Солнце на вершине холма

Кацуки чувствовал слишком много, снова тонул, впервые за долгое время, и захлебывался в мыслях. Слишком много всего. Он пытался хотя бы сделать вид, что мог распределить эмоции и догадки по полочкам, прибраться и в голове, и в груди, но все усилия разбивались о теплые руки Шото. Кацуки и забыл, как сильно любит его. — У тебя сердце бьется, — чуть сипло пробормотал Шото, касаясь щекой колючих блондинистых волос. Кацуки задушенно усмехнулся и с неохотой отстранился. — Было бы странно, если бы оно не билось, не находишь? — Нахожу, но все равно непривычно. Видеть тебя, прикасаться и слышать, как бьется твое сердце — это непривычно. — Ага, — протянул Кацуки, он даже не знал с чего начать. — Я тут взял номер в отеле, можем поговорить там, но еще я очень настойчиво попросил отпустить тебя на неделю отдохнуть. И, кажется, тебе даже не зачтут эти маленькие каникулы как пропуски. Так что мы можем поехать домой, — сдерживая улыбку, предложил Шото. Эта иллюзия выбора казалась не просто забавной шуткой, а вульгарным издевательством — они не виделись слишком долго, чтобы Кацуки мог сказать: «Нет, чел, я лучше останусь здесь, у меня учеба, а ты там передавай Даби привет». — Но мы живем не там, где раньше, — сказал Шото. Тогда Кацуки просто недоверчиво нахмурился, однако стоило ему оказаться в небольшом особняке, как все вопросы обрели материальную форму, а сердце укололо, будто тонкой булавкой. Да, от комнат веело атмосферой старины и благородства, один камин выглядел как произведение искусства со своей извилистой лепниной вокруг очага, но это был не их дом, не место, где он вырос, узнал, что такое горе, любовь, потеря и надежды. Это был совсем чужой сад, чужие картины, серебряные приборы, свечи — все это выводило из себя, ведь являлось лишь дешевой пародией на прошлую жизнь Кацуки. — Так. А теперь выкладывайте, как вы вообще докатились до этой ямы и почему мы не можем вернуться в настоящий дом. Шото открыл было рот, но Даби положил ему на плечо руку и слабо покачал головой. — Мы отдали его. — Как жалкие слабаки? — Это решать тебе. Победить Нобуо и Кенджи можно было, наверное, разными способами, но легче всего оказалось сбежать. Мы выбрали выжить и потом найти тебя, потому что изначально ввязались в эту войну, ради твоей безопасности. — Когда я уезжал, мне казалось, что бороться вас заставляло нечто большее, чем просто любовь ко мне. — Кацуки закусил губу. — Ты разочарован? — Шото склонил голову вбок, и будто тех долгих лет между ними и не было. — Надеюсь, нет. Я все еще не дослушал. — Даже не надейся, — с жестью в голосе выплюнул Даби. — Мы изначально не горели желанием в этом участвовать, а потом просто устали. Эта борьба стала бессмысленной, когда ты оказался в безопасности, а нас сочли мертвыми. — Он рассказал все, что произошло за пару месяцев и четыре года, будто дурацкую сказку для детей, где они с Шото были самыми слабыми и неинтересными персонажами, на которых ни один ребенок не стал бы равняться. — Это не фильм о доблести и не сериал об отваге, мне плевать, как глупо это все выглядит, и мне абсолютно все равно, что мы никогда не узнаем, как там Оками, победили ли они в войне или все лежат трупами. Единственное, что важно — ты и Шото живы, а наш с братишкой дом менялся так много раз за века, что это был лишь клачок земли с дорогим, невъебически огромным особняком и пиздатым ремонтом. Новый купим, он не стоил риска. Отец наглядно показал своей смертью, что лезть наражон — несусветная глупость. — Мне хватает мозгов не разочаровываться в том, что вы вышли из этой заваружки живыми, хотя вас скорее выкинули из нее, но не суть. Кацуки поднял глаза на Даби. Его лицо не изменилось, он все еще был бессмертным и крайне опасным существом, однако сейчас отчего-то казался беззащитным и потеряным. Сила притупляла инстинкты, которые просыпались, только когда на поле выходил более опасный противник. Были ли Даби и Шото безответственны в течение всех жизней до Кацуки? Он уверен, что да. Потому что им не грозили голод, смерть, бедность, им не за что было бороться, нечего терять. Их души продали дьяволу в момент, когда тела воскресли, а по губам полилась кровь. И Кацуки не мог их за это осуждать. — Итак, мы рассказали тебе все, теперь твоя очередь. Надеюсь, ты проводил время веселее, — Даби усмехнулся. — Завел друга или подружку. — Ну почти. — Кацуки не горел желанием перечислять все неудачные отношения и недо-отношения. Он чувствовал себя идиотом, осозновая, что так ничего ни с кем и не построил, потому что все еще был влюблен в мысли о том, кого мог никогда больше не встретить. И вот сейчас он сидел напротив виновника всех неудач и не знал, как скрыться от заискивающего взгляда пронзително-голубых глаз — Даби явно что-то подозревал, а Кацуки все еще был слишком горд, чтобы снова признаться в нелепых чувствах. — Я не слишком усердно искал себе партнера, не до этого как-то было. — Жаль, я уже поналеялся, что ты разбавишь мой наискучнейший рассказ повествованием о своих похождениях. — Могу рассказать о своих "похождениях" на пары. — Меня убивает твое задротство, Кацуки. — Даби встал из-за стола и двинулся к выходу. — Как-нибудь в другой жизни послушаю, а пока мучай Шото. Шото закатил глаза и слабо улыбнулся. — Не обращай на него внимания, я с радостью послушаю. — Двумордый, неужели ты действительно считаешь, что после четырех лет я буду говорить с тобой про занятия? Боги, ты не меняешься. Шото пожал плечами. — Вот именно, прошло четыре года, и я не знаю, насколько сильно ты изменился, о чем с тобой говорить и как вести. Ты так вырос. Он боязливо протянул руку и погладил Кацуки по щеке, в его глазах плескалась нежность, в которой хотелось утопиться. — Это все еще я, так что перестань ныть и покажи мою комнату, чтобы я мог заполнить ее хламом. — Хорошо, пошли. Он провел Кацуки на второй этаж в светлую и большую гостиную. Коричневая дверь была извита узорами, дубовая кровать стояла около окна и даже со своими внушительными размерами занимала не так уж много места. Однако что по-настоящему привлекало внимание — бордовые и красные однотонные ковры, с ними пол был будто залит кровью, и в голове сразу всплывали далекие, словно из другой жизни, воспоминания, где весь мир был окрашен в алый. — Ты не злишься на нас? — тихо осведомился Шото. Кацуки фыркнул, он ждал этого глупого вопроса. — Я не идиот, чтобы злиться на то, что вы пытались уберечь меня. Да, было грустно, иногда горько, временами я вас ненавидел, потому что думал, что вы просто избавились от меня, однако когда я увидел тебя, то понял, что все гораздо сложнее. Но это не значит, что и общаться друг с другом нам должно быть сложно. Не хочу этого. — Я тоже. — Шото присел на край кровати. —Знаешь, в первые минуты, когда нас вывели из войны, я не думал о том, как хотел бы вернуться домой или о том, что все произошло чересчур внезапно, я просто хотел увидеть тебя, сказать, что все закончилось. Однако, как видишь, пришлось выждать. Ради безопасности. Кацуки усмехнулся. — Я представлял, как накинусь на вас за то, что пропали, обматерю, и боялся, что разрыдаюсь, но со временем стало проще, смирился, видимо, и уже просто хотел увидеть, убедиться, что живы. — Даби не хотел с тобой встречаться, думал, что наше появление разрушит то, что ты построил. — Для этого мало даже армии вампиров, а вас и подавно не хватит. — Шото хмыкнул. — Мне, наверное, нужно поговорить с ним наедине. — Да, нужно, — из дверного проема раздался голос Даби. Он наверняка подслушивал их разговор и, кажется, даже не скрывал этого. — Так что кыш, Шото, — он повелительно махнул рукой, призывая брата выйти. — Заведи себе для таких обращений кота, — послышался недовольный ответ. — Зачем? У меня есть лучше — ручной волк, уже не волчонок. — Поздравляю, но приучен он не к твоим рукам, — фыркнул Кацуки, и Шото, довольный, тут же закрыл дверь, скрываясь за ней. — Тебе он все еще нравится? — Даби пространно кивнул головой, указывая примерно в направлении, куда ушел брат. — Я его люблю. — Не думаешь попробовать завоевать его? Мне нужно отвлечься от всех этих недо-войн. — И хочешь использовать меня, как мило. — Хочу и буду. А ты используй себя, чтобы привлечь Шото, не маленький уже, должен справиться. Кацуки вздохнул. Да, его чувства не стали слабее, однако от этого ситуация не упрощалась: он не хотел сейчас сближаться с Шото, начинать отношения, ему нужно было немного времени, чтобы переварить это все. Чтобы начать общаться с ним без странной и чертовски раздражающей неловкости. — Не торопи, а. Сам разберусь что и когда мне делать, как ты сказал, не маленький уже. — Оу, у этого волка появились клыки. Выкладывай, почему нос воротишь от такой прекрасной возможности. — Потому что мы нормально с ним поболтать не можем, а ты тут говоришь начать его соблазнять, да Шото лично меня на цепь посадит и будет проводить эксперементы, пока не поймет, что всему виной спермотоксикоз и его старший братец с подгоревшими мозгами. Он опасается меня, боится что-то сделать не так, слишком буквально понимает, что четыре года — большой срок. Он думает, что меня, блять, подменили. — Эй, вы знаете где настоящий Кацуки, а то тут его бесячий клон проник к нам в дом? — театрально крикнул Даби, обращаясь к небу. — Да, там ты и найдешь ответ. — Кацуки закатил глаза. — Его похитили инопланетяне и подослали меня, над вашим домом сейчас висит тарелка, готовая в любую минуту его уничтожить, если Шото Тодороки при мне неудачно пошутит, — и добавил тише. — Думаешь, он подслушивает? Даби покачал головой. — Нет. Он не хочет слышать, что мы обсуждаем, тем более слышать, как мы обсуждаем его. — Ой, да брось, Дабс, не такие мы ужасные, чтоб он игнорировал сплетни о себе. — О, нет, ты плохо нас знаешь. Шото, — чересчур громко сказал он, зная, что брат даже в наушниках услышит, — мы тут говорим о том, как тебя ненавидим! И вообще покрась уже волосы в нормальный цвет и выброси эти плащи и рубашки из прошлого и позапрошлого века, которые ты называешь своим гардеробом. — Нет, ну это слишком жестоко, — делано серьезно, срываясь на неконтролируемые приступы хохота, произнес Кацуки и сразу после этого громко рассмеялся, представляя негодующее лицо Шото. — Ну вот и больше не будет между вами неловкости, малыш. Даби подмигнул и потрепал Кацуки по голове.