Солнце на вершине холма

Кенджи ухмыльнулся, с его клыков на землю упало несколько капель крови, придавая серости асфальта красок. Мужчина рядом сморщился, достал из кармана платок и протянул его вампиру. — Следи за манерами, ты сейчас ведешь себя не лучше этих животных. Кенджи закатил глаза и вытер губы, убирая пропитанную красным ткань в брюки. Иногда его коробило от лицемерного культа чистоты напарника, но это был небольшой недостаток, с которым он мог мириться, ведь другие существа обладали более внушительным букетом раздражающих особенностей. Да и сам Кенджи не мог назвать себя толерантным, в голове на подкорке были заложены идеи о превосходстве одной расы над другой. И единственное, что он хотел с ними сделать — воплотить в жизнь. — Нобуо, скажи мне, не ты ли устроил настолько грязное жертвоприношение, что мерзкие отродья заперли нас в гробах на несколько сотен лет? — Нобуо оскалился, он гордился этим, как достижением, потому что заточение означало страх, а он возвышал и питал его изголодавшееся эго. Не было ничего приятнее власти, смешанной с щепоткой ужаса подданных. Хотя в этот раз он был не против простой дрожи и бегающих взглядов, каждый раз, когда те случайно пересекались с его глазами. Это не так утомительно долго, и все веселье перед ним, а не где-то наверху. — Жертвоприношения — единственная ситуация, где можно позволить себе выпустить грязную натуру наружу. Или ты сейчас тоже его совершаешь? — Ага, приношу жертву своему сгнившему желудку и сосудам, чтобы двигаться. Нобуо фыркнул и свернул голову второму человеку, заклинанием припечатанному к стене. Его магия позволяла Кенджи быть независимым от крови, конечно, голод никуда не исчезал, как и жажда разорвать упругую, нежную плоть, но шевелиться он мог и после нескольких сотен лет без еды. — Ты лишил меня десерта. Я не ем мертвечину. — Мне плевать. Твой перекус затянулся, нам нужно встретиться с сестрами и набрать сильных союзников перед тем, как перейти к захвату того, что априори наше, — власти. Кенджи кинул обескровленный труп к другому человеку, образуя небольшую пирамидку, и низко протянул: — Пошли.

***

Кацуки на следующий же день после полнолуния пошел к Каминари, тот заслуживал правды и того, кто будет думать только о нем, а не использовать, как таблетку от чувств к другому существу. Точнее договорился встретиться с ним на нейтральной территории, потому что друиды окончательно изолировались, узнав, что сделали пьяные подростки других видов. Это было место в лесу, недалеко от кладбища Деку, к которому они решили зайти позже. Каминари уже стоял, прислонившись к дереву и жевал губу, наверняка знал, с какой целью его позвал Кацуки, и проклинал эмпатию. Он дернулся, услышав шаги, но тут же расслабился, когда увидел, кто к нему подходил. — Каминари. — Кацуки. Надеюсь, ты приготовил пафосную прощальную речь? — спорил тот, усмехаясь. Под золотистыми глазами залегли огромные круги, а покрасневшие веки припухли. Либо он тяжело переживал несостоявшийся разрыв, либо у друидов все совсем плохо. Кацуки надеялся, что ему просто показалось. — Вообще нет. Я был немного занят, бегал под полной луной и пытался не сожрать свою семью. Но мне действительно есть что сказать, каким бы придурком ты не был, Пикачу, ты заслуживаешь любви и внимания, и ты их получишь от верного, подходящего тебе парня. Не от меня, к сожалению. Ты же знал, что этим все и закончится, так что даже глупо будет тебе это говорить, но я влюблен в Шото. Я врал тебе, себе, и это отстой, но я не могу изменить прошлого, зато я в состоянии признать свои ошибки и отпустить тебя. И у нас два варианта развития событий: я не подхожу к тебе, а ты ко мне или останемся друзьями. Выбор за тобой. — Кацуки чувствал себя безумно глупо, пытаясь сделать ситуацию более комфортной для Каминари, ведь и для него она была ужасно неловкой и непонятной, он буквально на ходу искал повороты, которые приведут к правильной реакции, но чужое лицо все еще выражало лишь усталость и скорбь. Кацуки шумно выдохнул. Его больше интересовала ситуация с вампиром и ведьмаком, но чувства Каминари тоже были важны, как он убеждал себя, теряясь в собственных. Однако две секунды молчания отняли сомнения и лицемерные убеждения, Кацуки был уверен, что не любое существо заслуживало его времени, но Каминари — да, он слишком много для него значил, чтобы просто позорно перевести тему. — Если тебя не отталкивает, что я все еще влюблен в тебя, то я хотел бы остаться друзьями, потому что дружба с тобой мне дорога, даже больше, чем отношения, потому что она означает доверие, которое я успел потерять. Я не буду использовать на тебе способности, и да, я уже видел эту сцену, тогда я плакал здесь же, но сейчас мне даже не больно, я чувствую себя виноватым. Перед собой. Потому что я позволил использовать себя и использовал тебя в ответ, и при этом понимал, что происходит. Давай больше без этой мерзости, абсолютно здоровые отношения? — Он протянул мизинец, невесело усмехаясь. Кацуки моргнул и обнял его, прижимая к себе в полсилы, чтобы не переломать ребра. Он почти никогда не был инициатором объятий, а это было искупление за все то время, что Каминари чувствовал себя одиноко, нуждаясь во внимании, а не сладкой лжи. Его пальцы по привычке потянулись к золотистым волосам, но он их вовремя сжал в кулак и отстранился. — В противном случае можешь шибануть меня током, а я просто перегрызу тебе шею. — Глаза Каминари расширились, он отступил на шаг. — Неравный обмен, тебе не кажется? — А потом несильно ударил Кацуки в плечо. — Или, большой страшный волк, думаешь что ты меня напугаешь? Ты слишком красиво стонешь для оборотня, которого я мог бы бояться. — Кацуки усмехнулся, дружеские шутки про отношения — это то, в чем он нуждался. Они говорили, что все хорошо, а у новых отношений был хотя бы шанс начать работать. — Ауч, раунд. А ты не так плох, Пикачу. Наверное, так и ждешь, когда волк тебя укусит. Он не стал говорить о том, как рад, что они так быстро все разрешили, потому что это была очередная иллюзия. Им еще предстоит много с чем разобраться, а шутки не давали гарантии, что через десять минут они не рассорятся с криками, слезами и вскрытыми старыми и новыми гноящимися ранами. Но Кацуки знал, что Каминари будет стараться, он понимал, чем все закончится и сделал осознанный выбор в пользу отношений, Денки не имел права бросать его сейчас, после всего, через что они прошли, раз тогда решил быть рядом. — Да-да, учитывая, что кусаешься ты мастерски. — Каминари двинулся к нему. — Сходим к Деку? Ты не был у него уже давно, он скучает. — Кацуки закатил глаза. — Деку? Этот сгусток неудовлетворенности смертью? Он не умеет привязываться, ну только если к могилам, так что не слушай его вранье. — Каминари все равно взял его за руку и потянул в сторону кладбища. — Я хочу у него уточнить насчет одной детали, а еще поговорить с тобой о вампиро-ведьминском дуэте. Рано или поздно это коснется и тебя, потому что ты оборотень. — Кацуки знал, что затянут в конфликт с самого начала. Его уши нервно дернулись, а хвост недовольно мотнулся в сторону. Он готов был слушать, но, для начала, надо было преодолеть общество Деку и его претензии. Как только они ступили на кладбищенскую землю, тот подлетел к ним с забавной корзинкой в виде тыквы. Осталась еще с Хэллоуина, видимо, он гордился украденной у напуганных детей вещью, а точнее воспринимал ее, как трофей, ведь наверняка заставил хотя бы одного привести отца и убил того. — Каччан, я уже и забыл, как ты выглядишь, но, по-моему, ты подрос и исхудал. Вампиры кроме крови ничего не дают? — Деку усмехнулся и уже с меньшей желчью поприветствовал Каминари и вновь обратился к Кацуки. — Зачем ты пришел? — Деку, ты, мать твою, должен радоваться, что я здесь, а не осуждать. К тебе впервые за долгое время пришел кто-то помимо Пикачу. По умным существам не соскучился? — По умным да, по тебе нет, предатель. Почему тебя так долго не было? — Он выглядел обиженным, и только сейчас стало понятно, что Каминари ему ничего не рассказал. — Мне поджарили мозг, и я очень долго приходил в себя, а сейчас давайте уже перестанем трепать языками и обсудим ебучий апокалипсис. Каминари сел на могилу и обнял свои колени, Деку последовал его примеру, мрачнея. — Я слышал, что ведьмы, с помощью которых ты пытался поговорить с матерью, воодушевлены их возвращением, они ждали этого и готовы встать на их сторону. Ты же знаешь, что они ненавидят оборотней и друидов, но не настолько, чтобы вступать в открытую вражду, а они да, особенно ведьмак. Вампир скорее просто следует клише, — заговорщицким тоном произнес Деку. — Они устроят геноцид, а тех, кто выживет, спустят на низ иерархии. Это все, что мне известно. Будь осторожен, Каччан, ты в опасности, и я не понимаю, почему ты еще здесь. Разве вампиры не беспокоятся о твоей сохранности? — Его стеклянные глаза смотрели с безразличием, заставляя тело покрываться мурашками. Теперь Кацуки был добычей, как те люди, которых он разодрал в клочья. — Откуда ты все это знаешь, Деку? — спросил Кацуки, не желая получать ответа. Некоторые секреты лучше оставлять без раскрытия. — Это неважно, — вмешался Каминари, сжимая по привычке руку Кацуки, и тут же одернул ее, как от кипятка. — Важно то, что будет дальше. Друиды на взводе, они уже предупредили бóльшую часть существ об опасности. Только вот никто не знал о гробах, кроме Мины, ей приснилась эта байка, и она поверила в ее реальность, решила проверить. Слишком много тут не сходится, потому что кто-то должен был передать ей это знание, но ведьмак был ослаблен, он не был способен на такую магию. Кацуки нахмурился, воспоминания атаковали его голову, вынуждая согнуться под тяжестью информации, деталями, которые он не хотел замечать, потому что они отдавали безысходностью и чем-то темным, щупальцами двигающимся по телу. Как только они с Миной открыли гробы — их вырубили, избавились после сотен лет заточения от оборотня и полудемона. Тревожность вцепилась когтями в горло, Кацуки последовал ее примеру, проходясь своими по шее, он задыхался. Еще тот сон, Кацуки судорожно пытался глотнуть хоть каплю воздуха. — Кацуки? — Каминари с огромными, полными страха, глазами потряс его за плечо. — Respirare! — крикнул он, заглядывая в побледневшее лицо, трясущимися пальцами впиваясь в куртку. Кацуки выдохнул и закашлялся, выплевывая сгусток крови на холодную землю. Легкие горели, горло, бронхи — все будто облили раскаленной медью. У Каминари дрожали руки, а в глазах появился красный оттенок, обозначающий только одно — он не в порядке. — Эй, ты как, Пикачу? — прохрипел Кацуки, не узнавая своего голоса, и сжал его предплечье. Каминари дернулся. Деку со страхом смотрел на представшую перед ним картину, он был единственным, кто не мог сделать абсолютно ничего, но ему-то и не страшно терять то, чего у него было — жизнь. — Кацуки, он убьет тебя. Видимо, он установил с тобой особую связь, потому что ты вытащил его из гроба. Тебе надо бежать отсюда, как можно дальше, потому что он будет продолжать играться с тобой, пока ты не сломаешься. У любого заклятия есть слабое место, у любой связи дистанция, я попрошу кого-нибудь из своих проверить ее но. — Он запнулся, — Просто не оставайся один, ладно? Друиды помогут тебе, здесь они уже не смогут оставаться в качестве нейтралитета, это будет низкий поступок, на который они не пойдут. — Что вообще говорят друиды? — Кацуки стер остатки крови с губ и вырисовал ими «К» на надгробии. — Они готовятся противостоянию. Я не могу сказать большего, я нарушу правила, и это все равно ничего не даст, спроси у Даби и Шото, что они собираются делать, пока ты не наскучил ведьмаку. — Учитывая, что это я, то у меня, как минимум десять лет. — Кацуки усмехнулся. — Знаешь, что забавно? Я не знаю фамилию своей настоящей семьи. — Что? — Каминари раздраженно поджал губы. — К чему это? — Я всю жизнь рос с вампирами, врагами, это так странно, что другие упыри хотят меня убить, просто потому что я оборотень. Когда я узнал, что Шото и Даби сделали с моей стаей, мне было больно и страшно. У всех вампиров такая сильная жажда власти? Только сейчас я понимаю, как отличаюсь от других оборотней, и насколько другие у нас отношения с Даби и Шото, но ведь они работают даже через боль и…— Кацуки осекся. Он не понимал, что на него нашло, одна мысль крутилась в голове: «Что если Шото и Даби займут сторону вампиров,» — он перекрывал ее словами, бесполезными и несвойственными ему, но в какой-то момент Кацуки ощутил силу, вновь стал собой, и минутное замешательство, шок ушли. Несмотря ни на что, он справится, к тому же Тодороки его семья, он сам в какой-то степени часть вампиров, конечно, это не лишало его хвоста и ушей, но заставляло желать большего, чем просто мира — расправы над чертовыми преверженцами превосходства вампирской расы. Они просто люди, мертвые, гниющие люди с червями вместо органов. Но не Шото. — Кацуки? — Каминари звучал напряженно, еще бы. Это первый конфликт, который касался друидов напрямую, а он был частью их народа. Как Кацуки был одним из вампиров. Он не мог принять одну сторону, это осознание было безумно банальным и простым, но оно усложняло ситуацию, потому что Кацуки не привык примыкать к определенной группе, он всегда был лишь собой, какие бы проблемы с этим не сжирали его по ночам и между занятиями. — Хватит дрожать, Пикачу, возьми себя в руки, не будь тряпкой. — Кацуки, мне страшно, я жутко нервничаю, и это нормально, потому что то, что сейчас надвигается, коснется всех нас. Кацуки цыкнул. Он не мог винить Каминари в том, что тот чувствовал, но паника в чужих глазах раздражала, она казалась неправильной и жалкой. — Я понимаю, но тебе надо успокоиться. — Кацуки старался звучать хотя бы не угрожающе, потому что и сам был на взводе. — Сейчас это всего лишь мы. Никаких вампиров или ведьм. Каминари кивнул, прикрывая лицо рукой, выдохнул и улыбнулся. Так-то лучше. — Давайте уже закончим этот разговор, надо узнать, что думают оборотни, вампиры и адекватные ведьмы на этот счет и обсудить все тогда. — Каминари встал. — Уходишь? — Кацуки, слишком много произошло, мне нужен отдых, правда. Кацуки закусил губу и встал. Он не знал, что сподвигло его это сделать: то ли потерянный вид друга, то ли нежелание оставаться наедине с Деку, собой, но было поздно отказываться от своих действий. — Я пройдусь с тобой. — Каминари пожал плечами. — Как хочешь. Они шли в молчании до момента, когда надо было уже расходиться, Кацуки сжал запястье, чтобы остановить Денки, решившего молча уйти. — Ками, все настолько херово? — Каминари слабо улыбнулся и покачал головой. — У меня бывает выгорание из-за эмпатии, я слишком много чувствую, даже если не хочу этого, а в последнее время так много всего навалилось, я не могу сейчас говорить, Кацуки, прости, я устал. — Он уткнулся носом ему в плечо, прижимаясь всем телом и обнимая. Кацуки погладил его по спине, ведь так делают друзья, правда? — Спасибо. Я пойду, береги себя, пожалуйста. Кацуки даже не пытался улыбаться или поддерживать видимость того, что все хорошо, он просто надеялся не увидеть ночью кошмаров и пережить ее. — До завтра. — Звучало, как «прощай», но ни один из них не предал этому значения. Кацуки прижал уши к голове и сморщился. Он постоял в одиночестве пару минут, пока ветер лохматил его волосы и шерсть на хвосте, пока в голове шумела пустота, а когти впивались в плоть. Кацуки вздохнул и побежал, так быстро, насколько мог, он не видел перед глазами дороги, ориентируясь по запаху и памяти. Голые ветки били в лицо, но это было ничем по сравнению с тем, как сердце колотилось о ребра. Кацуки остановился около дома, входя внутрь с одним единственным желанием, — поговорить с Даби. Ему было не важно о чем: погоде, Каминари, Шото, алкоголе или тупых вампирских фильмах, лишь бы скрыться в его спокойном, немного саркастичном тоне, от собственных переживаний. Он не боялся, нет, это было нечто другое, животное, какое-то чувство, присущее оборотням. Кацуки хотел рвать и рычать, однако вошел он настолько тихо, как не входил, наверное, никогда. Даби сидел в кресле и читал потягивая кровь из пакета. Он выглядел сосредоточенным, и Кацуки просто сел рядом, словно неживая восковая статуя для разбавления скучного интерьера. — Выкладывай, — тут же приказал Даби, переворачивая страницу. — Я расстался с Каминари. А еще ведьмак, которого я помог вытащить из гроба, установил со мной связь. Он может прикончить меня в любой момент. — Послышался тихий смешок. — Да, Штопанный, очень весело, ты только и думаешь, как от меня избавиться. — Не будь таким драматичным. Забавно, что ты начал с этого друида, думаешь, ваши отношения волнуют меня больше, чем твоя жизнь? Шото съездил в Оксфорд, точнее он скоро вернется оттуда, тебя должны зачислить в ближайшее время, если он, конечно, просил нормально. Скоро все, что произошло здесь, станет для тебя лишь неприятным сном. А теперь поподробнее, насчет друида. — Улыбка Даби, скрепленная скобами, стала шире. — Мы остались друзьями, но это же не значит, что я могу бросаться на Шото и требовать отношений. Он меня совершенно не воспринимает в таком ключе. Обгоревшая рука зарылась в жесткие блондинистые волосы и взъерошила их. Кацуки не помнил, когда Даби последний раз так делал, но эти немного грубые движения успокаивали, он прикрыл глаза, позволяя себе расслабиться, по крайней мере, на первые пару минут. — Нет, конечно. Ты маловат для него. Но тебе повезло, что он вампир, потому что у вас в запасе целая вечность. — У него, у меня-то нет столько времени. Я состарюсь и умру, а Половинчатый все еще будет выглядеть, как ебучая модель. Кацуки задумался о разнице в физиологии только сейчас, когда это обстоятельство было особенно незначительным на фоне насущных проблем, касающихся буквально жизни и смерти. — Действительно хочешь об этом поговорить? — Он кивнул. — Мы что-нибудь придумаем, в вампира в крайнем случае превратим, если ты захочешь. Не забивай себе этим голову, лучше пакуй чемоданы. — Друиды посмотрят, на каком расстоянии действует заклинание. Даби убрал руку из волос и хмыкнул. — Урарака уже сделала это, так что пусть укурки не напрягаются и продолжают выращивать травку. Будешь? — Он протянул Кацуки пакет с кровью, тот в ответ закатил глаза. Кровь касалась его губ только перед полнолуниями или в особенно нервирующих ситуациях, когда Кацуки был готов убивать, но на постоянной основе она вызывала тошноту, хотя и не напоминала о жертвах собственного сумасшествия. Тогда Даби протянул сигарету. — Не так действенно, как косяки друидов, но за бутылкой не пойду. — Кацуки цыкнул. Это не работало. Он все еще думал о Шото, Каминари, вампиро-ведьминском дуэте и не мог отвлечься ни на секунду. — Ты бы хотел трахнуть Шо? — Даби плюнул на попытки быть хорошей поддержкой и сам затянулся, это было в его стиле. — Узнаю вопросы от тебя. Так устал, что даже не смог сначала сгенерировать нормальный ебанутый вопрос? — Да вообще, стыд и срам, не знаю теперь, как тебе в глаза смотреть. — Даби закинул одну руку на плечо Кацуки, а вторую на спинку дивана. — Так что? Хочешь или у тебя исключительно платоническая любовь к симпатяжке-Шо? — Мой организм, наконец, начал функционировать нормально, конечно, я хочу его во всех позах на всех поверхностях. — Даби присвистнул. — А чтобы он тебя «во всех позах и на всех поверхностях»? — Он поиграл бровями. — Честно, плевать. — Кто тебя «во всех позах на всех поверхностях»? — спросил Шото. Кацуки дернулся, он не ожидал, что тот появится прямо тогда, когда они с Даби будут обсуждать непотребности с ним в главной роли, и если бы у него во рту была сигарета, то он непременно подавился бы ей. — Так что? — уже с злорадной усмешкой надавил Шото, сжимая плечо Кацуки. — Поверь, ты не хочешь знать, Половинчатый. Или все же хочешь? Во всех подробностях, как меня раскладывают на столе и… — Все, концерт окончен. — Даби рукой оттолкнул Кацуки и встал с пустым пакетом крови. — Я работать. В кабинет не заходите, даже если подыхать будете, потому что я лишь ускорю вашу кончину. Развлекайтесь. — Он ушел. Шото сел на его место и тихо начал: — Я использовал внушение на каждой более-менее значимой фигуре, тебя зачислили. Я подумал, что имя можно оставить твое, как и фамилию. — Тодороки? — Кацуки подавил желание узнать, кем он был до трагедии. — Нет. Бакуго. Ты правда не помнишь? Он покачал головой и произнес ее про себя. «Бакуго» отдавалось чем-то родным и знакомым в голове, было ощущение, будто это единственный правильный набор букв, подходящий его имени. — Что ж, теперь ты знаешь. Почему ты вспомнил все, но не это? — Наверное, это последнее, что отделяло меня от прошлого, но даже сейчас, услышав, я не почувствовал ничего. Так что все это — херня полная, влияние прошлого переоценено. Кацуки мог сейчас так говорить, потому что пережил все этапы страдания после обнаружения правды, он не хотел думать о них или связывать с нынешним собой, это было бы глупо: держаться за прошлое, постоянно прокручивать каждый эпизод в голове и болезненно реагировать на фамилию семьи. И он отчаянно строил стены от каждого пункта. — Я рад, — Шото слабо улыбнулся.

***

Изо рта текла кровь, пачкая белоснежную футболку, лопатки словно прижгли раскаленным металлом. Кацуки не мог закричать, он лишь смотрел на алые руки и ромашки под коленями с так невинно рассыпанными красными каплями, будто это и не грешная сущность, смешанная с органами и жизнью, утекающей подобно крови. — Ты не раздражающий, — тихо оповестил низкий глубокий голос, — не слабый, но твоя звериная сущность перекрывает все достоинства. Кацуки судорожно вздохнул, способность говорить вернулась, но он до сих пор ощущал, как все внутри перемешивалось, образуя один сгусток боли. — Ну уж это я исправить не могу, так что извиняйте. — Он попытался усмехнуться, но земля ушла из-под ног. Вместо цветов, он окунулся в темноту, хватаясь израненными пальцами за корявое и обманчивое «ничто». — Ты прав. Я могу выдернуть тебе хвост, отрезать уши, но ты так и останешься мерзкой шавкой. Копчик и голову прострелило болью. Кацуки выгнулся, рвано вздыхая, и судорожно коснулся мест, где были уши и хвост — пустота, залитая слезами и отчаянием. Вой поднимался из распоротой груди, он подошел к горлу и тихим рокотом отразился от несуществующих стен ловушки, однако он ощущал их более явно, чем границы комнат в поместье Тодороки. — Такой забавный щенок, кричи, как человек, тогда, может быть, ты сегодня проснешься. Ребра треснули, Кацуки опустил взгляд и увидел торчащие кости, разрывающие мясо и кожу, по коже прошлись мурашки, крик вырвался сам собой, в нем все еще было нечто животное, но Кацуки был готов поклясться, что этого достаточно, потому что по горлу полоснули чьи-то длинные грязные когти. — Иди на хуй, — прошипел Кацуки, заглушаемый холодным металлическим смехом. — То, что и следовало услышать от волчьего отродья. Кацуки почувствовал тяжелый ботинок на голове и открыл глаза. Сердце вновь билось с неистовой силой, руки дрожали, а черная футболка прилипала к мокрой спине. Он с минуту лежал не шевелясь, потом скрыл голову под одеялом и все же выполз, почти без сожаления расставаясь с теплом. Босые ноги коснулись холодного пола, это немного отрезвляло. Кацуки сделал шаг, второй и, моргнув, оказался перед знакомой дверью. Сюда он приходил в детстве за успокоением и компанией, сюда он возвращался, когда нуждался в совете, и сейчас, понимая, что следующая ночь может стать последней, все еще стоял здесь. Кацуки сглотнул и дернул ручку, Шото уже, наверняка, услышал шаги. Проходить вглубь комнаты не было волнительно, как в детстве, но пальцы все еще подрагивали из-за нервного напряжения, а вторжение в личное пространство Шото усугубляло ситуацию, потому что это казалось чересчур интимным, когда Кацуки был так уязвим, а хозяин комнаты слегка отрешен от реальности. Шото лежал на красном постельном белье, напоминающем шелк, и смотрел в стену. Кацуки лег рядом и поежился, он не был уверен, что после признания мог вести себя с Шото, как обычно, делать вид, что ничего не случилось и бросать двусмысленные взгляды. — Все в порядке? — начал Шото, обеспокоенно рассматривая лицо Кацуки. — Кошмары, этот ублюдок лезет мне в голову и пытается сделать больно. — У него получается? Кацуки закусил губу. Хотелось соврать, показаться сильнее, спокойнее, стабильнее, но правда в том, что магия влияла на него слишком сильно, до ломающихся в сжатых кулаках пальцев. — Да. Сделай вид, что не слышал этого. — Ты слишком важен для меня, чтобы я закрывал глаза хоть на малейший дискомфорт в твоей жизни, а тут такое. Ты не чувствуешь себя в безопасности дома, и это отвратительно, поверь, я понимаю тебя. — Он погладил Кацуки по волосам. Без брезгливости, особой осторожности или, наоборот, намека на влюбленность. — Черт, слишком много этой чувственной херни. — Кацуки зажмурился, но не отстранился. — И это ужасная поддержка. — Он спародировал тон Шото, — "поверь, я понимаю тебя". — От тебя так и веет напуганностью кошмарами. — Язвительно. — А если серьезно, то я готов тебя выслушать. По любому вопросу, даже если это касается твоих чувств ко мне. — Я не готов говорить. И понимаю, что до момента, когда смогу все с тобой обсудить, мне даже думать не стоит о взаимности. Но это все еще неприятно. — Ты же знаешь, что я тебя люблю, не так, как бы ты хотел, но все же. Кацуки робко сжал его руку без намека на романтический подтекст. Он нуждался в Шото, и тот был рядом, этого хватало для успокоения. — Да. Можно я останусь, то есть тебе не будет противно? Шото сжал его руку в ответ сильнее. — Что? Нет, конечно, не будет. Ты можешь оставаться здесь хоть каждую ночь, если это поможет тебе чувствовать себя лучше. Тем более для оборотней такие привычки имеют большее значение, чем для любого другого существа, а ты всегда в детстве приходил ко мне. — Ты же знаешь, что это не как в детстве, да? Но и без подтекста, просто сейчас — это сейчас. Скажи уже, мать твою, что все будет хорошо или еще какую-нибудь хрень. — Понимаю, — хмыкнул Шото и поцеловал Кацуки в лоб. Более невинного жеста он не мог представить, а, возможно, это вампирское влияние, но это не выглядело смущающе или неправильно. — Все будет хорошо, обещаю.