Солнце на вершине холма

Кацуки сидел в своей комнате и смотрел на стену примерно три часа. Он перестал чувствовать время и пространство, сейчас был только его разум. Он не мог понять, как согласился смотреть сериал с убийцами, как мог шутить с ними и вести себя настолько непринужденно. Насколько же все плохо, раз он не отдает отчет в своих действиях? Кацуки уронил голову на ладони и раздраженно зарычал. Стены давили, но он сам не спешил выходить отсюда — из тюрьмы и крепости. На дверях остались металлические ручки, приделанные в прошлой жизни. Кацуки сжал запястье, минута и кость раскрошилась, он стал сильнее. Боль не могла смутить его или поставить на колени, поэтому Кацуки не боялся причинять ее себе. Он провел по руке когтями, еще и еще, просто, чтобы увидеть кровь, понять, что он все еще жив. Дальше когти переключились на матрас, стены, гребанные фото, смотрящие с насмешкой, комиксы, книги, мебель. Кацуки бросил кресло в дверь. Это все не принадлежало ему, так что нечего было жалеть чужие вещи, приносящие только страдания. А следом осознание: он встал с кровати. Кацуки схватился за эту возможность, пока его тело могло шевелиться, пока он чувствовал в себе достаточно сил, чтобы двигаться, надо было хотя бы сходить за едой. Он же не мазохист какой-то, чтобы морить себя голодом и доводить тело до истощения. Кацуки нажал на ручку и выглянул в коридор. Пусто. Он осторожно ступил на деревянный пол и пошел вперед. Лестница, скрипучие ступеньки, он знал каждую из них, поэтому благополучно обошел их. В конце он заметил два силуэта, он не сошел на пол, а только судорожно схватился за перила и побежал наверх. Поздно. Его заметили. Через секунду Шото схватил его за плечи. Кацуки выпустил когти и отбросил его. — Мерзкий ублюдок, как ты смеешь ко мне прикасаться? Он и забыл, каково это ощущать в своем теле силу. — Кацуки, ты неделю не выходил из комнаты. Я волнуюсь. Что? Пролетело всего несколько часов. — А тебя это ебать на должно. — Кацуки подавил желание вернуться в кровать и спустился вниз, забирая со стола пакет с кровью. — А он прав, малыш-Шо. Хватит уже над ним издеваться, займись делом, помоги любимому старшему братцу решить вопрос с новыми оборотнями. — Кацуки тихо зарычал и рассмеялся. — А что тут думать? Сожгите их и все — отличный, проверенный план. Если нечаянно выживет какой-нибудь волчонок, вы это, на ошибках учитесь и сразу добейте его. — Даби отложил стакан. — Так, мелочь, если я отдал тебе половину своего обеда, то это не значит, что хочу слушать твою дерьмовую иронию. — Кацуки зарычал и вонзил когти в скатерть, стол, разрывая их на куски. В глазах Даби блеснул страх, они его выдавали. Даже если он выглядел, как человек, которому нечего было терять, то это была очередная дешевая ложь. — Боишься? — Кацуки не убрал клыки и щелкнул зубами. — И правильно. Вы в жизни не справитесь со мной. — Кацуки улыбнулся, впервые искренне и осознанно. — Да вы в гребанной ловушке, в которую загнали себя сами. И не говорите, что это не так. — Кацуки чувствовал, что возвращался, но надолго ли? — Что с твоей рукой? — выкрикнул Шото и схватил его за порезанное предплечье. Кацуки усмехнулся. — Оу, ты об этом, а с твоей-то что? — в следующий миг когти резко прошлись по алмазной коже. Шото даже не вздрогнул и не отпустил. Его лицо не изменилось, словно все его слова пустой звук, а «мы волнуемся» — заученная фраза. Так оно и было. Кацуки вгляделся в разноцветные глаза. — Да ты поломан не меньше меня. Черт, тебе действительно настолько все равно? — Что? Кацуки склонил голову в бок. Он был хозяином ситуации, от его следующего шага зависела судьба Шото, и он мог заставить его страдать, раскаяться. Конечно, он больше не собирался отчаянно бросаться в борьбу или жалко бродить по городу, лесу, съедая живых теплых существ, но и быть отвратительной размазней он не желал. — Ты бросаешься этими заученными клише, когда сам подыхаешь. Ради чего? Чтобы сохранить образ идеальной хладнокровной игрушки, которая не будет даже шевелиться, пока ее будут ебать? Безразличная принцесска, чтящая традиции и помешанная на держании лица — вот ты кто? — Ты не хочешь узнать мои истинные эмоции, тебе это не надо. — Шото говорил спокойно. Кацуки сжал челюсти, его когти прошли сквозь локоть Шото. — Не хочешь говорить? Что ж. — Он резко дернул руку, плоть Шото с грохотом рухнула на пол, а его крик заполнил все пространство. — Теперь я хотя бы знаю, что тебе больно, может она сделает тебя посговорчивей. — А все из-за того, что ты никогда меня не слушаешь, братец, — весело произнес Даби. — Твое здоровье. — И опустошил последний бокал крови. — Оно тебе сейчас понадобится. С лица Шото слезла презренная маска, оно окрасилось бурей эмоций, они все разом смели фарфоровое спокойствие, оставляя руины. Шото выглядел разбитым и уставшим, впервые за десять лет. — Хочешь услышать, насколько мне плохо? Солнце, да я все делал, чтобы ты с этим не столкнулся, потому что у тебя своих проблем хватает, но если тебе станет легче, то я не против поделиться. Потому что я не жил с момента смерти, я жалею, что пуля отца не убила меня до конца. Хотя какая тебе разница, ты же не знаешь этой истории. Я просто в ужасе от того, что с тобой творится: то ты кричишь и бьешь, то плачешь, что еще страшнее, потому что тебе легче выражать эмоции через разрушение. Ты неделю не выходил из комнаты. И все это моя вина, я десять лет несу это на себе, мне так чертовски жаль, что ты себя так чувствуешь, и понимаю, что ничего не могу сделать. Кацуки, если тебе кажется, что нам плевать, то это не так. Моя жизнь тоже разрушилась. Думаешь, мне не больно от осознания, что я сделал с дорогим мне человеком? Кацуки, мои слова о том, что я люблю тебя — не пустой звук. — Шото был таким красивым и живым в проявлении эмоций, что Кацуки невольно замер. — Хочешь, чтобы я пожалел тебя? — Он рассмеялся. Стало чуть легче, но Кацуки не хватало чужого унижения, слез. — Мне не сдалась чья-либо жалость, как и тебе. — Глаза Шото горели чем-то новым, отдаленным от реальности. — Верни все мои занятия, я не хочу иметь ничего общего с этим миром, пойду в колледж, стану каким-нибудь юристом и не вернусь. — Шото снова взял верх над своими эмоциями и сухо кивнул. Отлично. Кацуки начал возвращаться к жизни, это осознание приятно грело душу. Он взял немного фруктов и пошел к себе в комнату. Пустота. Снова. Кацуки приложился затылком о косяк и воткнул когти в ладони. Он не имел права снова впадать в это состояние, и все же спустился по стене, роняя тарелку на пол. Яблоки, персики, виноград — все покатилось под ноги и бедра. Джинсы испачкались в соку. Кацуки лениво посмотрел на беспорядок и прикрыл глаза. К черту. Он посидит так пару минут, это же не конец света. Кацуки осознал, насколько все плохо, когда открыл глаза и увидел за окном тьму ночи. Ладно, возможно, ему следовало больше злиться, чтобы хоть немного приблизиться к норме. Но у него не получалось. Кацуки думал о родителях, пламени, крови, но все, что он ощущал, — болезненное желание вернуться к вампирам. Это ли являлось настоящей слабостью оборотней — сильная непреодолимая привязанность. Она была отвратительна. Сердце слишком быстро билось, Кацуки с ужасом понимал, что ему по-настоящему жалко Шото, потерянного, сломленного и закрытого. Он чувствовал с ним какую-то связь, схожесть, но при этом ему было противно. В комнату постучали. — Кацуки, я принес стейк с кровью. — Помянешь черта, появится Дьявол, в случае Кацуки, Даби. Он, наверное, впервые приходил к нему первым, в одиночку. Это интриговало, поэтому Кацуки впустил его. — Ого, ты решил сделать перестановку. — Зачем ты пришел? Пожалеть меня или, наконец, нормально умереть. — Даби склонил голову вбок. — Жаль тебя разочаровывать, но я не Шото. Твой ужин. — Он протянул кусок мяса и развернулся, уходя к двери. — Как Шото? — Вопрос вырвался против воли, Кацуки прикусил язык, когда тот уже слетел с его обкусанных губ. — Отлично держится. Снова в идеальной маске спокойствия. — Даби коснулся обгоревшими пальцами двери. — А ты? — Кацуки сжал край майки руками, так гадко было от того, что в груди трепетало волнение за существ, которых он должен ненавидеть. «Почему должен?» — вопрос в голове раздался оглушительно громко. Столько очевидных ответов, но Кацуки не мог подобрать верный. Почему он не мог последовать противоречивому зверю внутри и попробовать наладить отношения? Потому что ему все еще больно. — Мне не в первой терять близких людей. — Кацуки нахмурился. — Ты считаешь меня потерянным? Он не верил Даби, не верил себе, отчаянно не понимал, кто смотрел на него из зеркала, и совершенно не хотел его узнавать. Но Кацуки знал точно, что не был потерянным для других, только для себя. — Ты считаешь себя потерянным? — уточнил Кацуки. В ответ тишина и хлопок двери.

***

— Зачем ты устроил ту сцену? — без особого интереса протянул Даби. Шото пару секунд неотрывно смотрел на свой бокал, думал. Не то чтобы этот вопрос застал его врасплох, но он считал Даби достаточно умным, чтобы дать на него ответ самостоятельно. — Перефразирую: твои личные причины, а не Кацуки. Хотел, чтобы он волновался за тебя, даже если никогда не вернется? — Шото устало прикрыл глаза рукой, отросшие красно-белые пряди прятали его лицо, он не хотел говорить, банально был не в состоянии. — Нет, все причины, которые есть — открыты и лежат на поверхности. Я сделал то, в чем нуждался Кацуки — в моей боли и откровении. Его гордость ужасно уязвлена всей этой ситуацией, его голова сильно повреждена, и, уверен, что он понимает, насколько все плохо. Через несколько дней он начнет проработку травм, а мы можем только. — Шото вздохнул. — Не знаю. Он такой нестабильный. Может, отчасти я сказал ему правду, но она точно не вся. Кацуки никогда не услышит всего, как и кто-либо еще. — Походи тоже к мозгоправу. — Знаешь, а ведь мы никогда не были близки, даже сейчас, общаясь каждый день, мы совершенно чужие люди. — Хочешь, чтобы я ныл и плакался у тебя на плече? Да до такого не дошел даже поджаренный или, лучше сказать, сожженный мозг Кацуки. — Нет, я просто хочу, чтобы ты делился своими переживаниями. — А ты готов отплатить тем же? — Шото виновато склонил голову. — Тогда нечего даже заводить эту тему. Тебе было одиноко, ты завел себе питомца, заведи нового и успокойся. — Шото с гневом посмотрел на Даби из-под опущенной челки. Он слишком часто сравнивал Кацуки с собакой при самом Кацуки, буквально дрессировал его, но чувствовал ли он вину? Конечно. Как бы Даби это не скрывал, он понимал, что делал. Шото видел это в каждом движении, даже в том же куске мяса, отнесенном Кацуки. — Может, у меня все-таки появится брат, а не собутыльник. — Твой брат умер дважды, я на замене, и знаешь что, малыш-Шо, я тут надолго.

***

Кацуки лежал в луже собственной крови и монотонно смотрел на стейк. Жаль, что тот уже остыл, от него больше не пахло так сильно и вкусно, конечно, он же был не вечен. Кацуки видел сходство между ним и собой, они оба поджарились, оба были порезаны, только Кацуки символично сунул руку в мясорубку, подаренную ему Шото за какое-то достижение в лет девять. Странный и немного фриковатый подарок, такой же, как Шото, но он действительно пригодился. А потом появлялись новые инструменты, но эту мясорубку Кацуки сохранил, как олицетворение прирожденного таланта к готовке. Сейчас, вспоминая это, ему казалось, что его голову поджарили уже давно. Хотя так оно и было, тогда он уже два года подвергался внушению. Кацуки встал на ноги и впервые оглядел комнату — ужасная разруха, но была ли она хуже, чем хаос в его голове? Определенно нет. Ему несколько раз приходило на ум заставить ведьм организовать ему встречу с родителями, но каждый раз здравый смысл брал верх: он и секунды не выстоит против них. Кацуки слабо ударился головой о стол и достал из ящика заначку, пачку странных дорогущих сигарет, которую хотел подарить Даби. Видимо, он никогда этого не сделает. Он мельком посмотрел на руку и замер. Кровь-кровь-кровь. Рука невольно сжала плечо, Кацуки чувствовал, что тонет: он не мог сделать вдох или унять дрожь, — он абсолютно точно умрет сейчас. Страх заставил согнуться. Кацуки еще раз ударился головой о стол, только сильнее. Не помогало. Когда он пришел в себя, на уме осталась только одна мысль «стать сильнее». Кацуки взял листок бумаги, который тут же заляпался кровью, ручку и написал: «Что из себя представляет сила?» Он не знал. Он мог сосредоточиться и писать, значит, сейчас он был в относительной норме. Кацуки просидел над полупустым листом десять минут. Ничего, он явно шел не в том направлении. Он измученно простонал и встал. У него был всего один способ изменения ситуации — общение с вампирами.

***

— Эй, Шо, — капризно протянул Даби, бросая какие-то бумаги в камин, — ты же не думаешь, что мне на тебя все равно? Шото удивленно уставился большими глазами на брата, они ни разу не говорили о взаимной привязанности. Возможно, поэтому он ее не ощущал, но это было неважно, ведь он привык знать, что Даби просто всегда был рядом. — Думаешь. Ладно. — Я плох в разгадывании чужих чувств, поэтому не надо морочить мне голову. — Шото взял какую-то неинтересную книгу с полки, чтобы создать иллюзию занятости. — С чего вдруг тебе понадобились слова? Ты же знаешь, что я сделаю все, что угодно ради семьи, если это не убьет меня. Третьего раза ни Тоя, ни Даби не переживет. Тебя напрягает обстоятельство, что я не готов за тебя умереть? — Пронзительный взгляд Даби заставил почувствовать себя эгоистом. Шото сказал много лишнего, он не должен был вываливать на брата речь о чувстве одиночества, потому что сам знал, насколько это расплывчатое понятие. Даже если Даби начнет с ним откровенничать, Шото все равно будет ощущать пустоту, которую никто не сможет заполнить. Шото всегда будет чувствовать себя одиноко, несмотря ни на что. — Но ты готов умереть за любого, просто чтобы наконец избавиться от своей ноши. Разве после этого смерть является чем-то ценным? — Я сказал глупость, не бери в голову. — Было поздно что-либо говорить, но Шото надеялся, что Даби его поймет. — Как скажешь. — Почему ты вообще продолжил этот разговор? — Потому что ты чуть стабильнее Кацуки. Шото вздохнул. Иногда было противно от осознания того, что за столько десятков лет он не далеко ушел от семнадцатилетнего себя, в какой-то степени, он всего лишь нарастил броню, защищающую того подростка с кучей проблем и загонов. — Кстати, как твоя рука? Шото посмотрел на растущий обрубок. Мерзость. — Регенерирует. Как думаешь, завтрашний репетитор переживет встречу с Кацуки? Ставлю, что он будет разорван в клочья. — В общем-то так оно и будет. Или мы не сможем поднять Кацуки с кровати и придется отменить все. Но лучше попытаться, чем позволять его мозгу творить то, что он делает сейчас.

***

Кацуки не воспринимал слова мужчины, что так увлеченно распинался, все, что интересовало — его кровь. Кацуки слышал ее, и в нем просыпалось что-то звериное. Когда когти впились в обивку дивана, он не выдержал и тихо произнес: — Вам лучше уйти. — Он не дождался, пока мужчина покинет дом, а сам направился из комнаты в кабинет Даби. Убийства и реакция на кровь — это то, что можно обсудить только с вампирами. Кацуки без стука распахнул дверь. Даби сидел на кресле, Шото поблизости не было, но его присутствие и не требовалось. — Хотя бы дверь не вышиб, — тихо прокомментировал вторжение Даби. — Что стряслось, мелочь? — Я хочу убивать. Что это за херня, почему мое нутро требует не только вашей крови? — Даби хмыкнул. — Потому что ты убил, как минимум семь человек. — Восемь. Эта цифра впервые отразилась в сознании настолько четко. Он же чертов массовый убийца, за короткий промежуток времени он лишил жизни слишком многих. — И тебе теперь мало. Ты же не чувствуешь угрызений совести? — Даби проницательно хмыкнул. — Добро пожаловать в мир монстров. Это со временем пройдет, а пока просто существуй. Я, кстати, восхищен твоим самоконтролем, даже не разорвал на части того мужика. — Иди к черту. Тебе повезло, что я не вымещаю свой гнев на тебе. — Долбанная привязанность, да? Волчонок осознал, что помимо ненависти есть еще что-то. И это «что-то» больше него и всех остальных эмоций. Типичное состояние оборотней. — Заткнись. Слова о типичности ужасно задели, словно его равняли со скотом, мерзкими отродьями. — Какой-то ты нервный. Будешь? — Даби протянул ему бутылку абсента с ублюдской насмешкой. Кацуки махнул рукой и выбил ее. Чужие пальцы дрогнули, но остались в похожем положении даже с осколками стекла, а потом медленно сжались в кулак. — Мог бы просто сказать, а не переводить прекрасный продукт. — Он вздохнул. — Я ничем не могу тебе сейчас помочь, но это не значит, что я не хочу это сделать. Я не считаю тебя вторым сортом или существом ниже себя, но и не собираюсь превозносить тебя, чертов нарцисс, так что с психами иди к Шото и попроси уже, наконец, о помощи. Кацуки поджал губы. Впервые за последнее время он сомневался.