Солнце на вершине холма

Поленья, окутанные танцующим пламенем, уютно потрескивали в камине. Взгляд невольно цеплялся за огонь, тот почти не вызывал неприятных воспоминаний, но его было достаточно, чтобы отвлечься от голода. Шото сунул палец в рот, чтобы пройтись им по зудящим деснам. Ему стало мерзко от себя. Каждый орган сводило судорогой, Шото словно выворачивало наизнанку. — Сходи уже на охоту, а, — с безразличием предложил Даби. Он читал книгу, периодически поглядывая на мучения брата. — Сейчас семь утра. Мне надо дождаться вечера. Шото выгнулся дугой от боли, его мышцы будто разъедало кислотой. Он поднял трясущуюся руку: посинела. — Элишеба! — Даби редко звал служанку, и сейчас это наводило на мысли об убийстве. Элишеба быстро спустилась по лестнице и поклонилась. — Иди сюда. Даби дернул ее за руку и поднес чужое запястье ко рту Шото. Девушка вскрикнула, зажмурилась и тяжело задышала. Длинные клыки вонзились в свежую плоть, теплая кровь потекла вниз, усмиряя пожар и зуд. Шото закатил глаза от удовольствия, он давно не ощущал такого блаженства. Из головы вылетели все мысли, а тело словно достали из могилы и оживили. Кожа снова стала белой, без мерзких оттенков и язв. — Хватит. — Даби выдернул руку Элишебы. Во рту остался кусок мяса, вероятно это было очень больно, но Шото не слышал крика, все, что доносилось до его слуха — биение сердца и шум крови. — Уходи. — Нет, — спокойно произнес Шото и двинулся к жертве. На его пути встал Даби, он не дал пройти дальше, насытиться. Жажда не давала покоя, она толкала к борьбе за сочное тело. Шото издал пронзительный, нечеловеческий звук и бросился на брата. — Вот твое истинное лицо. — Он усмехнулся и с громким хрустом свернул Шото шею. — А то строишь из себя примерного мальчика в костюмах. Полежи пока, вот так. Даби переложил Шото на диван и вернулся к книге. У него была пара часов до возобновления дискуссии между совестью и разумом в отношении охоты. Ровно столько милый младший братец будет приходить в себя. На это потребовалось чуть меньше времени, все же небольшая порция крови сделала Шото сильнее, он очнулся через час, болезненно морщась. — Ты убил меня, — констатировал он. — Ты и так мертв, братишка, а я просто спас нашу домработницу. Иди на охоту, пока окончательно не слетел с катушек. Шото пришлось смириться, ведь на нем лежала ответственность не только за себя, но и за жизнь Кацуки. Он не мог позволить себе навредить этому крошечному живому существу, поэтому тотчас отправился в город. Ему нужно было найти идеальную жертву. Это должен быть большой человек, без компании, не говорящий по телефону и не спешащий. Так проще заметать следы. Шото получал достаточно крови и оттягивал время поиска. Он не мог угадать, насколько человек был одинок, но увеличивал процент попадания в жертв без особо частых контактов с людьми. У него были еще критерии, которые он применял непосредственно во время слежки. Шото спокойно шел по улице, челка спадала на глаза, закрывая шрам. Прохожие чаще всего принимали его за фриковатого подростка, это было на руку, потому что они теряли бдительность рядом с человеком младше и слабее себя. На горизонте появился идеальный завтрак: мужчина тридцати пяти лет в дешевой байкерской одежде. Шото мог учуять запах алкоголя, тот бухал все выходные напролет и еще вчера добавил небольшую дозу. Шрамы, массивные кольца на руках, явно для более устрашающего удара, — просто находка, — одинокий алкаш с сомнительным хобби и дерьмовой работой. — Извините, — обратился Шото, — вы не делаете тату несовершеннолетним? — Мужчина остановился и нахмурился. — А тебе зачем, пацан? Повыебываться перед друганами? Девчонкой? — Он усмехнулся. Шото пожал плечами и отвел взгляд. — С чего ты вообще решил, что я бью татухи? — Мне показалось, что вы должны, как минимум, знать человека, который может это сделать. Я заплачу, сколько скажите. — Слушай, пацан, мне не нужны потом разбирательства с твоей мамочкой. Иди-ка учись и играй в мячик или что вы, золотые детки, там делаете. — Шото сморщил нос. Он не ожидал сопротивления после слов «заплачу», но сдаваться не собирался. — Но мне очень надо, я вчера поспорил, что сделаю тату до завтра. На кону моя честь. Пожалуйста, сэр, мне необходимо показать, что я не трепло. — Так зачем ты подписывался на то, с чем не можешь справиться? — Мужчина улыбался, он был готов согласиться на сделку в любой момент, но его веселил образ Шото. Эдакий прилежный богатенький мальчик, врывающийся в подростковый мир. — Хотелось завоевать уважения, чтобы они прекратили насмешки. — Для пущего эффекта он склонил голову и добавил в голос дрожь. — Ладно, малец, ты только не разревись, как девчонка. — Мужчина хлопнул его по плечу. — Пошли, набью тебе что-нибудь, все равно Жаклин ушла в декрет, у нее третий ребенок, опять, наверное, отдаст на усыновление. Как Шото и ожидал, к бару они шли через закоулки. Куча мусора, вонь и крысы — окружение идеальных жертв. Пришлось зажать нос. Единственное, чего не было в планах, так это бесконечных разговоров. — А моя жена сбежала с дочуркой, когда поняла, что я не собираюсь бросать бар. Видите ли ей нужен кто-то более амбициозный. И слова-то какие выучила. — Стой и молчи. — Резко скомандовал Шото, заглядывая в чуть поплывшие глаза мужчины. Тот поддался гипнозу. — Тебе не больно, не страшно, ты рад тому, что происходит. Закончив промывку мозгов, Шото вцепился клыками в шею. Мужчина даже не дернулся, лишь глуповато улыбнулся, Шото ответил ему тихим смехом и за несколько минут осушил это большое нескладное тело. Кровь всегда вызывала легкую эйфорию, особенно четвертая отрицательная, но после долгого перерыва любая заставляла терять голову и ощущать беспричинный прилив счастья. *** Кабинет оглушили звуки шагов. Они переплетались с тиканьем часов и щелчками ручки. Кацуки хотел быть тише, но удавалось только сократить скрежет. — Что тебе надо, мелочь? — отложив бумаги, произнес Даби. По его вздоху было понятно, что появление Кацуки обременяло. — Где Двумордый? — Хвост дергался, выдавая волнение. Кацуки наступил на него лапой, чтобы успокоить, но из-за этого тот начал конвульсивно трястись. Даби закатил глаза, подошел к подопечному и схватил его под живот, передвигаясь в гостиную. — Эй, что ты делаешь, Штопаный? — зло крикнул Кацуки, стоило его ногам коснуться земли. — Устанавливаю запрет на посещение моего кабинета, а если еще раз так бесцеремонно ворвешься, то загипнотизирую, и ты вообще туда не войдешь. — Кацуки дернулся, руки Даби все еще сжимали его тело. — Понял? — Да. Отпусти! — Хвост возмущенно бился о пол. — А ты можешь убрать это? — Даби провел пальцами по мягким ушам. Кацуки фыркнул и отвернулся. На самом деле он никогда не задумывался о том, чтобы что-то сделать с ушами или хвостом, они были частью его сущности. — Зачем? — Чтобы знать свое тело и понимать, сможешь ли ты в случае чего слиться с толпой людей. Так что давай, мелкий, жги. — Даби отпустил его и чуть отстранился. Кацуки и правда нужно было пространство, он чувствовал себя неуверенно рядом с братом Шото. Тот казался слишком большим и пугающим, возможно, все дело в шрамах, но было неприятно признавать, что какой-то вампир внушал ему страх. Кацуки поборол желание отойти еще чуть подальше и сосредоточился. Он где-то слышал, что необходимо ощутить все свое тело для трансформации, но как это сделать было не совсем понятно. Поэтому Кацуки шел наугад: закрыл глаза, настроил ритм дыхания и сердцебиение. — Эй, ты там в трансе или просто отрубился? — Даби неряшливо ткнул его в плечо. Кацуки недовольно фыркнул, он только смог прочувствовать каждый волосок, вставший дыбом, как его отвлекли. — Да ты издеваешься, Штопанный! Это уши и хвост! Это как убрать ногу, ты думаешь, что я за пару секунд это сделаю, а? Даби усмехнулся. — Все-все, не отвлекаю, давай, старайся. Только в обморок не грохнись, не хватало мне еще разбирательств с истеричной стороной братца. Кацуки нахмурился и снова прикрыл глаза. На этот раз ему было проще наладить контакт с телом. Он ощущал, как кровь льется по его сосудам, каждую царапинку и пылинку на коже. Время потерялось в реальном мире, во вселенной же Кацуки было только его сознание, его органы и дыхание. Он медленно подобрался к гену оборотня, а дальше была только яркая вспышка и свет. — А ты не такое безнадежное ничтожество, как я думал. — Издалека донесся голос Даби. Кацуки потрогал голову — пусто, хвоста тоже не было. У него получилось, он доказал этому трупу, чего стоит. — Не недооценивай меня. — Даби потрепал его по голове, улыбаясь. Или это был всего лишь жуткий оскал из-за повреждений? Кацуки не знал, но ему становилось не по себе от холодного огня в глазах и вечной уродливой улыбки. — Ты слишком мелкий и трусливый, чтобы тебя хоть как-то оценивать. — Он выпрямился и отряхнул руку о пиджак, словно до этого трогал мусор или пыльный старый телевизор. — Я не трус, — прорычал Кацуки, его когти и клыки чуть удлинились. — Тогда почему твое маленькое сердечко так сильно стучит, трусишка? Кацуки не думал дважды, он банально не мог вытерпеть такого унижения. На подкорке женский голос твердил о защите чести и достоинства, немедленной атаке при нападении и унижении. Кацуки не узнал свой голос, когда набросился на Даби, чистый звериный рык, а не детская пародия. Вкупе с последующим укусом в руку, которой тот защищался, получилось довольно эпично. Кацуки был горд собой. Вся мишура упала на гнилой, совсем не праздничный, пол, когда Даби тихо, но от этого не менее злорадно, произнес: — Ты пытался меня убить? Возможно, будь Кацуки старше и чуть менее впечатлительным, то он бы не принял так близко к сердцу чужие слова. Но ему было семь, и он не был тем безжалостным, испорченным ребенком, не знающим цену жизни. Почему-то после вопроса захотелось рыдать, но Кацуки сдержался и робко осведомился: — Почему? — Потому что укус оборотня убивает вампира, будь ты постарше, то так непременно бы и случилось. Но мне повезло, что ты такая безобидная, хоть и утомительно бойкая, мелочь. Хотелось пнуть Даби за его издевки, но чувство вины наступало на ноги и пресекало любые попытки навредить. — Ты меня разозлил. Хватит насмехаться, иначе следующий укус непременно будет последним в твоей жизни. — Кацуки все еще потряхивало, он знал, что не сможет это сделать. И, судя по ехидному виду, Даби был того же мнения. — Убийства слишком тяжелое испытания для таких, как ты, — вкрадчивым шепотом произнес он и перешел на непринужденно-веселый тон. — Будешь какао? Да что я спрашиваю, конечно будешь. У Шото нет пристрастия к нему для такого количества использованных коробок. Ты просто живешь на какао. — Даби похлопал Кацуки по плечу и позвал Элишебу. Через пару минут они сидели с двумя кружками какао перед камином. — Оно горячее. — Голос Кацуки разрезал приятную тишину, он звучал непривычно бесцветно и тихо. — Что? — Оно побеждает холод. Вот тут. — Кацуки показал на солнечное сплетение. — Как будто закрывается окно, из которого дует сильный холодный ветер с кусочками льда. — Он боролся с этим ощущением каждый час, но очень часто проигрывал, поддаваясь меланхолии и скорби. А ведь он даже не знал, из-за чего образовалась дыра. — И каждый день оно открывается сильнее. — Странно, Шо позаботился, чтобы такого не было. *** Мертвое тело было тяжелее живого, но для вампира тащить труп через лес было не сложнее мытья рук после жирной курицы. Ветки иногда били по лицу, но это совершенно не омрачало недавнего пира. Шото не взял с собой лопату, он просто зашел в чащу и бросил тело на съедение зверям. — Ну что, Честер, ты закончил свое бессмысленное существование, поздравляю. — Шото усмехнулся, сел и облокотился на дерево. — А твоя женушка была права, что ушла от такого дерьма, как ты. Моя мать не додумалась уйти от помешанного фанатика. И что теперь? Она мертва, я мертв, брат мертв дважды, а старик мертв совсем. Разве это имеет смысл? — Шото повернулся к трупу. — Молчишь. Я тоже молчал, когда отец убивал мать, Тою и потом меня, а хотелось кричать, потому что это было чертовски больно. Честер не ответил. Он лежал и смотрел в небо своими стеклянными глазами. Шото делал то же самое. Иногда он думал о матери. Была бы она жива, если отец не бредил идеей вечной жизни? Нет. Он бы нашел еще более опасное хобби и угробил Рей Тодороки еще раньше. — Ладно, Чести, мне пора возвращаться. В особняке ребенок остался с моим братом, так что вероятность, что я приеду и найду хотя бы один труп равна пятидесяти процентам. Шото встал с земли, отряхнул пальто и двинулся в сторону дома. *** Лес обволакивал разнообразием запахов и звуков. Он привлекал, ведь именно в нем можно было найти себе друзей, стаю. Кацуки реагировал на каждый шорох, он безумно хотел разодрать одиночество в клочья, но пока оно медленно сжирало его. Кацуки истошно закричал. Может, хоть так его услышат. Эхо и тишина, прерываемая пением птиц. Он один и ничего не изменится. Но у него был Шото, готовый на все ради его безопасности и комфорта. Кацуки ценил это, но не мог показать своего восторга. Что было, если бы его не взяли к себе? Наверняка, ему пришлось бы есть белок и пойти к людям, страшным и опасным существам, желающим убить его. Кацуки зажмурился, чтобы отогнать пугающие образы. Нет, он в безопасности, Шото не позволит никому навредить ему. Они же были… «типа семьей, » — пронеслось в голове. Эти слова заставили улыбнуться, они на мгновение одолели холод, но даже нескольких секунд хватило, чтобы надежда возродилась. — У меня есть время, чтобы найти друзей, — рассуждал вслух Кацуки. — Но это может подождать. Я же не хочу играть с полубелками, хорошие друзья находятся не сразу, а пока у меня есть Шото. — Он сделал паузу, но, стиснув зубы, продолжил, — и Даби. *** Зимой Кацуки уже не думал о двух «чертовых» вампирах в таком трогательном ключе, потому что они позарились на святое — хвост. Конечно, он был пушистым, шерсть защищала от морозов, и понятное дело она выпадала. Как еще она должна обновляться? К тому же, это был конец февраля — самое время линьки. Но кого это волновало, если весь дом погряз в пшеничных перекати-поле? Шото и Даби пошли на страшное предательство, они решили вычесать лишнюю шерсть силой. Кацуки сопротивлялся до последнего. Он кричал, рычал, царапал когтями пол, когда его тащили к месту казни, и даже пытался кусаться. Если бы в его симпатичную маленькую головку не въелись слова Даби, то он бы переубивал тут всех, включая Элишебу, так не вовремя поменявшую сторону. — А ну не трожь, Двумордый! — вопил Кацуки, стоило расческе коснуться шерсти. Его руки и ноги были связаны (спасибо, Даби), но в рот засунуть кляп эти изверги не посмели. У Кацуки все еще оставалось право голоса, и он во всю им показывал свое глубочайшее оскорбление. — Я съем твои легкие! — кричал он, видя, как клубы шерсти падают в специальную коробку. — Да, братец, нам это сжигать и сжигать, — со смешком произнес Даби. — Давайте, жгите, а потом и меня всего киньте в топку. Раз уж Элишеба не может лишний раз убраться. — Ах ты маленький засранец. Я и так с тобой постоянно вожусь, а ты еще и хочешь заставить меня ходить за тобой по пятам, чтобы убирать все, что ты за собой волочишь. — Грубоватый акцент заставлял звучать голос Элишебы еще раздраженнее. Она дунула на пушистое ухо и ушла в другой конец комнаты. — Обиделась? Это кто еще тут должен обижаться? — Кацуки клацнул зубами, это все, что он мог сделать из своеобразной клетки. — И все, мы закончили. Можешь идти, Кацуки. И стоило так кричать? — Тот в ответ фыркнул и потер освобожденные конечности. — Да, это моя честь. — Он опустил взгляд на предмет преткновения, тот уменьшился в ширине. — Ну все, ждите жестокую расправу. — Кацуки, униженный и оскорбленный, ушел к себе в комнату. А Шото тихо посмеивался над его распушонностью и возмущением. Все же с появлением Кацуки дома стало уютнее.