От Миши кругом голова

Шарящие в голове мысли все кружились, бились о стенки черепной коробки, отскакивали обратно и продолжали метаться, словно нектар в воде, застревали в сознании, как мясо в зубах. Андрей смотрел в потолок, или не смотрел: в непроглядной темноте непонятно было, открыты его глаза или нет. Слишком любопытный тощий луч света прорвался в комнату через стражников-штор, ощупывал стену, сверлил ее, и взгляд разраженно впивался в незваного гостя. Князев снова прокручивал в голове случайные, небрежные касания Миши, их сталкивающиеся взгляды, по памяти пытаясь расследовать истинные чувства друга к нему. Тщательный анализ, перепроводимый каждую ночь, кричал, что Горшок не потревожен никакими чувствами, переступающими дружбу, и Андрей отлично это понимал, но все равно продолжал исследовать воспоминания, пытаясь найти неосторожно оставленные улики. Он поддерживал существование надежды, давно попавшей в кому, так часто перелистывая страницы книги воспоминаний, что они превратились в порошок. Часть мозга осознавала и объясняла, что это ложные иллюзии, пока другая грубо вытесняла ее учительское рвение втолковать истину, превращала в фоновый шум, но та все убеждала, что их случайно врезавшиеся пальцы — просто небольшая авария. Князев осторожно, чтобы не наступить на разбросанные вещи, пресмыкающиеся у ног, распластавшиеся на полу, будто пьяные, прокрался к столу и, разведывая оттопыренными пальцами поверхность, распознал на ощупь лампу. Глухой щелчок разогнал сгущающуюся тревогу, а теплый свет распугал темноту. Чтож, раз уж у него бессонница, можно что-то поделать: всяко лучше, чем быть избитым цепкими мыслями, которые не отдерешь, как скотч от бумаги. Хотелось нарисовать Миху, но не карикатурного, как он обычно делал, веселя друга, а более академичного, чтобы передать всю его красоту, убиваемую упрощенными, гипертрафированными линиями его набросков. Армия канцелярских принадлежностей сначала строгими рядами смирно стояла, но, узнав, что командир глубоко погрузился в процесс, неорганизованные художественные материалы растеклись по поверхности. Проворные карандаши, собравшись кучкой, решились на предательство родины, резво пытались пересечь границы стола, но парень проворно воздвиг нерушимую стену из ладони, после чего твердым жестом отправил дезертиров  в ссылку в глубь стола, где повсюду валялись внутренности распотрошенного ластика: Андрей все не мог нарисовать пропорциональные глаза, злоупотребляя каторжными работами, запрягая несчастную стерку, отчего слезала сахарного цвета эмаль с листа, терпящего нескончаемые побои, и натертое углубление синяком разлеглось на чистой коже бумаги. Когда набросок был завершен, Князев оголил кюветы акварели, цвета которой по краям трансформировались, перевоплащались из-за неосторожного попадания соседних цветов. От частого использования ранее плоская поверхность пластинок стала впалой. Парень обмакнул проворную кисточку и зашарил ею по краске, впитывая, унося с собой пигмент, натирая дырку еще сильнее, будто рабочий, выкапывающий яму. Андрей твердой рукой накладывал акварель, боясь переборщить с водой, аккуратно, чтобы цвета не сцепились друг с другом, превращаясь в переливающуюся лужу бензина. Он не сразу осмелился взяться за краску: карандашная зарисовка неплохо смотрелась, а испортить было страшно. Горшок потрескивал рассыпчатым, зыбким снегом, спеша к другу, который снова забыл об их встрече. Наверное, опять увлекся написанием текстов, отчего не спал. Миша нетерпеливо постучал в дверь. Ему открыла мать Андрея, спешно накинувшая халат. Она с шуршаньем тапочек посторонилась, пропуская гостя в дом. Андрей спал за столом, окруженный карандашами, красками и кисточками. Горшок зашагал к другу, но его нога запуталась в брошенных штанах, овивших икры парня, и он чуть не упал, грохотом будя соседей. Спящее лицо Андрея было еще спокойнее, чем обычно, что казалось Мише невозможным. Он нагнулся к его лицу, с грешным наслаждением разглядывая сонно, еле заметно подрагивающие прозрачные ресницы. Горшок смог рассмотреть неуверенно выступающие лазурные ленты тощих вен на прикрытых веках, покрывалом  скрывающих искристо-голубые глаза. Так близко, что дыхание Князева распылялось на его подборотке зудящей прохладой. Парень прислонился щекой к столу, смотря на мир под тем же углом, что и Андрей, если бы открыл глаза. Медленно подплывал к его лицу, пока не врезался  в прохладоный купол носа Князя, любуясь безмятежным лицом. Горшенев осторожно взял его руку в свою ладонь, и большой палец забегал по холмикам костяшек, проваливаясь в ямки и взбираясь вновь, словно велосипед ехал по неровной проселочной дороге. Приближающийся шелест испугал Мишу, и он откинул кисть Андрея, словно брезгливо отряхнул ползущего по телу паука. — Ох, он еще спит. Можешь пока в зале посидеть. — шепотом предложила женщина под визгливый скрип двери, морщась от шума, покушающегося на сон ее сына, словно грозя хилыми ощипанными бровями высокому звуку. — Да я тут побуду, пока посмотрю, че он написал. — Хорошо тогда. — тот же вскрик выпроводил ее осторожно всунувшуюся в щель голову. По-хозяйски взяв отдыхающую рядом тетрадь, он увяз в гибком матрасе кровати. Перелистывая знакомые страницы, он искал то, что виновато в лиловых проступающих мешках под глазами Князева, вторгшихся сиреневыми пятнами в светло-ореховую кожу, над чем безмолвной ночью трудился Адрей. Вместо красивого почерка его ощупывал взгляд темных глаз, и Миша удивился. Из его портрета вытекала нежность, как вытекает растаявшее мороженое из вафельного, промокшего стаканчика. Горшок читал в тонких аккуратных линиях, в ровной заливке краски какие-то мучительно-теплые чувства. Горшенев прокрался к Князеву, приманенный его волосами, мягкостью напоминающими тополиный пух, светлыми и словно подсвечивающимися. Он уже хотел утопить в них  растопыренную руку, но пробные движения затекшего тела Андрея заставили его спрятать свою кисть. Художник оголил глаза, осколки чистого неба, и взгляд его был удивительно ясен даже спросонья. — Мих? — Андрей распахнул глаза, не желая заслонять веками фигуру друга, желая видеть того в максимально возможном формате, — Ты чего тут делаешь? — парень выпрямился, гремя костями, ткань его лба слегка смялась, обнажая недовольство затекшими мышцами. На щеке, словно на поддатливом тесте, остался плоский след от стола, прижимающегося к нему ночью.  Брюнет позавидовал такому близкому контакту, желая снести барьер допустимого для друзей расстояния, мазолистыми от игры на гитаре пальцами, грубыми, как застиранная ткань, проскользить по манящему углублению, но это может произойти лишь в его мутных снах: слишком подозрительно. — Е-мое, ты че, забыл, что мы договаривались пойти гулять, спящий красавец? — последнюю фразу Горшок сказал как-то любовно, проводив ее в воздух резким подъемом уголков губ, сгибая прямую линюю рта в дугу, словно проволоку. Засмущавшись своих слов, Миша увернулся взглядом от взгляда Князя, ударившись им в окно, в которое стучал пыльный  рассвет. — Собирайся давай, погнали, еще за пивом надо заскочить. — отняв небольшой кусок спокойствия у медленно плывущего солнца, лениво ковылявшего на свой пост, не спешащего на работу, как делали миллиарды людей под его присмотром, он снова взглянул на друга. На его ресницах еще не растаяли запутавшиеся снежинки, напоминающие кокосовую стружку. Андрей покраснел, словно его щеки раскрасили детским розовым мелком, крошащимся, мажущим руки, пахнущим беззаботностью. Он впился, вцепился взглядом в глаза Горшка, пытаясь выхватить секундный кадр сгущающегося любовного блеска, но его уже унесло течением времени, сдуло, когда заговорил об алкоголе. Намеки на что-то трепетное раскрошились и развеялись, лишь редкие пылинки скользнули в уголки, забились там, и тряпка, подтирающая неразрешенные чувства, не пролезала туда. В тот момент Миша был так близок к тому, чтобы снести их дружбу и построить что-то большее, но он выбросил заветный ключ, грея себя перед сном догадкой, что тот рисунок был не просто практикой, забавой, не зная, что его слова чернилами впитались в лист памяти Андрея, и он все благоговейно вглядывался в это оставленное пятно, крутя его так и сяк, бережно храня, словно желанный автограф от кумира, что он втайне радует себя его случайно оброненным, необдуманным, небрежно-ласковым "Спящий красавец".