Лифт

Он буквально ее умоляет, потому что знает, что они не должны. Не должны спать в лифте, даже если до освобождения придется ждать еще вечные и невыносимые пять часов. Это неправильно, аморально даже. Поэтому нет, он не может настаивать и ее вынуждать. И не будет, как бы тяжело ни было в последующие пять часов сдерживаться. Он сможет, лишь бы На Ын было комфортно и только бы его действия не заставили девушку чувствовать себя неправильно. Именно по этой причине Хосок терпеливо ожидает ответа своей любимой. Да, задержав дыхание, да, изнутри пылая нетерпением и переполняясь вожделением, ожидает, утопая снова и снова в искрящихся любовью к нему и неконтролируемым желанием глазах. Как бы это ни звучало заезженно и по-детски наивно — в ее глазах видеть столько всего намного важнее, чем получить положительный ответ. Его душу это наполняет бо́льшим удовольствием, чем то, которое Хосок испытал бы от физической близости. Так что ему хватит и этого. Без претензий и недовольств, без сожалений он готов отказаться сейчас от возможности лишить На Ын одежды и сопроводить в небеса на прогулку, потому что искренности в ее взгляде намного больше, чем он мог бы впитать в себя и позволить себе ей насытить свое внутреннее. Ее чувств и желаний хватит, чтобы позволить крыльям за его спиной прорасти… Это так… странно, в такой момент осознавать такие вещи. Не в первый раз, не в десятый и не в последний, конечно же, но… каждый раз удивляться тому, насколько, несмотря на физическое изнеможение и почти жизненно необходимую потребность стать одним целым, обесценивается этот процесс, по сравнению с чем-то намного более важным. На Ын занимается тем же: тонет во взгляде любимых глаз, сгорает от высоких температур страстных желаний, для нее очевидных во взгляде Хосока. Да, очевидных, ведь его прекрасные глаза не дают ей покоя уже целых четыре года. За это время девушка изучила каждый их закоулочек, заучила каждый оттенок его взгляда настолько хорошо, чтобы знать, какие чувства переполняют Хо прямо в этот момент. Достаточно, чтобы понять, что сейчас он испытывает то же, что и она. Губы разлепляются только для того, чтобы почти прошептать: — Все равно где, лишь бы с тобой… А затем тут же оказаться в плену чужих губ и лишить девушку воздуха и земной опоры. Впрочем, это не важно, если к ней теснее прижимается горячее, великолепное тело самого лучшего из мужчин, который ее всей душой желает и знает лучше, чем кто-либо еще в целом мире, что и она по тяготе за ним сгорает заживо. — Господи, На Ын… — сдается парень, почему-то испытывая невероятное облегчение и благодарность из-за того, что девушка не отказала ему. Впрочем, разве На Ын могла отказать, если сама начала все это? Даже если она стала инициатором неизбежного, Хосок не прекращал целовать ее несдержанно в благодарность за то, что она рядом, что он может ее коснуться… что она у него есть. Не только потому, что ему ее очень хочется прямо сейчас, а потому что снова и снова понимает, насколько важный она для него человек, и насколько невероятно то, что они есть друг у друга. Все эти четыре года… сейчас. Все еще. В будущем… и не важно где или как, просто рядом друг с другом. За столом во время завтрака или под одним одеялом, в объятиях нежных и теплых или даже вот так как сейчас в тесной кабине лифта многоквартирного дома поздней ночью… просто рядом. Страшно представить, насколько сильным может быть желание, насколько испепеляющей временами бывает страсть, если вот так легко и беспрепятственно завладевает чужими телами и разумом, лишая не только здравомыслия, но и стыда. Может быть, и Хосок, и На Ын, если бы их спросили, сказали бы, что заняться сексом в лифте могут только лишенные моральности и взаимоуважения друг к другу люди. А сейчас они, не переставая уважать друг друга, плевали на мораль и «очевидные нормы поведения в обществе», и это не заставляло их чувствовать себя неправильно. Честно говоря, подобные вопросы невозможно обдумывать вот в такой момент… вообще ни на чем невозможно сконцентрировать внимание кроме поцелуев и прикосновений. В голове есть лишь одна назойливая мысль, занимающая все пространство своим навязчивым голосом. Хочется… больше. Сейчас же. — Прости, прости милая, — шепчет Чон, как ума лишенный, отстраняясь от распухших губ лишь для того, чтобы дать брюнетке вдохнуть поглубже, что выйдет совсем рвано и шумно, а ему безмерно понравится. На Ын млеет, прикрывая глаза, когда губы парня усыпают быстрыми поцелуями ее щеку и спускаются к шее, насыщая бурлящую кровь брюнетки сладостью удовольствия. — Прости за все грубые слова, прости за то, что кричал… — Хватит просить прощения… — почти в бреду находясь, умоляет она шепотом и распахивает губы от того, как хорошо от жарких поцелуев на коже. Затылок сам упирается в стену лифта, а прогиб в шейном отделе позвоночника становится более выраженным, когда Ын подается вперед, зарывая пальцы в светлых волосах Хосока, давая таким образом понять, что ей очень… очень нравится то, что сейчас происходит. И ей очень… очень хочется чувствовать это как можно дольше. Его обухом по голове от ее попытки прижаться к нему и его самого к себе прижать, Хосоку это так нравится… как нравится и то, как дрожит тело Ын под его губами, под скользящими непрерывно по телу ладонями. Невольно думается о том, как они так долго могли жить без этого? Сейчас для него очевидно, что ему не хватало этого… ее нервных вздохов и красивых прогибов, ее губ, дрожи на ее теле, что без спроса всегда переходит на его собственное. Ему не хватало ощущения тепла под руками, солоноватого привкуса ее кожи на языке, не хватало бушующей внутри бури желаний. Ей так не хватало все это время его поцелуев и пальцев, вонзающихся в кожу с силой, которая справедливо заставляет ее ощущать приятный оттенок боли, свидетельствующий о том, как сильно ее желают, как сильно она нужна Хосоку прямо сейчас и всегда. Ей не хватало его сбитого шепота, которым он всегда, абсолютно всегда ее слух награждает в моменты их близости. Не хватало его… так сильно, что это сейчас ощущается слишком болезненно. Она так скучала… по нему. Очень сильно скучала, но даже не знала об этом. Ей так жаль… очень-очень жаль. — Прости, что мог жить без таких моментов так долго… — ей на ушко, а она от этого шепота сходит с ума, прикусывает губы, чтобы не простонать, и слегка обмякает в сильных руках, стараясь вжаться в стену за своей спиной. Хосоку этого мало… — я так скучал по тебе, но даже не замечал этого… — губы у самого ушка, задевают кожу своими движениями, щекочут и посылают по телу дрожь потоками, пока пальцы хозяйничают под распахнутым пуховиком. Но самое ужасное, это не то, как он справлялся без этого сам. Невыносимо сейчас думать о том, как он мог лишить ее этого… — Прости за это, любимая… Она не хочет слышать слов о прощении, На Ын предпочла бы низкими стонами парня наполнить тесное пространство застрявшего лифта. Чем скорее, тем лучше… — Жарко… — умирая от невыносимости справиться с тем, что переполняет ее, вынуждая сходить с ума от духоты, почти ноет На Ын, неспособная распахнуть глаза или попытаться отстраниться от своего парня, продолжающего прикасаться к ней слишком откровенно и слишком очевидно дающего понять, что температура ее тела продолжит неизменно расти. — Хосок, очень… жарко. Этого достаточно, чтобы в следующее мгновение объемный теплый пуховик исчез с девичьего тела под аккомпанемент ее нервного вздоха с прорезающимися нотками тихого, восторженного голоса. За курткой на пол следует небольшая сумка На Ын, а девушка, теряясь в поцелуях Хосока, легким движением к ним отправляет куртку блондина, чтобы тут же схватиться за подол его мягкого свитера и потянуть вверх, вынуждая парня поднять руки, чтобы как можно скорее от него избавиться. Вещь летит в общую кучу верхней одежды, а На Ын выставляет руки перед собой, давит на грудь Хосока, вынуждая отстраниться от нее, а стоит ему это сделать, задирает белую майку своего парня так высоко, как это возможно: обнажить живот и грудь до самых ключиц, к которым тут же стремятся прикоснуться губы… Чон дышит так же тяжело, как и его любимая, пока губы ее покрывают поцелуями его карамельного цвета кожу, зубы редко цепляются за нее, вынуждая парня вздрогнуть, а ладонь, не фиксирующая высоко-высоко оставшуюся на теле Хосока майку, просит прощения за это, не прекращая гладить мягкую кожу, однако чем больше прикосновений пальцы дарят рельефному телу, тем больше подарить их хочется… и чем больше влажных прикосновений губ остается на коже Хо, тем больше оставить их кажется необходимым. Когда поцелуи опускаются до границы обнаженной плоти, все внутренности На Ын пульсируют уже от нетерпения потеряться в эйфории, но стоит справиться с ремнем Хосока, тело вдруг оказывается вновь поднятым на ноги и повернутым вокруг своей оси так резко, что голова начинает кружиться. Руки машинально упираются в стену лифта, но вперед На Ын не заваливается. Руки Хосока надежно держат девушку за бедра, не только не давая упасть, но и чтобы нарочно сильно прижаться к брюнетке, вынуждая захныкать от того, насколько сильно ей хочется ощутить его внутри. Но Хосок не спешит, только сильнее давит на девичий таз, вынуждая выгнуться сильнее в спине, оттопыривая попку, и медленно целует шею, принимаясь потираться своим стояком об ее возбуждение. На Ын передергивает от этого, но парень умудряется ухмыльнуться в ее кожу и потянуть зубами мочку уха, после прямо под ним рисуя чувственные линии кончиком своего носа. — Чувствуешь, как сильно я хочу тебя? Еще немного, и она вообще перестанет чувствовать что-либо, а пока нервно кивает, дрожащим голосом отвечая едва слышное: — Д-да… — Я тоже хочу почувствовать, как сильно ты хочешь меня, но мы в гребанном лифте, — практически рычит ей на ухо, не прекращая тереться своим напряжением об ее, что девушку вынуждает закусывать губы и прикрывать глаза в надежде, что пытка прекратится как можно скорее и они сдвинутся с этой точки, где застряли слишком надолго, как ей кажется. Хосоку очень хочется сделать так много вещей… будь они дома, он бы уже их сделал, и сделал бы так хорошо, чтобы лишить На Ын способности говорить и даже дышать. Но они не дома, а проблески здравого остались у него именно в той правильной мере, чтобы ограничить в действиях. Ужасно в такие невероятные моменты продолжать думать головой, но Хосок ею думает не потому, что недостаточно погряз в Ын, и не потому, что желает ее недостаточно сильно, раз видит преграды. Парень пытается соображать именно потому, что бесконечно сильно влюблен и заботлив. Будь на месте его девушки кто угодно, о ком бы он не переживал, ни клочка одежды на ней не осталось бы уже к этому времени, а с уст не раз и не два сорвалось бы уже его имя. Но На Ын… с ней нельзя без заботы. Он не может себе позволить такого. Прикасаться к ней хочется бесконечно много, ее касаться хочется там, где не принято. Только Чон себе этого позволить не может, к сожалению, и это его убивает быстрее, чем накатывающие волны возбуждения. Поэтому блондин снова умоляет. Навалившись на девичье тело, умоляет ее беззастенчиво, позволяя голосу выказать все отчаяние, что в нем скопилось. — Пожалуйста, скажи, что у тебя в сумке есть что-то вроде влажных салфеток или санитайзера. К моей малышке можно прикасаться только чистыми руками… Вряд ли кто-то в такой момент мог бы подумать про чистоту своих рук и о том, скольких разных вещей и со сколькими миллионами микробов они касались до этого момента. Но Хосок не мог не думать об этом, даже если всем сердцем желал подразнить На Ын своими пальцами, зная, как ей это нравится. Удовольствия важнее сейчас лишь безопасность. — Господи, это прозвучало так грязно, ты бы знал, — жмурится Ын, ощущая прошедшую по коже волну мурашек. Слова блондина на самом деле прозвучали невероятно пошло, пронзили ее его хриплым голосом, выжгли остатки терпения, освобождая место лишь для безумства и неприкрытой ничем животной похоти. Ей больше всего на свете сейчас хочется его рук на себе, поцелуев на коже мягких и жгучих, влажных и пленяющих ее душу в тюрьму, где он — прекрасный надзиратель. Горячий… страстный. Любящий и любимый. На Ын не совсем понимает, как получается отстраниться от стены лифта и от Хосока, как в дрожащих от перевозбуждения пальцах оказывается сумка, спрятанная под слоями выброшенной на пол одежды. Девушка отчаянно роется в ней, не в силах сфокусировать взгляд и дышать ровно, чтобы не задохнуться. Это так нечестно — то, что Хосок ее не касается больше и не целует, а дышать она все равно не может. Еще более нечестно только то, что салфеток в своей сумке На Ын так и не нашла. — Блин, да где же?! Прямо сейчас ей чертовски страшно, что в сумке не окажется ничего дезинфицирующего. Половина подобных вещей всегда остается в машине, а ей остается надеяться на то, что в этот раз подобного не произошло. Потому что если… она потеряна. — Слава богу… — испытывая неимоверное облегчение, На Ын вытаскивает пачку влажных салфеток и буквально швыряет сумку обратно на пол. Довольно нелепо выглядело то, как парочка с шестнадцатого этажа принялась вытирать свои руки спасительными салфетками, постоянно поглядывая друг на друга и сглатывая, то и дело по губам пуская проходиться кончикам языка. Испачканные салфетки летят на пол, совсем не церемонясь, а губы снова сливаются в поцелуе, в котором суждено утонуть нескольким тихим стонам прижатой к телу парня На Ын, молния на спине которой расстегивается очень быстро. Девушка не успевает ничего понять, как тонкие пальцы Хосока прикасаются к обнажившейся коже и скользят вниз по позвонкам, вызывая по чувствительному телу дрожь. И вот она снова лицом к стене, истерически нервно сглатывает, снова и снова стараясь смочить пересохшие вмиг губы и отдышаться. Не выходит… Губы Хосока оставляют поцелуй у самого основания тонкой шеи, затем украшают открывшуюся для него кожу, пока руки, огладив изгибы женской фигуры, спускаются к ее бедрам, чтобы затем медленно подняться вверх, проникая под не очень длинную юбку чужого платья. На Ын выгибается уже тогда, когда Чон лишь гладит ее ягодицы. Перед глазами плывет мир, когда пальцы парня вонзаются в них и мнут, не стесняясь, а потом, стоит с губ девушки сорваться очередному недовольному хныку, избавляют ее от капроновых колготок. — Милый, пожалуйста… Теперь она умоляет его, молит искренне и ничуть не стесняясь. А ему так нравится это… очень нравится, и за это девушка может снова быть прижатой к нему и его возбуждению, на шее ее вновь оставлен пошлый поцелуй, а ладони, ощутимо надавливая на тело, переходят исследующими движениями на живот под тканью платья. И вот, пока одна рука Чона крепко жмет На Ын к себе, заставляя лучше прежнего ощущать то, как сильно он ее хочет, пальцы другой грациозно проникают под ткань насквозь промокших трусиков. — М-мгм… Кончики пальцев едва ощутимо прошлись между чувствительных складочек, а Ын уже поплыла, прикрывая в блаженстве глаза и откидывая голову назад. Так приятно… ей очень приятно. — Люблю, когда ты так вздыхаешь и стонешь, но постарайся не забывать, что мы не дома, и быть не очень громкой, ладно? — прошептал Чон, не делая ничего для того, чтобы Ны Ын была тихой. Напротив, резвее принялся распределять ее соки, дразня каждым прикосновением, намерено пару раз задел самую чувствительную точку и покружил влажными пальцами вокруг, из грудной клетки девушки вырывая отчаянный вздох. — Не думаю, что у меня получится сдерживаться, я слишком сильно… слишком… — говорила она, задыхаясь, — хочу тебя. Хосок, пожалуйста! Чон на ее отчаянный вздох ухмыльнулся довольно ей прямо на ушко, поцеловал под углом нижней челюсти и потянул трусики вниз, заставляя прогнуться. Парень мягко сжал ягодицу, затем игриво погладил ее мягким движением, выдохнул прямо в ушко На Ын пошлое «ты такая мокрая, что мне даже немного неловко» и, пока ее пробивало разрядами тока от таких заявлений, бесшумно опустился позади нее на колени. Ын поняла это только тогда, когда на ее ягодице возник влажный след мягких губ. Одно лишь это касание ее вынудило несдержанно охнуть. А потом… Потом неимоверное творилось с ее телом. Чон Хосок развязно прошелся языком между девичьих ножек, заставив задержать дыхание и зажмуриться, довольно хмыкнул, когда брюнетку передернуло от такого простого движения, и развел шире стройные ножки, движением и давлением ладоней вынуждая сильнее выгнуться. На Ын просто делала то, что ей было велено, оттопыривая попку сильнее, надеясь на то, что Хосок перестанет дразниться. Ын понятия не имела, что он только начал. А Чон и правда не планировал торопиться, пусть член начинал уже болезненно пульсировать, стесненный плотной джинсовой тканью, привлекая к себе внимание. Хосоку было плевать, что больно, ему хотелось закончить начатое, вылизать его сладкую девочку так качественно, чтобы ноги перестали ее держать. Он не видел ничего такого в том, чтобы сотворить с ней невообразимое. Поэтому просто творил. Целовал откровенно не распахнутые в немом крике губы, рисовал языком своим странные, но чувственные узоры на чувствительной слизистой и оставлял на ней следы широкими мазками, не прекращая ни на мгновение гладить мягкую кожу, то и дело берущуюся мурашками. На Ын сгорала… ей было так жарко, так тесно внутри своего тела, подверженного слишком прекрасным пыткам, но выбираться из него не хотела. Она не могла. Ей нужно было больше, больше… намного больше. С каждой секундой Ын становилась все более жадной, забывая испытывать неловкость по этому поводу, а Хосоку только это и нужно было. Чтобы она выгибалась сильнее, чтобы просила не останавливаться… а она просила. Просила сломанным шепотом. Задыхаясь, молила его не прекращать, говорила, как это прекрасно… какой он великолепный заявляла. И ему хотелось дать ей еще и еще. Так много, как он дать не может физически. Так много, как никто не может дать. Ей было хорошо, очень хорошо, а он пытался ей доказать с каждой новой секундой, что предыдущая ничего не стоит по сравнению с той, что будет за ней. И вот в На Ын скользит горячий язык и она почти что теряет контроль над самой собой. Девушка тихо стонет, стараясь не быть шумной, просит перестать измываться над ее терпением и взять ее, наконец-то, умоляет не медлить больше… а Хосок и не планировал медлить. Он ее просьбам внемлет и берет, проталкиваясь языком все глубже и глубже, до собственного дискомфорта и боли, до девичьего вскрика. А потом парень над ней издевается еще больше, застывая на месте и руками, крепко держащими красивые бедра, вынуждая приблизиться к его лицу, самостоятельно насаживаясь на его язык. И так снова и снова… безумно и ни для кого не понятно, для кого-то чересчур откровенно и развратно, для него — самое то, пока ей приятно. А ей слишком хорошо, чтобы смущаться. На Ын непременно покраснеет от мыслей об этом моменте, когда сама насаживалась на язык Хосока, пусть и ведомая требованием его рук. Покраснеет и может быть даже пару раз нервно икнет, но сейчас она стонет от удовольствия и кусает губы, сходя с ума от восторга. — Боже, хватит, хватит! Если бы он ее слушал… Хотя, можно считать, что Хосок самый послушный в мире. На Ын ведь просила взять ее. Он и берет… девушка не уточняла, чем именно хочет, чтобы Чон ее взял. В своих желаниях и просьбах нужно быть очень-очень осторожным временами. Прекрасная пытка продолжалась, На Ын едва дышала, чувствуя, как к ней подступает волна удовольствия, но не была готова ее принять, не хотела растворяться в эйфории самостоятельно. Она больше сил прикладывает, сопротивляясь, старается не стонать сладко и вынуждает Хосока отстраниться, облизываясь перед тем, как недовольно нахмуриться, поднимаясь с колен. — Не понравилось? Как это могло не понравиться?! Ей очень и очень… но… сейчас… сейчас хочется совсем другого. Совершенно. — Нет, просто… — лихорадочно смочив губы языком, задыхаясь, проронила Ын, прежде чем запнуться от нехватки воздуха. — Прямо сейчас мне хочется, чтобы ты оттрахал меня своим членом, а не языком. Хочу, чтобы нам обоим было хорошо… И пусть глаза открыты, девушка совсем ничего не видит. Мир плывет, не останавливаясь, а она не может отдышаться, потоками теплого воздуха сдувая с лица короткие темные пряди давно отросшей челки. Ее состояние на губах блондина вызывает слабую улыбку и вынуждает приблизиться, прижимаясь к дрожащему от любого прикосновения телу и поддевая пальцами острый подбородок, вынуждая На Ын попытаться посмотреть на Хосока через плечо. — Ты знаешь, что когда недовольна, то намного смелее в высказываниях? Это так заводит… — губы улыбаются шире, когда Чон понимает, что вглядываться в глаза Ын бесполезно, она перед собой вообще ничего не видит. Уста жарко целуют ее губы, не стесняются, срывая стоны с искусанных девичьих губ, пока руки быстро справляются с одеждой. Хосок входит одним движением, незамедлительно и немного резко, отчего На Ын начинает потряхивать, заставляя сильнее зажмурить глаза и простонать в поцелуй полублаженно-полуизмученно. Это слишком… хорошо.  — Боже… — теряется с влажных губ Чона, когда он разрывает поцелуй, чтобы втянуть в легкие немного воздуха, ведь ему его стало не хватать уже сейчас, с первым толчком. Что дальше? Ему суждено задохнуться? — Не останавливайся… — умоляет девушка, когда Хосок замирает, давая ей время привыкнуть. Он всегда так делает, потому что пытается выразить заботу и свою любовь… но сейчас На Ын не нужна забота. Ей нужно, чтобы ее взяли страстно, без стеснения и ограничений. Чтобы прямо сейчас и чтобы до рая. И чем скорее, тем лучше, но вместе с тем не хочется, чтобы все закончилось слишком быстро. На Ын слишком многого просит? Хосок умирает от этого шепота и резко подается вперед, следуя просьбе Ын не сдерживаться, а вместе с тем вновь заставляет ее повернуть лицо в его сторону, чтобы впиться в губы своим пошлым поцелуем, намеренно глубоко и резко толкаясь в ротовую полость девушки языком в том же ритме, с которым в ее лоно погружается его член. На Ын трясло, она хныкала и скулила в поцелуй, но сильнее выгибалась навстречу резким и быстрым толчкам мужских бедер, совсем скоро ощущая, как кожа ягодиц начинает жечь от страстных шлепков двух тел друг об друга. Этими шлепками, слишком откровенными и смущающими для одних и лишь сильнее возбуждающими других, таких как Хосок и На Ын, наполнялась душная кабина лифта между четырнадцатым и пятнадцатым этажами. Хотя не только ими. Еще стонами тихими, лишь чудом сдержанными, короткими вскриками и нервными вздохами, грудным рычанием и звонкими нотами где-то там наверху нотных строк записаных. Пошлые хлюпанья сводили с ума еще больше, добавляя ощущений к слишком глубоким проникновениям члена, и жадным погружениям языка, что прекратились лишь сейчас, когда ноги Ын подкосились. Длинные пальцы сильнее впиваются в женские бедра, держа На Ын на месте, но оттаскивают немного от стены, вынуждая девушку сильнее выгнуться, наклоняя корпус вперед. Брюнетка не сдерживается, позволяя голове повиснуть на шее, вскрикивает каждый раз, когда под закрытыми веками вырисовываются яркие звездочки, и шумно дышит сквозь распахнутые губы, пока Хосок вколачивается в нее, стараясь достать до самых глубоких и чувственных точек в ее теле… и достает. Каждый раз достает, вынуждая сомневаться На Ын в том, что этот момент ей не снится. Ей не снится… и совсем скоро перед глазами взрываются фейерверки, а тело нещадно кроет цунами удовольствия. На Ын сдается эйфории первой. Крупная дрожь тела наслаивается на мелкую, девушка давится стонами и чувствует, что продержится в таком положении лишь несколько секунд, не более, но Хосок… парень продолжает толкаться в дрожащее тело еще быстрее, а На Ын не желает отпускать из объятий восторга. Поэтому пальцы шустро находят короткий путь к сосредоточению нервных окончаний девушки и жестоко их раззадоривают, ни на секунду не давая Ын вынырнуть из океана восхищения, чтобы хотя бы вдохнуть чуть побольше воздуха. Вместо этого Чон с силой сжимает зубы, стараясь сдержаться и не отдаться удовольствию, и усерднее издевается над измотанным телом любимой. — Хосок, я… я…! Господи! В этот раз они тонут вместе. Крепко взявшись за руки, ныряют глубоко-глубоко и уходят на дно океана, позволяя восхищению обволокнуть их полностью и придавить своею тяжестью. Они высоко-высоко возносятся в небо, становясь яркими-яркими звездами, такими же, как те, что продолжают игриво мерцать перед их глазами и взрываться. Тяжело дыша, они оба замирают в пространстве кабины лифта, напрасно стараясь отдышаться и продолжая содрогаться всем телом. Оргазм не отпускает пару с шестнадцатого даже тогда, когда Хосок находит в себе силы отстраниться от На Ын и, выпрямив ее, повернуть к себе лицом, давая девушке возможность облокотиться о металлическую стену. Она кожей спины там, где та не спрятана тканью платья, ощущается слишком холодной. Впрочем, скорее всего, просто девушка слишком горячая… даже ничуть не странно. Странно то, что жильцы из квартиры 1602 не пытаются отдышаться достаточно время, вместо этого жмутся друг к другу и одурманено целуются. Медленно, томно и жадно, рассыпаясь на мелкие частицы. Целуют друг друга любяще, восхищенно… и не могут перестать. — Давно такого не было… — подмечает Ын, прикусывая растянувшуюся в блаженстве губу и искрящимся взглядом не прекращая исследовать взмыленное лицо своего любимого, расположившегося всего в нескольких сантиметрах от нее. Ладони слегка гладят широкие плечи сквозь ткань белой майки, прилипшей ко взмокшей коже, и задевают обнаженную кожу мягкими прикосновениями. — Слишком давно, — недовольно соглашается Чон и снова целует мягко, чтобы секундой спустя отстраниться и слабо улыбнуться, убирая с лица На Ын пряди ее волос. — Это было… круто. Я скучал по твоим стонам, — издеваясь над девушкой лишь самую малость, шепчет Чон, потому что знает, что совсем скоро На Ын зардеется. Это всегда выглядит так мило… — Да… было, — слегка кивает девушка и тут же смущенно опускает взгляд, чувствуя, как на щеках расцветает румянец. В этом лифте сегодня случилось слишком много смущающих вещей… — Ты же понимаешь, с чем теперь у меня будет ассоциироваться это место? — хитро прищуривается Хо, не собираясь прекращать смущать Ын, а та лихорадочно пробегается языком по высохшим губам и смущается еще больше. — Что будем делать с этим? — Ходить пешком, — совсем не смело, но Хосок смеется от предложения любимой и оставляет на ее губах сладкий чмок. Чтобы привести себя в порядок, парочке с шестнадцатого этажа потребовалось не очень много времени, а потом, застелив свой пуховик в углу лифтовой кабины, Чон Хосок уселся прямо на него и протянул в приглашающем жесте руки к своей любимой, прося присесть рядом. Любяще обняв брюнетку, Чон бережно поцеловал ее в висок и укрыл девичьей курткой, чтобы не мерзла. — Не холодно? — Нет, — слегка качнув головой, заявила На Ын и зевнула сладко, прикрывая глаза от приятной усталости. — В твоих руках так тепло, что я сейчас усну… — До приезда службы спасения еще несколько часов, так что мы можем подремать немного. Тебе нужно набраться сил, чтобы мы могли продолжить наше примирение, когда окажемся дома. — Продолжить? — резко распахивая глаза, переспросила брюнетка, выпрямляясь, и в очередной раз вызывая на губах Хосока умиленную улыбку. — Угу, продолжить. На Ын смотрит на парня во все глаза, слышит, как снова сбивается только успокоившийся ритм ее сердца, и возмущенно сводит брови на переносице. — И как ты хочешь, чтобы я сейчас заснула?! Мысли о продолжении этого вечера захлестнули ее, разукрашивая щеки алым, а внутренности вынуждая сжаться в предвкушении. И как теперь дождаться службы спасения…?