Слабости

Если перелом не пришёлся бы ровно на колено, Эдвард мог бы согнуть ногу и тем самым избавить себя от большей боли. Но это не вариант, так что он вынужден был шаркать с натужным лицом, будто многопудовыми ботинками по земле, зачёрпывая песок и сбивая полированные носки. Тяжело опираясь плечом об каменную стену, он стучит лотком лопаты в дверь, и контакт металла с металлом разносит гулкий, дребезжащий звук. Снова взяться за свой импровизированный костыль, выпрямить и разгладить рубашку, затянуть галстук потуже, бойко сдвинуть котёлок на затылок. Достаточно того, что Джонатан увидит весь ужас его ран, но ни при каких обстоятельствах он не будет выглядеть так же растрёпанно, как уличная псина. Так что когда д-р Крейн открывает дверь в своё логово, его глаза с ног до головы оглядывают Загадочника, такого же безукоризненно изящного и опрятного, как и всегда. Хоть и с грязной лопатой, да неестественно вывернутой ногой. - Добрый вечер, доктор. - в голосе Эдварда звучит самоуверенное нахальство, но где-то с ним граничит искренняя радость. Боль в ногах влияет мало или вообще не влияет на его улыбку и приветливый тон. Джонатан снова смотрит на Нигму. Его рот закрыт хирургической маской, и он держит руки, обтянутые латексом, пальцами вверх, как хирург. Дверь была механической, открывающейся не поворотом ручки, а нажатием кнопки, которая всё ещё оставалась придавлена до упора чужим локтем. Эдварда слегка нервирует то, как Джонатан одет - будто бы медик, а будто бы на карнавал - маска на лице абстрагировала его и без того скупые эмоции. Он ощущал, что "работа" Джонатана по своей сути грязная, по сути - эмоциональная. Он не имеет права таким быть таким чистым. Однако Эдди замечает, что ботинки Крейна облеплены грязью. Это маленькое наблюдение действует на Загадочника так, как на войско - гордо реющий в пылу сражения флаг. Он сразу выпрямляет спину и продолжает ухмыляться как чеширский кот. Джонатан вздыхает, Джонатан удаляется вглубь склада, к столу, к химическим наборам, к объекту своей страсти в жажде чужих страданий. Он рылся в чужой голове как в кишках какой-нибудь ножом распоротой форели. Эдвард воспринимает это как немое приглашение. Вокруг него множество бумаги и документов, подписанных и нет, разбросанных по комнате или сложенных в ровную стопочку, на скотч приклеенных к стене плёнок. Агония загоняет под кожу свои колючки. - Джонатан, - зовёт он, а рука на черенке лопаты уже белеет. - В твоё столь очаровательное местожительство я пришёл не для того, чтобы оценить дизайн интерьера. Джонатан не подаёт никаких намёков на того, что слышит его. - И не для задушевной беседы. У меня была встреча с нам обоим известной Мышью, и я повредил ногу. Среди моих союзников найдутся врачи, но я ни с кем не могу связаться.. Мне нужна помощь, чтобы добраться до своего офиса. - он делает паузу и всё ещё ждёт ответа. Доктор Крейн не удостоил его вниманием, даже бровью не повел — просто наконец оторвался от своей напряжённой работы,застыл. - Джонатан, - раздражение пробирается в его голос, прежде чем он успевает его подавить, но доктор Крейн наконец оборачивается на него. - Я не прошу милостыни, доктор, - Эдвард говорит быстро, но как величественный маг, который заставил исчезнуть всё то, что он униженно бормотал до, словно бы расколдовался ото всех нежелательных эмоций, то и дело вмешивающихся в разговор. - Я дам тебе что-то взамен. Вроде бесценного знания, если дело идёт о твоих планах, расстановке ловушек или о диверсии. Я могу взломать систему безопасности. У меня чертёжные таланты. - его голос заманчиво звучал сейчас, намекая на щедрость. Джонатан отвечает молчанием. Эдвард ждёт, изнывая от нетерпения, потому что боль просачивается сквозь нервы каждый раз, когда он перестаёт говорить, перестаёт превозносить свои таланты. Невозможно сосредоточиться обратно. Он шёл сюда с этой травмой, и стоять теперь, опираясь на сломанную ногу... Чем больше Джонатан молчит, тем унылее и нетерпеливее становится Эдвард: - Или, если тебе не дано оценить мою помощь как положено, могу предложить де... - Почему ты ведёшь себя так, словно ты вообще что-то интересное для торгов? Джонатан говорит, и слова его звучат сухо, как лестница, по которой впервые за несколько лет решил пройтись кто-то. И смех у него какой-то подземный, словно эхо со дна старого колодца. Он медленно снимает свои латексные перчатки - палец за пальцем. Эдвард колеблется. - Я имею в виду то, что я полезен, Джонатан. Не незаменим, но могу пригодиться. - А разве я говорил что-то против? Просто ты так это выставил... - Джонатан поджимает губы и цедит это сквозь зубы. Как можно вежливо объяснить человеку: "Ты лабораторная крыса, и я собираюсь под завязку накачать тебя наркотиками, чтобы ты бегал по маленькому лабиринту, ради моего развлечения? Ты - научный образец, как и всё, что живёт в этом помойном, маленьком городишке. Я собираюсь попользоваться тобой и вышвырнуть прочь. Но сначала ты у меня покричишь?" - в конце концов он решает, что некоторые вещи, как бы близко они не были к правде, будут только мешать его профессиональной этике: - У тебя есть много достоинств, Эдди. Но ни одно из них не пригодится в этих переговорах. Эдвард пытается переварить это, но всё тонет в море страданий и мук. Он не может больше стоять на ногах, ему необходимо лечь. Ему нужен врач. Он выпускает из виду половину того, что сказал Крейн и пытается догадаться до остального: - Что за вещь можно взять, без бартера? Эдди сам не знает ответа. - Что это - украл её, а продать не можешь? Пока Эдвард ломает голову, Джонатан приближается к нему неспешными, вкрадчивыми шагами. Кладёт руку на рукоять лопаты, которая служит Эдди импровизированным костылём. Джонатан физически слаб, но когда он резким движением вырывает из-под него опору, Эдди не может даже сопротивляться - падает, сломанным бедром об пол. Он кричит, а Крейн наслаждается криком и хаосом в чужих глазах. Он опускается, придавливая молодого человека к полу. - Думаешь, что умён. - он не смеётся, но фраза его и без этого окрашена в издевательский оттенок. - Ты думаешь это, потому что можешь вертеть словами, язвить и ещё по всякому выражать свой блестящий ум, думая, что это действительно что-то ценное. Ты дурачишь других людей. Но я знаю, что ты - просто самовлюблённый человек. Он сплёвывает, и маска его хладнокровия трескается, как тонкий лёд по весне. Эдвард мысленно загораживается - и от пульсирующий крови в ушах, и от беснующейся агонии в ноге. - Ты просто жаждешь внимания. Хочешь комплиментов? Я уверен, ты постоянно рассказываешь психиатрам - и о своей матери, которая никогда тебя не обнимала, и об отце... Удар застал Джонатана врасплох. Позволил себе наклониться слишком близко, переборщил с самодовольством, за что и поплатился - окровавленным носом. - Единственное лекарство для таких, как ты - лоботомия. Он выплёвывает это с отвращением, ища, куда бы поудобнее устроить затёкшее колено, невзначай давит им на место перелома. Эдвард выгибается дугой, хватая ртом воздух. Его лёгкие будто бы превратились в два целлофановых, наполненных воздухом пакета - пока они не лопнут, крику из них не вырваться. - Однако, я не лгал, когда говорил, что ты можешь быть полезен. Демонстративно шуршит упаковкой, не спеша доставать шприц. Пальцы на полсантиметра выдавливают иглу - блестящую и острую. Джонатан отодвигается, чтобы разум Эдварда, словно каждый раз зажимаемый в трещине переломанной кости, отдохнул. Эдвард возвращается оттуда, где в боли тонешь, как в воде, а далёкий блеск иглы кажется вспышкой атомного взрыва. - А теперь, Эдвард, я собираюсь кое-что взять. Ничего из предложенного тобой мне не нравится, так что я возьму то, что хочу - хорошо? Джонатан говорит в вполголоса. Эдвард мигает. Это единственное, что он может сделать. Он не хочет даже думать о том, что может увидеть, что он может сказать, если Крейн даст ему дозу. Он знает только то, что загадывал больше никогда не слышать голос отца снова, но если токсин действительно будет введён, наперерез всем планам... Ему отчаянно хочется закричать. Он не может, и на этот раз не потому что лёгкие требуют один только вдох, ещё раз вдох, а выдох он сделать не может. Это из-за страха. Его голос, когда он говорит, хриплый и решительно менее энергичный, чем раньше, но он упрямо улыбается, упрямо смотрит в упор. - Р... Разгадай меня. Я г... го.. в-ворю без языка, я... - Делай, что я говорю, Эдвард или я введу тебе такую дозу, что ты сойдёшь с ума менее чем за секунды.- категорически отрезал Джонатан, оттягивая поршень шприца, наполняя его зелёной, тягучей и густой жидкостью. Он нежно постукивает иглой по столу, отряхивая лишние капли токсина, придирчиво подносит к свету - проверяя, нет ли пузырьков воздуха. Кладёт на землю, чтобы проверить что-то в карманах. Глаза Эдварда бегают из стороны в сторону. Игла. У него столько загадок о швейных иглах, но ни одной - о медицинских. "В свой утробе я держу.... жизнь..." Или всё таки смерть? Всё вместе. - И жизнь, и смерть. Удовольствие и страдание. Одно - результат другого. - Доктор Крейн закатывает рукав его рубашки, будто школьная медсестра, протирает спиртом. Ему не понадобится жгут, чтобы найти нужную вену. - Доктор Крейн! - умоляет он, надеясь, что обращение по должности слегка отрезвит мужчину. - Ради Бога! - Будешь ли ты делать то, что я прикажу? - Ты отведёшь меня к доктору? - Будешь ли ты делать то, что я прикажу, Эдвард? - Эдвард колеблется, и Джонатан поднимает шприц. - ДА! Хорошо! Просто... Просто положи это подальше от меня. - Боишься ли ты иглы, Эдвард? - в его голосе оттенки безудержного веселья, и он кладёт шприц на место, перехватывая Эдварда за рукав. Тот прижимает руки к груди, словно смертельно раненный. - Нет! - он ненавидит себя за то, как по-детски это звучит, за то, что он позволил себе так раскиснуть, а Джонатана это только забавляет. Он уже выдернул его заправленную в брюки рубашку, про себя отметив материал - дорогой, дороже, чем казалось на вид. Дёргает застёжки с такой силой, что пуговицы просто рассыпаются - как попкорн с неприкрытой сковородки. Вверх, следующий на очереди - галстук, который он, обернув вокруг шеи, сначала просто дёргает, а лишь затем - отбрасывает прочь. Технически, Эдвард не должен быть голым. Но Джонатан видел, как вертится он перед стеклом камеры, восхищаясь собой, видел и то, как бережно он обращается со своим оранжевым комбинезоном, будто бы это его воскресный костюм на выход. Он видел, как Эдвард прихорашивается, экзотической птицей. И если извращённое удовольствие Эдварда состоит в том, чтобы одеваться со вкусом и быть предельно аккуратным... То Джонатану нравится растаптывать его опрятность, порядок и солидность. Эдвард непонимающе смотрит, но из-за боли, терроризирующей ногу, в его ум приходят только короткие, обрывистые мысли - как сигналы SOS на неисправный радиоприёмник. Теперь, когда рубашка распахнута, грудная клетка Эдварда нервно вздымается под руками Крейна. Эдвард хрупкий. Джонатан того же телосложения, но не он же здесь дрожит, обнажённый, верно? Ему тепло и безопасно в куртке. Эдвард хрупкий, и Крейн может ощутить, как трудно тому дышать. Он может видеть, как сжимается и разжимается диафрагма, расслабляя грудную клетку, но лёгкие зажимают вдох. Он может сказать, что молодой человек мучается от боли, но не всю её он выставляет напоказ. Джонатан захватывает лацканы пиджака Эдварда и вздёргивает его над головой того, сбивая его тщательно сидевший на голове котёлок одним движением. Пиджак крахмально скрипит, и Крейн представляет, как каждое утро Эдвард наглаживает его своими руками. Он бросает смятый пиджак в кучу досок поблизости, тянет с него рубашку, будто шкуру с кролика. Эдвард издаёт какой-то возглас сожаления, не то по поводу порванного итальянского шёлка, не то из-за холодного пола, но Крейн игнорирует это, потому что он замечает - руки Эдварда застряли в манжетах, обнявших тонкие кисти, будто наручники. Он не тратит время, пытаясь их разорвать, а пользуется этой подвернувшейся возможностью связать чужие руки над головой. Эдвард настолько возмущён, что даже забывает о мучающей его боли: - Что ты делаешь? - требует он ответа. - Разве не очевидно, Эдвард? - руки Крейна ложатся на пояс молодого человека. Фиолетово-сливовый ремень. Как мог один человек быть настолько одержим показухой в одежде, что это доходило до пышного безвкусия? - То, чего я хочу... Покажи мне свои слабые стороны. Крейн расстёгивает свой ремень, оставляя пояс Эдварда в покое. Непоследовательность его движений празднует свою, маленькую победу - Нигма, услышав щелчок пряжки, закрывает глаза, и тут же чужие, почти паучьи пальцы ложатся на грудь, на тугую, горячую кожу. Эдвард извивается, как может, даже учитывая все свои травмы и общее состояние. То, что происходит - ему не нравится. - О, несмотря на весь твой нарциссизм и болезненное самолюбование, ты действительно очень красивый. Крейн не врёт. Нигма такой юный, почти ребёнок. Но что ещё более важно - он сломлен. Сломлен и полностью принадлежит его рукам. Сломлен и увял, но с последним справится токсин, на короткие секунды заставит цвести, как вода делает это с сорванным цветком. Но это позже. Сейчас он аргументирует свои действия только физическим желанием, и наклоняется вперёд, положив руки по обе стороны головы Эдуарда. Ах, вот оно. Он может видеть это в его глазах. Страх. Он закрывает глаза, сохраняя это зрелище, после чего толкается губами навстречу. И первая беспокоящая Эдварда мысль была: "Почему я не поцеловал его раньше?" И вторая. " Он пахнет больницей." И только шестая мысль уже подсказала ему, что если чужой человек толкается языком в твой рот, вероятно, следует сопротивляться. Крейн свивается своим языком с языком Эдварда, гладит его по хребту нёба, всё будто по шрифту Брайаля. И всё, что Эдвард может сделать, так это пристально посмотреть в чужие, запотевшие очки, которые вспыхивают как прожекторы, после чего найти в себе силы бороться. Он выгибает спину, пытаясь замотать головой, резко ударить ею об пол, но Крейн просто фиксирует его голову в ладонях, впиваясь ногтями в щёки. Если бы мог, Эдвард бы сказал что-то унизительное, чтобы восполнить свою неспособность избежать этой ситуации физическими средствами. Но он не может, поэтому он прикусывает язык наглеца. Сильно. Джонатан вырывается в сторону, а Эдди пробует его кровь на вкус. И он чувствует себя немного лучше от того, что она - не его собственная. Доктор Крейн хмурится, и кровь, капающая с разбитого носа, смешивается с кровью, сочащейся изо рта, по подбородку. Капли разбиваются об шею Эдварда. Эдвард смотрит на Джонатана с нервным самодовольством, стараясь игнорировать вязкую, окрашивающую его шею в багровые тона, кровь, то что она стекает за спину. Он не понимает, зачем решил что-то сказать: - Я говорю без языка и проявляю эмоции без чувств. И... - Эдвард, я думал, что я ясно выразился, как ты должен себя вести. - Ты не говорил, что мне нельзя кусаться! - он сглатывает. - Я подумал, может, это то чего ты от меня хочешь? - многое остаётся невысказанным, но крутится на кончике языка. - И вообще, для человека, который сказал "Делай, что я говорю!", ты слишком много делаешь и слишком мало говоришь. Пощёчина избавляет его от неприятного ощущения стекающей по горлу крови, заменяя это даже приятной пульсацией. Джонатан никогда не одобрял физическое насилие, только если по необходимости. А необходимость была сейчас. Если бы ему предложили выбрать самое раздражающее качество в Эдварде, он бы без сомнения выбрал смелость. Он, кажется, совершенно не понимал, что Крейн рулит всей этой ситуацией, и Эдварда для Джонатана - просто подопытный, чуть более интересный, чтобы не разрезать его на куски сразу и не утопить в формальдегиде. Он такой же бесхитростный и слабый, как и всё остальное отребье здесь, просто у него есть наглость воображать то, что он - умён! У него есть беспардонность думать, что он - свободен? Нет ничего, что доктор Крейн ненавидит больше, чем высокомерие. - Ну, теперь, когда мы выслушали тебя, Эдвард, думаю, нет больше смысла тратить время на какие-то ещё уступки, вернёмся к нашей сделке! - его голос опускается до рычания, и Эдвард хочет закричать, что, где, когда он успел на это согласиться? Принуждение - да! Запугивание, но только не называй это чёртовой сделкой! - Раздвинь ноги. Крейн знал, как жестоко прозвучали его слова. Он смаковал реакцию на них как хорошее вино. Он слишком долго пробыл в Аркхэме. Слишком долго притворялся вежливым. - Джонатан, пожалуйста, я.. - Эдвард не знал, что можно сказать. Даже если бы Крейн не оборвал его так грубо, скорее всего, в воздухе так и повисло бы это "я...." - Раздвигай, Эдвард. - и этот профессионально-приказной тон заставляет Нигму подчиниться. Но его сломанная правая нога отказывается двигаться с места больше чем на дюйм или два. Крейн не трудиться его поощрить. Руку под бедро, и улыбка на лице Джонатана на секунды две обгоняет ту изумлённую агонию, которая отражается в глазах Загадочника. Он наслаждается этим выражением, чтобы затем дёрнуть штаны вниз, захватив нижнее бельё, открывая синюшно-раздутую ногу, а также различные другие ушибы, сейчас цветущие на его плоти. Эдвард задыхается, как рыба. Он чувствует, как кость смещается под кожей, и каждый нерв пританцовывает от боли. Эдвард выглядит таким испуганным, таким съёжившися, таким... Подчиняющимся. Его пальцы хватаются за бумаги, раскиданные по полу, а глаза движутся так, словно он - вратарь, ожидающий пинка в свои ворота. Крейн возвращается к своему ремню, уже расстёгнутому и тянет его так, что резко хлещет по внутренней стороне бедра Эдварда, по синякам на ней. Заикания объединяются в один визг, прежде чем распасться снова, на стоны. Крейн снова ищет что-то в карманах пальто. Смазка, более пригодная в машинерии, чем для секса, ну да ладно. Он расстёгивает ширинку, спускает штаны. Эдвард закрывает глаза, не намереваясь больше их открывать. Пальцы Джонатана внутри, в животе как лавовый кратер. - Эдвард, вынужден попросить тебя расслабиться.... Это нужно, чтобы продолжить наш... Сеанс. - ухмылка Джонатана расползается, как масло по воде. - Ублюдок. - рычит Эдвард, пытаясь расслабиться, пытаясь принять это унижение. Съёживается. Это больно, но не настолько, как казалось раньше. Он ожидал... Чего-то другого. Нигма кусает губы, пытаясь сдержать стон, не сознаться себе, что кровь приливает к напряжённому члену всё сильней, а внизу живота разливает приятное тепло. Удовольствие обгоняет в нём тупую боль или тупая боль превращается в удовольствие? Джонатан рычит, издаёт животные, несомненно непрофессиональные звуки, когда толкается в Загадочника, когда дышит рвано или забывает дышать вообще. Это не отнимает много времени, и Крейн кончает первым, а за ним, с открытыми глазами, финиширует и Эдди. Его спина напрягается, как у марионетки, ниточки которой внезапно натянули, он испускает пронзительный крик. Во власть вступает полная тишина, и они дышат в такт друг другу, прежде чем Джонатан издаёт странный ворчливый звук. - И.. Когда я сильнее всех, я немой. - тон Эдварда вдруг стал абсолютно холодным. Потерянным. Он ощущал боль, стыд, но ему было настолько хорошо, что это не причиняло ему никаких страданий. Джонатан делает что-то. Что-то мелькает, прячется в его пальцах, но у Эдварда не хватает сил, чтобы выяснить, что это такое. Даже когда Джонатан наклоняется и хватает его за руку, даже когда Загадочник видит иглу, он не понимает. "Но..." Я был хорошим. Но я дал тебе возможность причинить мне боль, возможность унизить, но я переиграл, я позволил уничтожить что-то внутри меня, чего жаждал, сам того не осознавая. - Теперь Эдвард мы оба знаем, что ты неизлечимый пациент. - что-то в чужом голосе заставляет лоб в лоб столкнуться с разочарованием... Обманул. Эдвард пытается что-то сказать, но чувствует резкий, раскалённый укол иглы, а затем пульсация наполняет руку и зрачки расширяются. Джонатан тает в тумане. Помещение, в котором он находится, распадается на части. Он один в холодной темноте, но чувствует, что отец где-то там. Приближается туда, где прячется Эдди, он может слышать его свистящее дыхание. Он старается быть спокойным сам, но это бесполезно. Боль и ослепительный свет, закладывает уши. И всё, что он может делать - это кричать.