Солнце на вершине холма

Из памяти стерлись все воспоминания о прошедшем вечере, и только чужие глаза, символизирующие личностное падение, цепями сковывали разум. Шото будто остался в том дне и пересматривал его в замедленной перемотке. Он видел легкую дрожь рук Даби, собственное отчаяние и жалкие попытки сделать все правильно, если убийство вообще можно было сделать таковым. Их пальцы и манжеты окрасились в алый, а запах свежей, теплой крови стал кислородом, от него невозможно было сбежать, скрыться, отмыться, поэтому порошок Элишебы только замаскировал следы боли, но не превратил их в ничего. "Ничего" в принципе не существовало, потому что существование уже говорило о том, что это ничего — "что-то". Поэтому выкинуть чувства в бездну было невозможно, они не исчезнут, лишь омрачатся еще более тяжелым грузом, а потом вырвутся наружу бешенным ураганом. Ницше говорил: "Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя," — Шото не видел другого варианта, кроме как стать таким же жестоким и безжалостным, чтобы победить зло и спасти остатки здорового общества, тем более, что монстром он был более сотни лет, и это стало его лучшей маской, пугающей и источающий силу, построенную на слабостях и ошибках. Однако в конечном итоге он сделал то, что должен был, даже если это значило предать себя, свои убеждения и отвернутся от мира между видами. Чувство вины то захлестывало, то притуплялось, эмоции нестабильно колебались, обескураживая. В последний раз Шото чувствовал так много, когда отец сошел с ума, перешел черту и стал убийцей. Сейчас убийцей был он, но принятие достаточно близко, чтобы приложить лед к сильнейшему ушибу. Тогда же Шото варился в адском пламени. Он медленно встал, отгоняя призраков прошлой ночи собственной тихой молитвой, Шото не верил в бога, но это не мешало ему создать собственного идола и сделать его всемогущим. Под ногами скрипнула половица, лестница вела к неотвратимому разговору и уничтожению глупых иллюзий. Сейчас Шото должен был увидеть всю гнилую уродливость мертвых, поедаемых червями тел, потому что чужие глаза не врали, а собственные наполнялись кровавыми слезами. Он не хотел думать о том, что чувствовала Оками, и тем не менее она была их здравым смыслом, и с каждым шагом Шото приближался к ней. Он аккуратно открыл дверь в кабинет Даби и вошел, тихо, словно хищное животное на охоте. По сути, вампиры и были чем-то совершенно нечеловеческим, с инстинктами, которые невозможно подавить. Даби кинул на него мрачный взгляд и хмыкнул. — Ты же не пришел сюда обсуждать трупы? — спросил он. Шото поморщился и подошел достаточно близко, чтобы темная аура брата смешалась с его собственной, скорбно-серой. — Именно за этим. Но о них мы поговорим позже, что с планом и Оками? — Через две недели осуществляем план, раз оборотни погибли от наших рук, то будет логично, если вожак подготовит месть, то есть сломает оружие — нас. А сейчас нам нужно встретиться с друидами и Оками. В руке Даби висел шнурок-портал.

***

Пустота превратилась в бездну, а Оками почти исчезла, закрывшись в своей крепкой броне, но взгляд выдавал невольное осуждение и болезненные попытки принять то, что случилось. Они стояли в молчании пару минут, тратили такое ценное время, но каждому было необходимо прийти в себя и выкинуть из головы малейшую деталь вчерашнего преступления. — Надеюсь, мы можем начать, — разрушил хрупкое молчание Акайо, в прочем, у него было на это право. — Спасибо. А теперь к делу, как вы знаете, план осуществится через две недели, а это значит, что у вас неделя на то, чтобы стать частью вампирской семьи любым способом. И когда я говорю любым, я имею в виду, что вы должны будете убить друида, если потребуется. — Даби и Шото переглянулись. Ради победы их союзники были готовы на все, и любая вынужденная жертва не получало и капли наружной скорби, ведь она испортит весь план, а на проигрыш у них права не было, он означал полное истребление противников идеологии неравенства и превосходства одной расы над другой. — Мы же начнем готовиться, не говоря никому, кроме самых близких союзников, о нашем плане, усиленные тренировки, на следующей неделе уже проверка всех друидов, оборотней и ведьм и меры по безопасной подготовке. Вашу "смерть" слишком опасно репетировать, нас не должны видеть рядом с вами в реальном мире, артефакты вам передадут за два дня до исполнения плана. — Какие артефакты? — спросил Шото. — Для вашей безопасности. Это может и не удовлетворить вас, но больше пока говорить не буду. Все понятно? Тогда можем расходиться, нельзя медлить, слишком много дел. — Подожди, укурок, — резко прервал друида Даби. — Мы не закончили. Оками...— почти отчаянно произнес он, — глупый вопрос, но как ты? Оками дернулась, будто ее тело прошибло молнией, и нахмурилась. — Прекрасно, учитывая, что я потеряла двух членов своей стаи и даже не могу позволить себе пролить ни слезинки, потому что мне необходимо быть сильным лидером и не подавать виду, что что-то не так. Ты это хотел услышать?! — ее голос переходил на рык, а ногти превращались в нечто длинное и уродливое, способное разорвать в клочья. Она выдохнула. — Прости, понимаю, что вы сделали то, что должны были, но все равно злюсь и на вас, и на себя, это ощущение просто убивает. Даби положил ей руку на плечо. — Все нормально, я тоже злюсь, за Шо говорить не могу, но он выглядит депрессивнее обычно. У меня дерьмово получается говорить подбадривающие речи, но, надеюсь, ты поняла. У тебя есть полное право злиться. — Спасибо, но нам действительно пара. Касание, и Шото с Даби вернулись в свою пустоту.

***

День 3. Пляски дьявола

Время летело быстрее обычного и сгорало в сумраке бездействия. Шото так и не смог поговорить с Даби об оборотнях, как и не смог отпустить уродливую мысль о них, она вилась ядовитым плющом и душила в крепких тисках. Шото не знал, чувствовал ли его брат то же самое, но был уверен, что эмоции были на пределе, атмосфера в поместье сгущалась, и даже Элишеба шугалась каждого порыва ветра и старалась не спускаться на первый этаж — там было опаснее всего. Однако повода для страха или озадаченности не было: Кенджи и Нобуо молчали, и вампиры даже подумывали написать сами, но будить лихо было крайне неразумно. Оно само проснется, когда придет назначенный час, и тогда Шото и Даби придется стать частью этого причудливого собрания неонацистов. — Шото, — раздался голос Даби, — хватит рефлексировать, сегодня пришло приглашение на кровавый бал у Кенджи и Нобуо. — Он красноречиво поднял кровоточащую белку с деревянной дощечкой в брюхе. — Не только Кацуки имеет пристрастие к потрошению белок. Невеселый смешок сгустил краски над замком, превращая волнительную грозу в жаркое солнце, быстро уничтожающее следы жизни на пути. — Они сами так назвали свою кровяную оргию? — Почти, Шо, простите посыльному его страсть к приукрашиванию, — Даби сделал изящный поклон, будто он действительно вернулся во времена, когда балы были обязанной частью общественной жизни верхов. — Нет, они просто пригласили на бал по случаю воссоединения семьи. Не знаю, что там с исторически достоверной программой, но это будет безликое торжество, проще говоря, мы будем в масках, которые нам уже прислали, и под заклятием молчания, то есть не сможем поговорить с нашими прелестными родственничками и разузнать очаровательно важную информацию, — Даби вел рассказ, состоящий из яда, иронии и горечи, потому что Нобуо и Кенджи усложняли им задачу разузнать о слабых местах, но это уже и не было столь важно, и они должны сконцентрироваться на главном — быть хорошими, преданными семье вампирами, так что Шото не до конца разделял эмоции брата. — И когда он будет? — Через четыре часа, в полвторого ночи, наши друзья любезно прислали нам костюмы и маски, я перенес их сюда, а нас предлагаю перенести поближе к бурбону и предторжественной атмосфере. Даби говорил о своем кабинете, только он был безопасен, когда на деревянном полу лежали вещи из рук их прекрасных родственников по линии сумасшедших идей их отца, Царство ему небесное, прах его упокой. Или лучше жги чертовым синем пламенем вечность, которую он испортил своим сыновьям, и прыскай в его вены ядом, заставляющим его умирать снова и снова, как их несчастную мать. Они поднялись наверх с окончательно испорченным расположением духа. Но это не мешало мыслить здраво и отдавать себе отчет в том, насколько важен был дьявольский прием Нобуо и Кенджи. — Итак, все продвигается неплохо, грязно, конечно, но мы буквально созданы, чтобы пачкаться в чужой крови. — Да, Даби, и мы отлично в этом преуспеваем. А если серьезно, неужели тебе не жалко оборотней? Даби крепко зажмурился, будто хотел отогнать от себя неприятную картину. — Это не важно, я в первую очередь думаю о себе, Кацуки и тебе, а потом уже освобождаю территорию для укурков и блохастиков и убиваю кого-то из них. Зачем ты продолжаешь поднимать эту тему, когда я сказал, что не хочу ее обсуждать? От твоих попыток влезть ко мне в черепушку ситуация не изменится. — Я подумал, что в такое время нам необходимо быть вместе и делиться мыслями, чувствами. — Эй, Шо, когда ты стал таким сентиментальным? Какие чувства? Нас сейчас спасет только холодная голова и жесткость. Так что давай уже выпьем и настроимся на прием. Они чокнулись, впервые за долгое время, для Шото это знаменовало новое начало и тихий конец света, приходящий рано или поздно в каждый дом. Он думал об этом, ощупывая бордовую плотную ткань рубашки. Шото не знал, что на мероприятии был за дресскод, но атласные, довольно пышные рукава приятно скользили по коже рук, а жилет и пиджак с бутоньеркой и тонкими цепочками, служащими украшением, не ощущалось тяжелыми или тесными, — костюм был невероятно удобным, как и черная обувь. Время маски еще не пришло, но черные глаза-прорези смотрели с шармом, они манили, и каждое невесомое касание к золотой окантовке, драгоценному камню или изгибу маски сопровождалось сильнейшим желанием примерить ее. Она молча сулила освобождение и была самой изысканной тюрьмой. — Шото, ты идешь? У Даби маска была на все лицо, у Шото она лишь прикрывала часть лица, и они до скребущей ребра боли подходили им. Нобуо и Кенджи видели их насквозь. — Да, секунду. Буквально столько длилась дорога в сумерках из темнеющих мыслей и обостренных чувств, тайна пленила, несмотря на металлический запах и собственные руки, отрубленные, изуродованные предательством и грехами. В особняке горел свет, он окрашивал траву и деревья в синий, а колючие черные путы забора скрывали это небо Сатаны от неугодных. Приглашение исчезло, и ноги вступили на мрачную голубизну каменных дорожек, раньше Шото их здесь не видел, наверное, их сделали для удобства гостей и придачи гиблому месту мнимого ощущения жизни. Даби крепче сжал маску, и они с Шото синхронно шагнула дальше, проваливаясь в раскаленную лаву, выжигающую глаза. Они так и не дошли до дома, дом сам пришел к ним. И прежде, чем увидеть что-то помимо слабого света, Шото услышал голос. — Мои дорогие гости, — нарочито сладостно произнес Кенджи. Зрение восстанавливалось, и перед ними плавно возникали величественные образы хозяев бала. Костюмы сидели на них так, словно были частью тел, белый, черный, красный в их нарядах гармонировали с серебряными аксессуарами. Взгляд невольно цепляю за яркие детали. — Добрый вечер. Ты не чувствуешь боль от серебра? —осведомился Даби, в упор глядя на серебристую маленькую розу, служащую чем-то вроде бутоньерки. — Я к нему не прикасаюсь, Нобуо оказывает мне услугу, застегивая его. Но, думаю, это не столько важно, время не ждет, прием скоро начнется. Нобуо подошел ближе, в чертах его лица больше не скользило отталкивающие высокомерие, однако на дне глаз плескались сомнения. — Маски зачарованы, вы не сможете их снять до конца бала, также вы не сможете говорить, как и все в зале. Молчаливый бал по-особенному сплочает людей, ведь легкое касание пальцем предплечья вызовет больше эмоций, чем все ненужные слова. А теперь прошу вас надеть маски. Ткань коснулась лица, и перед глазами предстала роскошная лестница из агата с посеребренными периллами и яркими красными вкраплениями света. Шото оглянулся, натыкаясь на сотни огней и зеркал, между которыми танцевала нечисть. Он не мог понять, сколько здесь было существ, все они двоились, троились, превращаясь в гостей бала и покорных слуг Нобуо и Кенджи. Чужая рука легко толкнула в спину, на него смотрела маска, под которой скрывался Даби, он приглашал присоединиться к всеобщему гармоничному хаосу и медленно двинулся в толпу, поддерживая Шото под руку. Хватка ослабла, когда пальцы в кружевных перчатках перехватили его предплечье, незнакомка в белом готическом одеянии. Она закружила его в танце, заключая в ловушку из собственных образов, ее руки были холодны, а алые губы растянулись в слабой ухмылке. Ее плавные движения были решетками, а блестящие клыки закрытыми замками, и Шото не хотел сопротивляться. Однако она не стала его последней партнершей, после первого танца девушки сменяли друг друга, некоторые отличались лишь цветом маски и платья, другие же были совершенно непохожи, но в итоге все они сливались в один мрачный, чарующий танец, на их губах краснела свежая сладкая кровь, они касались ими шеи Шото, его щек и жаждущего рта, позволяя выпить все, что было у них самих и даже больше. В какой-то момент вампирское общество сменилось напитками, так в руки Шото попал безмолвный светловолосый мальчик, ровесник Кацуки, его испуганное, наверняка, заплаканное лицо было спрятано, а тело отдано каждому гостю этой комнаты, Шото воткнул клыки в теплую кожу, разорвал этот мягкий, тонкий щит, вкусив плоды молодой жизни, ощутив энергию и легкую горечь, тогда он осознал, что человек все еще чувствует и все еще надеется выжить. Бедный мальчик, у него не было ни шанса. Шото отпустил его, роняя холодное тело в зеркальное озеро и оглянулся, разыскивая Даби. Здесь был идеальный баланс между доверием и настороженностью, но не хватало союзника, кого-то менее жестокого и более близкого, чем незнакомые отражения и каменные статуи. Шото протянул руку в пустоту, надеясь, что Нобуо позволит ему коснуться брата, но в его объятиях был вновь незнакомец. Молодой мужчина, не человек, от него пахло дорогими духами и чем-то терпким, Шото провел носом от уха незнакомца до острой ключицы, смакуя каждую нотку сложного аромата. От мужчины исходила аура силы, будто он был хозяином бала, но его комплекция и рост не совпадали с Нобуо и Кенджи, однако это не мешало ему чувствовать себя хозяином положения и позволять Шото изучать себя и трогать его в ответ. Между ними не было той связи, которая могла бы перерасти в нечто сексуальное, даже любовное, о нет, они лишь пытались понять, прочувствовать друг друга. О таком знакомстве говорили Нобуо и Кенджи, о чем-то более близком, глубоком, нежели обычный обмен клишированными фразами. Чужая кожа была холодной, бледной, а в теле совсем не было жизни, и все же что-то привлекло Шото в незнакомце, оно же и отталкивало. Когда вновь произошла смена пары, Шото все оглядывался, ища взглядом незнакомца, но натыкался он лишь на сотни осколков собственной души, заточенной в зеркалах. Холод прошелся по воспаленному сознанию, Шото прикоснулся к маске, она не давала дышать, душила, разъедала лицо, но снять ее никак не получалось, тогда Шото в отчаянии бросился на свои отражения, пытаясь найти выход из этой омерзительной ловушки. В ответ на него смотрели собственные глаза, в них читался страх, кто-то схватил его за талию и увел от тысячи взглядов в сумасшедший, головокружительный танец. Он не прекращался, пока ноги не подкосились, а земля не стала облаком. Шото упал с небес на землю, к самому дьяволу, ухмыляющемуся в свете огня. Кенджи осторожно снял с его лица маску и кинул ее в камин. — Вижу, тебе не очень понравился прием, — с усмешкой произнес Нобуо. Он похлопал рукой по месту рядом с собой. Шото послушно сел туда. — Все было хорошо до какого-то момента... — Тебе нужно еще время, понимаю, но ты не так безнадежен, как я думал. — Нобуо, будь чуть милосерднее к нашему другу, — сказал Кенджи. — И верни, пожалуйста, Даби. Думаю, ему на сегодня хватит. Нобуо щелкнул пальцами, и брат появился прямо перед Шото уже без устрашающей маски и погруженности в грёзы. Даби выглядел обескураженным, но ему не стоило труда взять себя в руки и вернуть контроль над мимикой. — Это конец бала? — Нет, Даби, это только начало. — Звучит угрожающе. Тебе так не кажется, Кенджи? — Да, Нобуо любит создавать атмосферу таинственности и опасности. И все же, это действительно было только начало. Начало конца.

***

День 6. Урожай.

Что могло быть лучше ненавидящих союзников и любящих врагов? Место, где подобных понятий не существует. Шото захлопнул книгу и потянулся, разминаясь. Между визитами к Нобуо и Кенджи он буквально сходил с ума от скуки, потому что обсуждать то, что по-настоящему важно, было также и болезненно, а любое движение, кроме чтения художественной литературы, далекой от содержания сложных конфликтов, напоминало о тюрьме, ставшей им домом. Даби постоянно сидел за бумагами, книгами и чересчур часто списывался с Оками, примерно каждый день, после завтрака, обеда или ужина у Нобуо и Кенджи. Очевидно, те еще не доверяли братьям, какой бы харизмой не обладал Даби, но их взгляды теряли недоверчивое презрение, в них горело нечто напоминающее надежду и признание, хотя и скованные клеткой разума, но все равно отчетливо очерченные. Они собирали плоды своих стараний и страданий, взращивали дерево доверия, укрепляли корни и привязывали себя к гиблым стволам, обреченным на вырубку. Ожидание гвоздями вкручивалось в виски и отдаляло от развязки, казавшейся спасением и гибелью. Но они не могли спешить, потому что даже мельчайшая ошибка стоила жизней, а они и так потратили слишком много этой валюты. — Поздравляю, Шо, — негромко сказал Даби, находясь еще на втором этаже, — сегодня у нас выходной. — Мы как-то расстроили Нобуо или Кенджи? — Шото напрягся, сжал кулаки. Он не собирался терять расположение, которое они заработали с таким трудом. — Нет, мы просто не получили приглашения. — Почему? — Они ждут приглашения от нас. Готов угостить их кровавым пуншем? — А у меня есть выбор? Нам нужно найти симпатичного человека и красиво подать его. — Звучит, как жертвоприношение, — Даби усмехнулся. — Разве не о нем мы говорим, когда дело катается вампиров. Это сложно назвать светской беседой за ланчем.

•••

Белая плотная скатерть шелком расстилалась по столу, обволакивая острые углы. Вместо обычного освещения хозяева использовали свечи в медных канделябрах, мягкий огонь касался каждого уголка столовой и раскрывал цвет дубовых стульев особенно удачно, подчеркивал резные узоры. Девушка, живая, с бьющимся сердцем и кровью, бегущей по венам, сидела скованная цепями на полу, будто какое-то запуганное животное, затравленное и полураздетое, в белом платье и с фиолетово-синими синяками на запястьях и лодыжках. Она олицетворяла невинность — идеальная жертва, идеальное блюдо. — Вы убьете меня? — дрожащим голосом, с крупными слезами, стекающими по розоватым щекам, спросила она, сжимая собственные цепи. — О, нет, милое дитя, не мы. — Раздался звонок в дверь, и Даби резко повернул голову. — Они. Нобуо и Кенджи показались прямо за Шото буквально спустя секунду. Они оценивающе оглядели комнату и приветливо улыбнулись Даби, проходя вперед. — Сегодня без пакетов с кровью из больницы, ха? — спросил Кенджи и плеснул себе в стакан бурбон. — Для дорогих гостей все самое лучшее, — с усмешкой ответил Даби. Откровенная лесть, смешанная с сарказмом, но Кенджи оценил, хмыкнув, и сел за стол. Нобуо последовал за ним, провел кончиками пальцев по рисункам на канделябрах и придвинул стул ближе к человеческой еде, расставленной специально для него. Из уст пленницы вырвался вопль ужаса, она забилась в истеричных рыданиях, все звеня и звеня оковами. Шото недовольно вздохнул. — Какая шумная. Он почти не чувствовал жалости, рефлексия привела лишь к притуплению человечности — необходимому злу и божьей милости. — Мы можем начать с основного блюда, Шото, если оно доставляет тебе дискомфорт, — клыки Кенджи блеснули. — Нет, пожалуйста, нет...— крик и плачь оборвались, девушка упала на пол с громким стуком, пронзившим внутренности. Шото ничего не ощутил, и это вызвало невыносимую тревогу. Что если он станет таким же монстром, как Кенджи и Нобуо. Капли крови блестели на одежде Кенджи, его бедных руках и платье жертвы. Стеклянные глаза заволокло ужасом, а приятные черты исказились. Это выглядело гротесково-жестоко, будто сцену вырезали из дешевой трагикомедии. Шото хмыкнул. — Приятного аппетита. Даби покосился на брата с немым вопросом и взглядом, полным недоверия, будто не мог разгадать резкой перемены в существе напротив, а Шото и не собирался объясняться, он соткал из жалости и боли броню и поместил в нее самое ценное — проданную дьяволу душу, теперь ее ничего не касалось. Или он так считал. Ведь каждый раз, когда сознание начинало верить в подобную чушь, его ждало разочарование — безразличие было лишь самообманом. И Даби это знал. — Спасибо, друг мой.

***

День 12. Новолуние.

Это напоминало прыжок в неизвестность и ванну в серебре. Они рассматривали коробку, которая могла убить их, с восхищением и легким трепетом, не решаясь открыть. — Укурок мог за день поменять план, — Даби сглотнул. — Да и зачем ему вообще помогать нам выжить? — Думаешь, убьет по-настоящему? — Без понятия, Шо. Но выбора у нас нет, да и не хочу я его делать, и так намучились за все эти годы, хоть умрем во благо. — Очень оптимистично. Так, давай, я открываю. Шото снял крышку с коробки и глубоко вдохнул, будто бы ему действительно необходим для жизни воздух. — Кулоны, — тихо произнес он. — И записка: "Наденьте сейчас. Вы не узнаете, когда все начнется, вы не узнаете, когда закончится и чем обернется, но это и не должно вас волновать. Ваша задача — прятаться и заставить их поверить в свою смерть. Не снимайте кулоны и сожгите это письмо сейчас же". Даби вырвал бумагу и спешно достал спички, сжигая заветные строки. — Ни слова, — предупреждая попытки Шото заговорить, гаркнул он. — Никаких вопросов, размышлений или глупых уточнений, мы обсуждаем только погоду. — Хорошо. Шото не мог говорить, потому что каждая мысль скапливалась на кончике языка вязким ядом желания обсудить их ничтожное положение. — Надо выпить. Даби вытащил бутылку, два бокала, двинулся ко столу и упал. Стекло разлетелось осколками по полу, Шото бросился к нему, но темнота впервые была быстрее...