The one who has no use for Severus Snape

      Встречи, приветствия и руки, улыбки и белоснежные зубы, важные фигуры, вспышки колдкамер, форма с иголочки, откровения с журналистами, псевдооткровения с журналистами, министерские коридоры, министерские кабинеты, министерские печати, визенгамотские кабинеты, визенгамотские печати, волшебники в красном и волшебники в фиолетовом, продолжатели дела Дамблдора и продолжатели борьбы со злом, официальные красные мантии на тех, кто ещё вчера был в чёрных, а позавчера — в зелёных. В последние несколько лет Гарри куда больше действовал разговорами, чем палочкой. Может быть, в сотни раз. В тысячи. Простые слова вместо заклинаний. Заклинаю вас, мои друзья, соотечественники, патриоты, заклинаю, прошу, обещаю и предупреждаю. Мы все пережили сложнейшие времена. Мир требует мира, решения требуют решений. Горячее сердце требует холодной головы. Слова, слова. Совершенно магически простые слова оказались способны ворочать камни не хуже, чем заклинания. Когда Гарри в последний раз брал в руки палочку?       Дома колдовала Джинни. С журналистами он встречался в маггловских кафе. В лаборатории Джорджа наблюдал. На улицах пил зелья. На гору Готфелл его переместила Син.       Она аппарировала их обоих сюда и теперь резко постукивала узловатыми пальцами по горячему стакану пунша. Быстрое и прерывистое цок-цок-цок. Гарри медленно потягивал свой сладковатый алкоголь и глядел, как солнце дрожит в закатной дымке над обрывом. Они сидели на самом краю. С последней встречи — недолгой и не слишком удачной — прошло четыре дня.       — Это работа... можно сказать, всей моей жизни, Гарри. Это — всё то, что имеет в моей жизни смысл. Вообще всё то, что когда-либо его имело. Это мои пот и кровь, которые остались после того, как меня отжали и пропустили между жерновами. Как будто, знаешь, ты понял, что жил зря. Но ещё можно всё исправить.       Гарри можно было не рассказывать про жертвы. Про жертвы он мог бы написать книгу, причём такую, что Сильверквилл остался бы далеко позади. Слова Син отдавали пафосом, но, в конце концов, люди имеют право нести возвышенную чушь. А Джинни вот никогда не произносила таких речей, она вообще не верила в серьёзность и пафос, только в достижения. В том числе и поэтому Гарри любил её так сильно. Но Син он был готов выслушать. Даже если её слова окажутся высокопарной бессмыслицей.       Как здорово было бы, думал Гарри, окажись ей слова высокопарной бессмыслицей, а не выпадом против Снейпа.       — И, знаешь, я на самом деле хочу всё исправить, Гарри. Наверное, я всё-таки люблю людей, не считая очень редких исключений. Представь, что ты видишь человека, которому нужна рубашка, а ты сидел и последние несколько лет только и делал по ночам, что ткал рубашки. И тут тебе говорят: ты ненавидишь одного-единственного человека? Отлично, пусть подёргает пуговицы!       Гарри потягивал пунш.       — Твоя работа в любом случае великолепна. Настолько, что это даже сбивает с толку. Гермиона просто привыкла перепроверять всё по несколько раз.       — Ты пытаешься меня утешить. А на самом деле она меня подозревает, и ты теперь тоже.       Сделав глоток, Син вытянула левую руку со стаканом. Под ним на полкилометра вниз уходила пропасть, и единственным, что удерживало его от падения, оставались неправильно сросшиеся пальцы Син. Они двое сидели так близко, что её плечо прижалось к правому плечу Гарри. Он не стал отодвигаться.       — Хочешь его выбросить? — Кивнул он на пунш.       — Нет. — Син повернулась к нему, и вдруг оказалось, что они смотрят друг на друга вплотную, почти соприкасаясь кончиками носов.       Улыбнувшись немного неловко, Син потянулась заправить за ухо прядь волос. Левой рукой. Стакан полетел вниз. Дёрнувшись, она попыталась перехватить его в полёте, и Гарри еле успел поймать её за край пуховика.       — Тихо, тихо!       — Стакан!..       До дна тому оставалось где-то полкилометра. Гарри флегматично проводил его взглядом, даже не пытаясь спасти. Син прошептала заклинание. Пунша внутри, разумеется, уже не осталось.       — А у тебя хорошая постановка палочки.       — Классическая, — пренебрежительно поморщилась Син.       — Будешь? — Гарри протянул ей свой стакан.       — Опять я пью твои напитки?       — Это такая зельеварческая дегустация. Я тебе — пунш, а ты мне — рассказ, что туда подмешано.       — Ром, фруктовый сок и сахар. — Помрачнев, Син отодвинула его руку. — А если хочешь моментальный анализ на Веритасерум, то тебе не ко мне, а к Снейпу. Вы все повернулись, что ли, со своим Снейпом. — Она вздохнула. — Я не надеюсь тебя переубедить, разве может кто-то надеяться переубедить такого упрямого... гриффиндорца. Но давай я тебе кое-что расскажу, Гарри. Слышал когда-нибудь про Оливию Харткрафт?       Он честно покопался в памяти.       — Вроде бы не помню такого имени.       — А про Кармарию Бигворт?       — Признаться, не припоминаю.       — А может, ты вспомнишь, что сделал Игнотус Рыжепятник?       — Про одного Игнотуса я наслышан, но сомневаюсь, что про этого. Однако мне уже интересно, что за имена ты перечисляешь.       — Ничего, сейчас поймёшь. Думаю, ты в курсе, кто такой Том Риддл. — Голос Син дрогнул.       — О. Об этом кое-что слыхал.       — Может, ты в таком случае в курсе его масштабных экспериментов с драконьей кровью?       — С драконьей кровью?       — Представь! Он посвятил её изучению немало времени и сил, а вся слава досталась Дамблдору.       Гарри потёр переносицу.       — Ладно. А что там с Игнотусом и всеми остальными?       — Про Рыжепятника и Кармарию Бигворт ты мог бы узнать из книг некоего Гилдероя Локхарта о впечатляющих подвигах с йети и привидениями. Однако не узнал. Угадаешь почему?       — Потому что меня тянет выбросить эти книги в мусорное ведро, как только они попадают в поле видимости?       Син ядовито улыбнулась.       — Похвальное стремление. Но будь ты неудачлив настолько, что тебе пришлось бы проштудировать эти издания от корки до корки, этих имён ты бы там не нашёл.       — А-а... Понимаю. Вероятно, потому, что эти люди и сами не вспомнят о своих подвигах, даже если размахивать «Йоркширскими йети» у них перед носом. А вся слава досталась Гилдерою Локхарту. Так?       — Надо признать, что ты умеешь шевелить извилинами.       — А теперь мне интересно, чего мир не узнал про Оливию, ту, которую ты упоминала первой.       — Того, что она была невероятно одарённым зельеваром. Пятый ребёнок в нищей чернокожей семье из Техаса. Которая по случайности оказалась волшебницей. Она жертвовала всем ради книг и учебников, её не любили, её задирали собственные братья, а когда она приготовила чудесный эликсир, который вылечил одного из них от туберкулёза, её выгнали из дома.       — Очередные магглы, которые испугались ведьмы?       — О нет. Мать успела поспорить со всеми знакомыми, что переедет в огромный роскошный дом и будет тратить по тысяче долларов каждый день, когда Оливия огорошила её тем, что не сможет делать зелья на продажу из-за Статута. Тогда мать обозвала её неблагодарной дрянью, они рассорились, в результате мать велела ей выметаться. Вскоре появились стиратели памяти, мать и её знакомые забыли об этом инциденте. Как и вообще об Оливии. То есть вообще. Ей не стали предъявлять обвинений на том условии, что она оставит маггловский мир. И поскольку на кону стояло дело всей её жизни, зельеварение, страсть, ради которой она была готова пожертвовать чем угодно, она согласилась. И вот Оливия ожидаемо стала добиваться успеха, перебралась в Лондон, открыла аптеку... И однажды её просто схватили и заперли в подвале, потому что она была магглорождённой. Её помощницу тоже схватили и бросили в тот же подвал, потому что она пыталась помешать.       Син замолчала, и Гарри не стал ничего говорить. «Я понимаю»? «Это ужасно»? Какая из этих фраз превосходила другую в идиотизме? Однако Гарри действительно понимал, даже если и не прожил год в плену. Он видел, что Син и не ждала ничего в ответ. Она смотрела скорее задумчиво, не пробуя ничего доказать, разъяснить, признать или отдать должное, как Гарри приходилось делать едва ли не каждый месяц. Син что-то вспоминала — или, наоборот, старалась не вспоминать — просто была в этих событиях, существовала в своём теперешнем настоящем, которое родилось из года, проведённого под домом Лестрейнджа.       Сколько именно дней в её случае называлось годом? Ведь не ровно триста шестьдесят пять? Сколько прошло времени, прежде чем однажды хозяева не вернулись? Может быть, триста восемьдесят, четыреста? Сказать «примерно год» значило закрыть глаза на двадцать, тридцать дней взаперти, там, где нормальный человек не хотел бы провести ни одного.       Гарри обнял Син и прижал к себе. Наверное, она понимала, что он тоже что-то понимал, даже если в последние пару лет и превратился в сборник пафосных бессмысленностей.       — Рабастан заставлял её варить разные зелья. А на мне их испытывали. — Син не пыталась прятать, что плачет. Её голос дрожал. Она не поворачивалась, не смотрела на Гарри, не пыталась прижаться к нему ближе — скорее, наоборот, отодвинуться, хоть и не выпускала его руку. — Этим занимался Снейп. По вечерам, после школы, представляешь, после школы — он приходил и заставлял меня пить то, из-за чего всё тело как будто наизнанку выворачивало. Я знаю, что он был шпионом, Гарри, потому что Оливия заметила, как он добавлял что-то в зелья, чтобы я не умерла и, кажется, чтобы боль была не такой сильной, я могла это вынести. Но всё-таки достаточной для того, чтобы ни у кого не появилось подозрений. Они с Оливией даже несколько раз говорили об этом прямо при мне. Знаешь, что это для меня значило? Он придёт снова и что опять что-то заставит выпить, или вколет, или... Я не сошла с ума только потому, что со мной всегда была Оливия. Она рассказывала мне о разных зельях, заставляла учить наизусть кучу формул и постоянно проверяла, хорошо ли я их помню. Так она следила, не теряю ли я память. Но я не должна была, на мне не испытывали зелий с эффектами на сознание. А Оливия вообще очень много знала про память. Она всегда мечтала, что её мать сможет о ней вспомнить. Но так и не придумала, что ей сказать. Она была обижена на неё больше, чем любила.       Тихо всхлипнув, Син закрыла лицо руками.       — Оливию убили в день победы, — прошептала она и расплакалась окончательно.       Несколько минут она сидела согнувшись, закрывая глаза и нос рукавом — Гарри держал наготове стакан воды, пока та не выхватила его и не выплеснула резким отрывистым движением прямо себе в лицо.       «Ладно, — мрачно хмыкнул про себя Гарри, — на то, чтобы наколдовать стакан воды, я ещё годен. Но не на то, чтобы догадаться, как его решат применить».       Размазав воду по щекам и резко отряхнув руку, Син продолжила:       — Её убили домовые эльфы, чтобы осталось как можно меньше улик против хозяев. Она заботилась обо мне до самой смерти. А я теперь выдаю её работу за свою.       Гарри сжал её плечо.       — Я рад, что ты спаслась. Эльфы могли подумать, что от тебя тоже будут проблемы. Твоя жизнь висела на волоске.       С силой проведя рукой по глазам, Син наконец обернулась — глаза и нос опухли, и всё лицо покрылось красными пятнами:       — Меня вытащил Снейп. Оливия заботилась обо мне до самой смерти. А Снейп оставил мне вот это.       Она без предупреждения скинула пуховик и стащила с себя толстовку. Гарри не успел вставить ни слова — она просто повернулась к нему спиной, и он смотрел, как по ней перетекают вверх и вниз чёрные прожилки. По чуть выступающим лопаткам. Под простым белым бюстгальтером, хлопковым, видимо, купленным недавно, с широким поясом безо всяких кружев и даже без застёжки. По крайней мере, отсюда её было не видно. Может быть, бюстгальтер застёгивался спереди. Син была полнее Джинни, и поэтому её спина выглядела непривычно женственно. Или потому что сложно было представить Джинни в такой позе, отвёрнутой, но одновременно открытой?       — Кхм... Что это? Осталось после какого-то зелья? Или проклятье?       Гарри и сам удивился тому, с какой мягкостью прозвучал голос. Он не хотел вкладывать в вопрос ничего лишнего, ничего сверх интереса к отметинам, но получилось так, как получилось. Син обернулась на секунду, вдруг отвела глаза и потянулась к толстовке:       — Я даже не знаю. Что-то из этого или всё вместе.       Должно быть, её тоже смутила эта неожиданная теплота. И Гарри хотел было остановить Син — но не стал. Мог бы. Остановить, попросить её посидеть так буквально несколько минут, пока он не сделает то, что вот как раз именно ему сделать совсем не сложно. И понимал, что если так и поступит, — будет лучше. По крайней мере, будет легче. Немного хорошего в чьей-то жизни, которая и так оставалась трудной уже достаточно долго. Немного легче, немного здоровее, немного безболезненнее. Но ещё — много, много, очень много вопросов к Гарри. Поэтому он потянулся было к Син — и тут же себя оборвал. И вместо этого просто выдал что-то банальное и бессмысленное.       — Если бы Снейп не оставил эти отметины, возможно, всё вышло бы ещё хуже.       Каждый борется с чем-то своим. Долгие годы Гарри боролся со Снейпом. Не в жизни, правда — они и говорили-то после войны столько, что по пальцам сосчитать. Борьба происходила в глубине души. Отношение к Снейпу менялось трудно, болезненно, истошно, через слёзы на чердаке, долгие монологи перед фотографиями родных. Наверное, в конце концов Гарри его принял. Даже его нежелание видеться, нежелание знать друг друга — просто принял и решил для себя, что помогать можно и не видясь. Джинни сказала, что Гарри подозрительно легко встал на тяжёлый путь. Но имелась на этом тяжёлом пути особенно сложная часть: объяснить не себе, а другому, что так вышло лучше. Объяснить Джорджу, что если бы Снейп не попробовал атаковать — вышло бы ещё хуже. Объяснить родителям, что если бы Снейп не наказывал их детей — вышло бы ещё хуже. Объяснить кому-то, кто тебе нравится, что если бы Снейп не мучил его год в подвале Лестрейнджа, то вышло бы хуже.       Син угрюмо откликнулась, одеваясь:       — А если бы Тот-Кого-Нельзя-Называть не терроризировал волшебников и магглов, тоже вышло бы ещё хуже?       — Я понимаю тебя, Син. На самом деле я не хочу с тобой спорить. И всё же знаешь, это странно прозвучит, но я уже пробовал не верить Снейпу, и... п-ха...       Выходило хуже, додумал он.       — Ты на самом деле помешанный.       — Нет, это ты помешана на Снейпе.       — Я?!       — Ты. Ты же сама постоянно про него вспоминаешь.       Она повернулась, широко раскрыв глаза:       — Он меня искалечил!       — Подозреваю, что ещё он спас тебе жизнь. В конце концов, я заместитель главы Аврората и знаю, о чём говорю.       Некоторое время Син сверлила его взглядом.       — И не слишком ли ты молод для заместителя главы Аврората?       — А ты была не слишком молодой для того, чтобы тебя схватили?       — ...Что?       — Видишь, иногда жизнь не спрашивает о возрасте, чтобы что-то с тобой сделать. Вот так я отвечаю на этот вопрос журналистам. Но тебе можно сказать и правду. Да, слишком молод, определенно. На целых полгода младше, чем предыдущий самый молодой заместитель.