Солнце на вершине холма

Шото открыл глаза. Впервые за четыре года он не думал часами о доме, о том месте, которое могло расцвести или сгореть в пламени войны. Он не мог написать Оками, приехать в лес или банально позвонить, потому что "Тодороки" были мертвы, а дважды-трупы еще не обрели прав живых. Шото встал с кровати и двинулся к мини-бару, своему личному хранилищу с кровью. Иногда он радовался, что ему не нужно спать, ведь так Шото был защищен от кошмаров, однако временами мысли были настолько громкими, что сон казался единственным спасением. — Я хочу найти Кацуки, — произнес он, зная, что Даби услышит его из соседней комнаты. Но сам Шото ответа так и не получил. Они не говорили о Кацуки. Это негласный запрет, и теперь он был нарушен, теперь все раны были вскрыты, теперь... С чего он решил, что что-то изменится? Шото несильно ударился головой о спинку кровати, он чувствовал себя идиотом, наивно полагавшим, что стоило произнести табуированное имя, и Кацуки появится перед ними. Да, это было неразумно, опасно и безответственно, но Шото больше не хотел прятаться. Они и так просидели в тени достаточно долго, при этом он же говорил о том, чтобы встретиться с Кацуки, а не о возвращении в родные края, так что его мысли не были чересчур безрассудными и имели место быть в реальности, а не только в больной голове. — Мы даже не знаем, где он сейчас. — Голос Даби, пустой и горько-обреченный, давил на череп и засохшее сердце, все же этот кусок плоти для чего-то и служил. — И мы можем ему навредить. У Кацуки есть шанс нормально жить среди людей, конечно, полнолуния — не слишком радужная тема, однако в остальном... Он живой, Шо, понимаешь? Ему нужна социализация, друзья, девушка, парень, работа, а наши представления о жизни отличаются, и они никогда не будут одинаковыми. — Я же не говорю забирать его к себе, как щенка какого-то, нет, я хочу просто пообщаться с ним, а уже общаться с нами или нет — его дело. Да и с чего ты решил, что он не захочет нас в своей жизни? — Потому что сейчас четыре года для него — это целая вечность. Не знаю, поймет ли он наше молчание. Да, говорить про человеческую жизнь круто, но на самом деле она не имеет никакой связи с причинами моего беспокойства. — Тогда зачем изначально перевел тему на эти человеческие глупости? — Потому что не хочу думать, что он нас уже отпустил. Построил свою идеальную жизнь, где нет места травмирующему прошлому. Если это действительно так, то нам лучше вообще не появляться рядом с ним. — Мы можем просто посмотреть. — Нет, Шо, не можем. Мы вмешаемся, это точно, и все снова повториться. — О чем ты? Подожди. Ты боишься причинить боль Кацуки или себе? Я окончательно перестал тебя понимать, когда мы очнулись на той чертовой остановке в тысячах миль от дома. И знаешь, меня тоже вышвырнули из дома даже не предупредив, я с тобой в одной лодке... — Даби перебил его. — Скорее ты тут строишь из себя жертву. Брат тебя не понимает, дома нет, приëмыш неизвестно где — такой бедный несчастный Шото. — Даби театрально закатил глаза и низко рассмеялся. — Пора двигаться дальше. Кацуки все равно не будет с нами вечность, а так мы можем забыть и вернуться к инфантильному прожиганию своего бессмертия. Потому что сейчас меня устраивает этот вариант больше всех возможных. Мы вышли сухими из войны, потому что так решила какая-то кучка лесных укуренных фей, и я считаю, этим надо пользоваться. — Лучше кол в сердце, чем еще век бессмысленного существования, — спокойно ответил Шото с таким выражением лица, будто именно ему в этой ситуации все равно на последствия. А правда в том, что они оба не знали, что делать дальше, и хватались за любой летящий из окна горящего дома лист со знакомым сценарием. — Лучше было умереть, когда старик нас убил. — Тогда почему мы продолжаем жить? — Я не знаю, Шото. Может потому, что та мизерная часть человеческого, что в нас осталась — это страх смерти, а так как и твоя и моя психика недостаточно раздолбанна для суицида, то мы только о нем и говорим. Даби звучал язвительно, даже ядовито, казалось, он ненавидел Шото за то, что тот вытаскивал из подвалов памяти давно забытые картины прошлого, и себя, за то, что все так же не мог положить конец этой абсурдной череде однотипно-проблемных дней. — Знаешь, Даби, я все равно его найду, и это уже твой выбор: дальше ты со мной или в одиночку. Даби пожал плечами и ушел. Шото дал ему сутки на размышление, таймер уже был запущен.

***

Даби ничего не ответил ни на следующий день, ни через неделю, а Кацуки все так же учился и жил все в той же квартире. Будто Шото наведался в его новый мир через месяц, а не через несколько долгих лет молчания. Однако он не спешил подходить, было действительно волнительно, казалось, будто Кацуки не станет его слушать или окажется, что они никогда не смогут снова стать семьей. Но караулить его и смотреть из-за стен было слишком странно, даже нелепо, поэтому Шото сглотнул и крикнул: — Кацуки? Если бы у него было сердце, то оно бы остановилось. Потому что Кацуки замедлил шаг, его плечи опали, и он совсем не спешил поворачиваться. Возможно, ему тоже было страшно или каждый раз, когда он слышал оклики и поворачивался — там не было ни Шото, ни Даби. Шаг. Второй. Третий. Он мог прожить без дыхания, но каждая секунда, когда его рука не касалась Кацуки, была смертельной пыткой. Шото сжал ткань красного бомбера, Кацуки так и не повернулся, он замер фарфоровой куклой, не издав ни звука: ни отчаяния, ни радости. — Кацуки, — прошептал Шото и смелее прижался к нему, обвивая руками подкаченный тело. Кацуки вырос. Так сильно, черт возьми. Шото не мог его отпустить, а Кацуки все так же молчал. В какой-то момент появилось ощущение, что он ошибся, и это был не его волчонок, а какой-то незнакомец. Но Кацуки, наконец, повернулся, прижимаясь к Шото в ответ. На его лице не было эмоций, однако сердце стучало так, будто вот-вот прорвет ребра. Шото вернулся домой.