Неосторожные миры

Джастину Лоу снилось странное. Правда, странным оно покажется позже, а пока он чувствовал, что его место именно тут, в этом саду. С причудливыми, словно бы инопланетными деревьями и цветами, которыми он сейчас любовался, идя по узкой дороже, но именно любовался, без всякого удивления. Это были его цветы, его сад, он знал это. И здесь его ждали. Прекрасный золотоволосый юноша, который его обожал. И который сейчас сидел на резной скамейке, забавляясь розовыми лепестками вишни, порхающими над его ладонью, словно подхваченные ветром, только вот ветра никакого сейчас не было. – Кунсайто-сама! – юноша вскочил, кинулся к нему, но лепестки падать и не подумали, продолжая виться вокруг хрупкой фигурки. Часть, наверно запуталась и в его, Джастина, волосах – его ли? Такие длинные… И цвет скорее как у Хейзеля. Но мысли схлынули, так хотелось обнять… – Где вы были так долго? Я заждался! – сквозь капризные нотки в голосе сквозило беспредельное счастье. Ну как на такого сердиться? И надо ли? Проще поцеловать, чувствуя невероятную сладость нежных губ и тепло мгновенно вспыхнувших щек. И не отпускать долго-долго, осторожно наматывая на пальцы его длинные волосы и тиская мальчишку пониже спины. Чувствуя, как тот тает от наслаждения в его объятиях. Нежный. Страстный. Любимый. – Зойсайто… Джастин не успел поцеловать снова. Проснулся в своей постели и какое-то время ничего не мог понять. Это же все… так от него далеко! А вот Хейзель – рядом. Спит себе безмятежно, точно ангел невинно задремал на соседней подушке… Странно. Джастин никогда не думал о своем воспитаннике так. А тут вдруг резко осознал, что мальчик уже совсем взрослый. И в самом деле обладает неземной красотой, и все, что у него есть, готов отдать не глядя. Ведь тому письму с признанием уже пара лет… И почему он, Джастин, только сейчас об этом подумал? Неужели всему виной сон? Но что за мальчик являлся ему в этом сне? И кем был он сам? Не человеком – это ощущалось явно. И не Оружием. Какой-то сущностью… сродни демонической? А мальчик был и похож, и непохож на Хейзеля. Живой, яркий и коварный как огонь – и одновременно безгранично преданный, готовый медом растечься в руках того, кем в этом сне был Джастин. Хейзель не коварен, нет, но в нем есть какая-то тяга манипулировать людьми. А уж все остальное… Джастин вдруг ощутил, как по телу прошла незнакомая прежде дрожь. Вдруг захотелось обнять Хейзеля, как того мальчика во сне, зарыться пальцами в волосы… Да что ж такое. Мальчик еще испугается спросонья, романтическое обожание – это одно, а такие вот недвусмысленные объятия… И вдруг Хейзель счастливо выдохнул и, кажется, даже не просыпаясь, потянулся обвить Джастина руками. Тот даже на миг растерялся. Такого прежде не бывало. Слишком жарко и стремительно, слишком… В своем праве. А ведь у мальчика всегда на первом месте было благоговение. А сейчас прильнул точь-в-точь как тот золотоволосый во сне! Еще чуть – и поцелует. И все внутри Джастина просто жаждало этого – но самому ему казалось, что это не его чувства. И что это слишком. Осторожно провел рукой по волосам, стараясь разбудить… Но Хейзель только льнул сильнее, терся щекой о его ладонь.  – Кунсайто-сама… – сорвалось с сонных губ. Джастин вздрогнул. Окликнул: – Хейзель… Хейзель! Ты не во сне!  …А разве бывает один сон на двоих? Только если это наваждение, подсказывал Джастину опыт. А наваждение – дело темных сил. Демонов. Не тех ли, что были во сне? Или того огромного, с которым недавно пришлось сражаться? В голову лез хуже Кишина Асуры, и снова спасла лишь привязанность к Хейзелю. Неужели теперь демоны решили как раз ударить по этой связи? – Хейзель-тян, проснись, пожалуйста!  Воспитанник вздрогнул. Все-таки открыл глаза – и пару секунд смотрел на Джастина странно, будто не узнавая. Наконец моргнул и буквально муркнул: – Боже, отец Джастин, какой же прекрасный сон я видел! Чудесный сад, и в нем только я и вы… Дивные розы… И поцелуи, наши поцелуи, будут ли у нас такие когда-нибудь на самом деле?  – Подожди… Тебе тоже это снилось? – лишь спустя секунду до молодого священника дошло, что он сказал. – Тоже? Один сон на двоих? Боже правый, как романтично, отец Джастин! – Романтично. И странно. Ведь в этом сне мы оба не были сами собой. – Хм, а я как раз ощущал себя собой. Тем, кем был всегда… – Мальчик мой, боюсь, мы тут не совпадем, все эти страсти так далеки от меня…   – Но я ведь люблю и желаю вас и только вас! И неужели вы сами не почувствовали ничего?  Смущение обдало жаром щеки. – Я мог бы сказать «ничего», но это была бы ложь. – Так значит… – сон исчез из глаз Хейзеля окончательно, теперь там звездами сверкала надежда. – Моя маленькая радость, – и мальчик замер в упоении, так Джастин его еще никогда не называл, – я просто не знаю, мои ли это чувства или вообще наваждение, мало ли что взбредет в голову нечисти, от которой мы очищаем мир!  – А если это не козни нечисти? Вдруг это воспоминания? Мне кажется, что все это было на самом деле, да, очень давно, но было! – Наши… прошлые жизни?  – Наша общая прошлая жизнь! Я был бы счастлив, если бы это было так, ведь мы опять нашлись и мы вместе! – Я тоже был бы рад этому, но, боюсь, теперь уже не узнать, правда это или нет. – Почему же? А вдруг представится случай? – Это какой же?  – А вдруг этот сон еще повторится, и тогда мы узнаем больше? – Ты такой романтик, Хейзель-тян! Мне такой вариант и в голову не пришел, а только нападение демонов!  – Знаете, даже если мы сами в том сне были демонами, я никогда не стал бы опасаться вас! – Мы с тобой – это вопрос отдельный. Иногда я выстаивал против демонов именно потому что у меня есть ты. Но они-то будут нападать извне, дезориентировать нас, сводить с ума… – Может быть, я уже безумен, но так хочется понять, кто это, кем мы были и… – Хейзель залился румянцем. – Почему наша любовь там была столь прекрасной? – Я тебя понимаю, конечно… Разумом. Попробуем еще посмотреть сны, проанализировать и даже поуправлять ими? – Вы правы, попробуем! Ох, скорее бы это приснилось снова! Он прильнул к Джастину, теснее и жарче, чем хоть раз доселе… И они оба стали пытаться снова уснуть. …Задача оказалась не такой простой, по крайней мере, для Джастина – слишком уж взволнованно колотилось близкое сердечко Хейзеля. Но глаза Джастин все же закрыл – и сам не заметил, как собственные странные и жаркие мысли перешли в сны.

* * *

И все закрутилось снова. Поцелуи в саду и совместные козни. И ревность. Золотоволосый Зойсайт, оказывается, вспыхивал ею, стоило даже назвать красавицей намеченную жертву. Это, возможно, объясняло некоторые капризы Хейзеля. И его неприязнь к прихожанкам, ломившимся к отцу Джастину на исповедь. Но и погасить его ревность, оказывается, было так просто! Объятием и розой. Опять же, Хейзель и в этой жизни был весь в цветах. Но как же приятно получать их из любимых рук! И как же странно осознавать, что демоны тоже любят цветы… Да просто – любят. Глубоко и отчаянно, больше жизни. Причем оба. Джастину это было так сложно уложить в голове… Но все проще с каждым новым сном. Оказывается, демоны и правда так же могут любить, скорбеть – и не разлучаться даже после смерти. …Тот сон был особенно пронзительным. Зойсайт, его мальчик, умирал у него на руках… И последними словами его были клятвы в любви. Джастин проснулся с колотящимся сердцем. Протянул руку, коснулся груди Хейзеля. Сердце того билось. Часто, бешено. Только сейчас Джастин понял, что плачет. – Хейзель-тян! – Джастин встряхнул его легонько, склоняясь к самому лицу. Даже коснулся губами слезинки на тоже мокрых ресницах.  Хейзель вздрогнул, открывая затуманенные сном и слезами глаза: – Кунсайто-сама… Я все еще не умер?  – Проснись, радость моя. Ты жив. И я здесь, я с тобой… Хейзель наконец проморгался. Осознал себя – но это ему не помешало обнять Джастина очень крепко: – Сон… Это просто сон! – Нет, – Джастин знал, что говорит правду. – Это не сон, моя радость. Ты и правда умирал, да и я тоже. Но разве это могло помешать нам снова найти друг друга? – О, это же счастье, если все так! Значит, и впрямь я ваша судьба, а вы моя! – Хейзель вдруг хихикнул и подмигнул. – А я вам еще когда говорил!   Джастин вздохнул виновато: – Я так хотел к тебе… Даже умирая, думал об этом. А когда случилось… Прости, что не вспомнил все сразу. – Ну, в этой жизни у вас Бог, служение, а я так… Поэтому память долго пробивалась.  – Ты не «так», ты мое спасение от одиночества, от самого себя, ты всегда им был. Так что долго возвращалась только романтика, прости…   Хейзель вздрогнул. – Вы хотите сказать, что теперь… – он запнулся, но Джастин прочел все в его глазах. – Я люблю тебя. И больше я об этом не забуду. – Тогда можно я вас поцелую? Джастин улыбнулся, разрешая без слов. Поцелуй был сладким, как все поцелуи в снах о прошлой жизни. Именно так – как все они сразу, потому что настоящий и очень жаркий. Хоть и совершенно неумелый, но этого Джастин почти не заметил. Голова шла кругом, и безудержно хотелось ответить ему – нежному, любимому, будто и правда только сейчас вернувшемуся из мертвых. Так они и радовали друг друга долго-долго. И это действительно было не наваждение, не демонские козни, только любовь. На все времена, в прошлой жизни, в этой и в следующей тоже. 

* * *

Джастин помнил, как это было впервые. На удивление отчетливо – высокий потолок мрачной спальни, широкое ложе с балдахином, лепестки цветов, рассыпанные по шелковым простыням. Лепестки разбросал Зойсайт, и совершенно как попало, весь дрожа от нетерпения, от сжигающего желания принадлежать, от радости, что Кунсайто-сама дал себя уговорить… На самом деле, уговаривать особо было и не нужно. Кунсайт горел – но одновременно боялся смутить желаниями и напором свое золотоволосое чудо. Сам мальчик уверял, что его вообще ничем не смутишь. Но ведь не мог же осознавать до конца, что его ждет! Это было видно даже по тому, как он впечатлился, увидев своего возлюбленного обнаженным. Казалось бы, себя-то видел много раз… Но разница в габаритах и масштабах была налицо. – Ты боишься, Зойсайто?  – Н-нет… – голос все же слегка подрагивает, на щеках невыразимо яркий румянец. – Я люблю вас. И вы можете делать все, что угодно, я верю вам… – Тогда я не должен обманывать твое доверие, никогда, милый. И я совершенно не буду спешить.  Сейчас Джастин вспомнил это так ясно, так отчетливо… И хотелось действовать, как тогда – расточая поцелуи, прикасаясь чутко и осторожно. Хейзель, обычно инициативный, просто замер под нежным напором, которого ну никак не ожидал от своего неземного, отрешенного наставника. Или ожидал все-таки? Тоже ведь помнил. Каждое мгновение, и сейчас так же отчетливо. И казалось, что руки, сами прикосновения любимого совсем не изменились с тех пор. Сильные, но сдерживающие свою силу. Переплавляющие ее в сплошную нежность. Как хорошо, что проснулась память, ведь отец Джастин сам по себе так бесконечно чист… И сейчас прикасается словно к самому хрупкому хрусталю, и невольно хочется выгнуться, податься навстречу сильнее. Застонать, закусив губу, не гадая, какое имя выдохнуть, лучше без слов…   – Любовь моя, – прошептал Джастин, – ты нежен, как цветок… И, как цветок, Хейзель раскрывался ему навстречу. Без страха и стыда, тая уже от одних этих слов.    Джастин целовал неторопливо, очень нежно – и одновременно каким-то чудом находил на теле Хейзеля самые чувствительные места, где пылкое прикосновение губ оставляло розовый след. И уже невозможно было лежать спокойно, а молча – тем более, только стонать, только просить еще… И наконец сорваться на громкую мольбу: – Возьми меня, скорее, прошу! Джастин сгорал от желания сделать это – как делал раньше, с любовью, страстью и полным правом, но сейчас его охватил трепет. В этой-то жизни он был более чем далек от подобного опыта.  – Любишь меня? – шептал Хейзель уже чуть обиженно. – Я весь твой!  – Я знаю, милый, знаю, – Джастин припал к его губам поцелуем, решив довериться себе прежнему. Он уже вспомнил достаточно, чтобы его тело отреагировало должным образом и уж во всяком случае не причинило Хейзелю боли. Еще немножко подготовить, хоть это и распаляет до безумия их обоих… И брать, осторожно, но неотвратимо. И Хейзель сам подастся навстречу со стоном даже не боли, а наконец-то утоляемого желания. – О да… Неужели… Я не верю… Ты весь… Весь мой! – срывалось с его губ как в лихорадке. – Мы принадлежим друг другу полностью, да, да… – вторил ему Джастин. Ощущение было невероятным. Волнение, страх причинить боль – все это исчезло. Осталось лишь острое наслаждение, сравниться с которым не могло ничто на свете. Наконец-то слиться воедино с любимым, утраченным целую жизнь назад… И Джастин сам не осознавал, как ласкает Хейзеля, подводя к вершине. Каким-то краем сознания он еще помнил: сначала свое удовольствие, потом любимого, к сожалению, так, иначе все испортишь и сделаешь своему мальчику больно. Да Хейзель и сам, кажется, хотел именно так. Его тело тоже было во власти памяти прошлого, того, где он прекрасно знал, как доставить возлюбленному удовольствие. Сейчас доставить значило безудержно отдаваться. И давать понять: наслаждение любимого – и его наслаждение. И Джастин в упоении понимал – вот он, его Зойсайто. Нежный и пылко-огненный. И под его ласками возлюбленный отстал от него всего на миг, заходясь в стоне двойного наслаждения. Самого первого, самого острого и сильного. Когда уже не отделишь его от себя и себя от него, когда не знаешь, каким именем звать его… и себя тоже. И остается лишь одно, неизменное на все жизни: – Люблю, люблю… Твой навсегда! Оба шепчут это, выстанывают. Их тела разъединяются, но только чтобы сплестись в объятиях. А уж души больше не разъединятся никогда.