барахтались какие-то неправильные мысли. Хотелось вытряхнуть их, как вытряхивал снег, но они облепили сознание, будто одежда мокрое тело, прилипли, словно жвачка на волосы. Мазолистые пальцы на его тонкой коже только стимулировали пугающие импульсы, умножая грубым касанием пошлое, как дешевая аляпистая фурнитура на сумке, как едко-яркая помада на складчатом лице пропитанной дымом продавщицы влечение. Он пытался его задушить, затенить, запихнуть подальше, но оно сочилось, не давая покоя. Щекотка бьющегося раскаленного сгустка чувств в груди тревожила, словно жесткими щетинками, слипшимися и затвердевшими от засохшей на них краски, шарили внутри. — Е-мое, че застыл? — Миха проскользил ближе, требовательно заглядывая в рассеянное лицо, словно заляпанное красной краской. Так близко. Андрей заметил увязшие в длинных ресницах снежинки, пойманные и покачивающиеся, приводимые в движение, когда Горшенев моргал. Впадинки подмятой плоти на обкусанных губах, обветренных, словно посыпанных  преломляющими свет кристалликами сахара, песчинками-призмочками. Он следил за влажным бликом на нервно облизанных губах ярко-кирпичного цвета, насыщенностью отпечатывающихся в сознании, пытаясь найти опору в пространстве. Шаткость его мыслей тревожила парня, пытающего сгладить, отретушировать яркий всплеск неправильных чувств в сапфировом спокойствии глаз. Глубокий ультрамариновый занавес прервал веселье ребят, и они заторопились в теплоту уютного домика, где бабушка Андрея встречала их новорожденными пухлыми пирожками с глянцевыми пропекшимися бочками и светлыми брюшками. — Совсем продрогли! — качала головой старушка, смотря, как внук обнимает потрясывающимися пальцами горячую кружку, как краснота облепила его костяшки. — Так, потом марш в баню, я сильно затопила, вам, молодым, в самый раз! — Она прошаркала в комнату, а после появилась, прижимая два полотенца. Дым выплывал из трубы ветхой бани, как из плотной сигары. Парни трусцой добежали до деревянного строения. Князев робко стягивал с себя одежду,  косясь на спину Михи, на бьющиеся о кожу лопатки, тонкую упругую мраморную кожу, натянутую на одни кости. Совсем мальчишеские тела, слепленные угловато и неловко. Ребятам неуютно было обнажать свою детскую неуклюжесть, резкие ломаные линии, отсутствие мышц. Им хотелось побыстрее повзрослеть и овладеть более мужественными торсами, да хоть пивными животами, говорящими об их независимости и уверенности. Горшок сидел на раскаленном полке, болтая ногами. На торчащих чашечках колен был распылен кремово-розовый цвет, грубый поцелуй мороза. Князев осторожно подбавил жару, горячий поток воздуха обвил его щуплое тело и он, не удержавшись, присел, отвернувшись от яростного удара пара, и Миша захохотал. — Не смешно! Обжигающий вихрь дошел и до брюнета, и он укрылся руками, пытаясь защитить бисквитную чуткую кожу, но воздух просачивался сквозь сомнительный барьер. Андрей сел рядом, скользя взглядом по чистой дуге нижней челюсти Горшенева, выдающей его юность. Едва намечающаяся мужественность в детских телах, новорожденная хрипота, дребезжание прорывающейся  твердости голоса. Михе хотелось захватить все прелести взросления, выглядеть старше, но его лицо все еще разбалтывало тайну его детского сложения: округлость наливных щек предательски щеголяла пышностью, делая даже взгляд вороньего цвета глаз в момент серьезности каким-то наивно-мечтательным. Он желал, чтобы персиковый пушок его щек обратился скорее в грубую смоль щетины. Ему неловко было обнажать еще не созревшее тело, мягкость воскового цвета кожи, а Андрей тайком любовался открывшеся нежности музыканта, откровенности мальчишеской угловатости, набивая память наготой Горшка. Князев приволок матрас, настолько пропитанный пылью, что, плюхнись он туда, всю комнату заполнит серое облако. Миша недоверчиво покосился на притащенное. — Лучше со мной ложись. — похлопал по кровати, извлекая из ржавых пружин недовольный визг. — Мы вдвоем поместимся. — Ты уверен? — Да. Е-мое, ну мы же не пидоры в конце концов! Горшок случайно мазнул ногой о его ногу, но сразу отдернул, и липкий холод лизнул его плоть. Гладкая кожа все еще помнила случайное столкновение с кожей друга. Уснув,  Миша вольно приобнял Андрея, не осознавая этого, а тот всматривался в спокойное лицо, не охваченное ни одной выразительной эмоцией, следил за еле заметными движениями глаз под веками. Князев, не удержавшись, присонил пльцы к еще не остывшему после бани лицу, взял в чашу ладони щеку Горшка, сумрачно провел большим пальцем по глазу, чувствуя, как перекатывается под кожей яблоко глаза. Только это мог позволить себе Андрей...