От Миши кругом голова

Голос препода походит больше на размеренную колыбельную, фоновый шум, из которого невозможно выловить осмысленные фразы. Взмах голоса, акцент на определенном слове, так и оставшимся единственным посреди зудящего монотонного гула. Андрей равнодушно выводит на помятом огрызке, совсем не похожем на гордый лист бумаги с царственной осанкой, очередную карикатуру. Безыдейность наброска не смущает Горшка, довольно лыбящегося и тычущего острым локтем в его ребра. — Че ты тухлый такой, е-мое? — Достала эта зима. Ни солнца, ни настроения. — сонно протянул Князев, лениво прыгая взглядом по расплывающимся рядам парт, одинаковых, бездумных копий друг друга. — Вдохновения, значит, нет? — Ага... Андрей бесцельно, наивно ожидает Мишу, который, очевидно, прогуливает пары и не собирается приходить. От этого становится еще тоскливее. Князь вольно водит ручкой по полям тетради, просто чтобы отвлечься от нудной лекции. Монотонные движения погружают в состояние потока, в котором обычно творилось, мысли кружили в голове, как бумажки по ветру, но сегодня не прет, совсем непривычно без иногда такого непредсказуемого Горшенева, который своим поведением, голосом, да просто присутствием питал, скрашивал земную серость будней своей горячностью. Это было так обыденно, что Андрей не придавал этому особого значения, так ментально сросшись с другом, что от разъединения болезненно пусто на душе. Он и не представлял, насколько Миха преображает его рутину. День без него — проплешина в душе, карьер, эхом отражающий скуку заурядного бытия, словно звуковые волны. Зудящая пустота, вмятина в душе. Бесцельно царапает листок, кружит ручкой по бумаге, концентрируя чернила в одном месте, что кажется, они просочатся дальше, испачкают всю тетрадь, или перегруженная бумага лопнет. Неразборчивые узоры — лишь бы не поднимать взгляда. Тесная рутина. Тощие лучи солнца, ослабшие после рабочего летнего сезона лениво и скупо мазали лимонным цветом грубые своей приземленностью предметы аудитории. Душно от бормотания неумолкающего безликого голоса, будто все книги библиотеки давят. Наконец-то Андрей выпутался из учебного дня, вывалился из училища, и затекшее от скуки лицо защекотал мороз. Он краем глаза подметил разболтанную походку, угадав по ней Миху, а чернота в его улыбке приятно разбавляла бесконечную белизну облепившего дороги снега. — Ты где был? — Да так, по делам мотался. Слышь, ты помнишь, что вчера говорил... это... ну типа зима и вдохновения нет, солнца там? — Ну, да, кажется... А что? —  задумался Князев, после атаки скучных лекций не понимая, к чему клонит Горшок. — А вот! — Миша выкинул вперед спрятанную руку, сжимая что-то в кулаке, — Почти солнце. — указательный палец робко отступил, и неприлично едкий оранжевый въелся в глаза, разъедая, словно щиплющий шампунь, чуть ли не заставляя щуриться от яркости. Пестрота цвета, щеголявшего своей сочностью, выделялась на бесконечной преувеличенной белизне снега, словно павлин среди других птиц. Остальные пальцы, не  выдержав, отскакивают, и на откровенно распластавшейся ладони искрится мармеладный ломтик апельсина. — Так вот почему... Где ты... Не стоило... Миша резво высвободил другой рукой из кармана банку "Апельсиновых и лимонных долек", запихнул ее в руку недоумевающего Андрея. Горшка позабавило переливающееся на лице друга смущение, и он с неловкой нежностью сунул лакомство в его чуть приоткрытый от удивления рот, заставляя зажать его губами. Князев поморщился от ядреной сладости, будто испуганный ребенок, ожидающий удара, и резво вынул мармелад. — Давай ко мне, с чаем покушаем, все равно дома никого. — Погнали, че? Миша следил за торопливыми движениями Андрея, походившего на вертлявую от бесконечных хлопот хозяюшку, фартук которой то и дело взлетает от спешных движений, когда он готовил чай. Ребята со шмыгающим звуком всасывали напиток, приятно греющий через стекло кружки их подмерзшие пальцы, однотонная заливка которых была потревожена розовым туманом на костяшках, и нерешительно смотрели на баночку со сладостями, такими редкими гостями на столе советского человека. Когда они смаковали конфеты в последний раз? Андрей четко помнил, как в детстве прыгал по квартире от предвкушения новогодних гостинцев, как растягивал их месяцами. — Ну че, е-мое, ешь давай, я же нашел их не для того, чтобы ты пялился, понимаешь, да? Князь запустил слегка подрагивающие то ли от въевшегося приставучего холода, принесенного впитанным в тело в квартиру, то ли от волнения. Он сначала сминал дольку губами, оценивая, как ревизор, упругость мармелада. Поверхность сладости липко, словно босиком ходишь по кафелю, на котором высох пролитый сок, притягивала губы, и он требовательно вытянул руку с угощением, уткнулся ею в Мишин рот, побуждая облизать. Горшок удивленно ощупал взглядом лицо Андрея, но принял дольку и проехался влажным языком, врезаясь в крупинки сахара и подцепляя их, утягивая в рот. Наконец, насытившисть поддразнивающей игрой, тщательно сметя с бликующего кусочка пылинки сахарного песка, Князев надкусил. Пестрящая грубость и резкость острого вкуса была сравнима громкостью с рок концертом, сладость ударила выжигающим искрящимся вулканом приторности. Игра шального едкого вкуса на отвыкшем от насыщенности, пряности еды языке своей елейностью то ли ласкала, то ли палила. Преломляющиеся крошки сахара, словно иней прилипшие к губам Андрея, маняще переливались, и Миша выловил из языком, смакуя резкую сладость, а потом поймал губы Князева, крепко прислонился своими, тоже душисто насахаренными, начиненными жгучей медовостью. Лопнувшие от перегрузки вкусовые рецепторы ныли. Приятная терпкость губ выделялась в сладком безумии, и хотелось туда, в Мишу, хотелось опробовать его густой вкус, напиться им, перекрывая шум приторности. Слова — щуплые попытки передать галактическую разнообразную коллекцию эмоций Андрея. Меню чувств, словно в кричащем статусностью и дороговизной ресторане, осадило его грудь, билось внутри, как запутавшийся в одеяле ребенок. Князев ощутил, как его мысли переплетаются с мишиными, текут через них, притягиваются, словно наэлектризованные. Он прислушивался к неподвижности их обнявшихся душ, будто закристаллизованных, отлитых в бронзу, бесконечно близких в непроглядной однотонности нескончаемой вселенной. " Мыслим, как единый организм". Подростки беззаконно перекидывали мармелад изо рта в рот, ловко подхватывали языками и вручали друг другу, будто отбивали мяч, так увлекшись своей придуманной игрой, что полностью разорили банку. Андрей, не отделяясь от обнимающих рук, прошептал: "Спасибо, что в январе подарил мне июль".