Обратимость

      Рон смотрел в немного мутное зеркало, висящее у камина, прихорашиваясь перед встречей с женой. Пять лет назад он уговаривал Гермиону купить дом на деньги, полученные от Министерства за победу в войне, с множеством комнат и с отдельными детскими, но у Грейнджер были свои планы на этот счет. От дома она отказалась, соглашаясь только на эту квартиру в старом Лондоне. Из окон был виден лес зеленеющих сосен, которые даже зимой дарили ощущение теплого летнего дня. Пришлось построить камин, чтобы добираться до работы было проще. Конечно же, не своими руками.       Рональд планировал устроить Гермионе романтический сюрприз своим неожиданным появлением. Прийти к ней на работу, надеясь найти нужный кабинет в приемной. Когда последний раз он был в Министерстве? Рон пытался вспомнить: кажется, ни разу, как оставил работу мракоборца.       Уизли хотел разогреть глинтвейн, который нашел на полке кухни, пока искал сливочное пиво. Планировал проявить интерес к скучной работе Гермионы и, конечно же, соблазнить. Он даже улыбнулся, приподнимая левый уголок рта от чувства собственной уверенности в намерениях. Рональд посчитал, что этот поступок сейчас будет как нельзя кстати, особенно, учитывая тот факт, что он больше не планировал давать Гермионе воспользоваться заклинанием для предотвращения беременности, за которое она обычно отвечала.       Обычно… Рон потер переносицу двумя пальцами, немного сжимая ее, пытаясь вспомнить, когда последний раз в их жизни был секс. Казалось, что совсем недавно, возможно, даже на прошлой неделе или в прошлом месяце. Но когда он стал вспоминать детали, Уизли понял, что это было до выхода его первой книги, а их было выпущено в печать уже три, последнюю он назвал «Рональд Уизли и сюрприз в крысе».       Рон начал размышлять, пытаясь понять, когда последний раз видел Гермиону в белье. Возможно, в тот раз, когда она вышла в белом кружеве из-за двери ванны, но тогда произошла осечка, а точнее, сливочное пиво было сильнее, чем желание заняться любовью с супругой, и он уснул. Полуулыбка победителя сползла с губ, но мужчина успокоил себя тем, что в их отношениях были другие ценности — духовные, а не плотские. Они любили разговаривать, обсуждать его книги и творчество. И постоянный секс им попросту был не нужен, они были другой парой — чувственной, а не похотливой. Уняв волнение, которое зародилось внутри, оставляя кислый привкус во рту, Уизли еще раз взглянул в отражение.       На рубашке, в районе живота, он заметил маслянистое пятно от курицы. Потерев загрязнение пальцем и ковырнув ногтем, Уизли понял, что без магии не обойтись. Но мозг напрочь отказывался вспоминать нужное заклинание. Он достал волшебную палочку из внутреннего кармана пиджака: невербальные заклинания всегда давались ему с трудом еще со времен школы. Немного пухлые пальцы сжали деревянное основание, он взмахнул ей, как когда-то давно учила его Гермиона — «рассечь воздух и взмахнуть» — и ничего не произошло. Секунду постояв на одном месте, рассматривая собственное нелепое отражение, он немного повел плечами и оглянулся, удостоверившись, что его никто не застукал за провалом, Рон вдохнул, втягивая выступающий живот поглубже к позвоночнику и застегнул пуговицу на синем пиджаке, пряча пятно. Почувствовав некий успех от содеянного, рыжеволосый мужчина, который выглядел старше своих лет и немного обрюзгло, набрал в ладонь летучий порох и зашел в камин, намереваясь осуществить задуманное.       — Министерство магии! Приемная!       Рональд появился в Министерстве через пару часов после того, как вернулся домой со встречи выпускников на Рождество. Это стало традицией последних лет, но сегодня они там были впервые. Пирог с жирной курицей утолил его голод, а сливочное пиво затуманило рассудок алкоголем. Если еще недавно он боролся сам с собой, чтобы осуществить задуманное, стать отцом без согласия со стороны Гермионы, устроить ей, так сказать, сюрприз. Рональд был уверен, что как только жена узнает о такой счастливой новости, то сразу сложит полномочия министра, которые, на его субъективный взгляд, она получила слишком рано и за сомнительные заслуги. И Гермиона тут же вернется в семью, в место, которое она покинула слишком давно, или может даже…       Уизли отбросил неприятные мысли, которые шуршали в его подкорке, как будто насекомое засунули в спичечный коробок, и жук искал выход. Но Рон лишь поправил ремень на брюках, заглушая здравый смысл резким движением правой руки. Он надеялся, что спасает их брак, хоть и сам понимал, что спасать скорее всего уже и нечего.

***

      Гермиона трансгрессировала в место, которое представил Малфой. В тот момент, когда в отражении его серых глаз она увидела испуганные свои, девушка совершила перемещение, доверившись человеку, которого, кажется, совсем не знала. Она с силой схватила плечо Малфоя, чтобы точно не потерять его по пути в неизвестность. За мгновение, в которое произошло перемещение, их тела соприкоснулись, и Гермиону бросило в жар. Она чувствовала, как щеки покрылись пунцовым румянцем. Если бы не иллюзия, через секунду перед Драко стояла бы смущенная девушка, а не министр магии.       Свободной рукой Малфой коснулся поясницы Грейнджер, так же придерживая, чтобы их обоих не расщепило. Но перемещение завершилось быстрее, чем хотели бы двое. Как только Гермиона ощутила под ногами твердое основание, а не невесомость прыжка, она отскочила от Драко, будто его нахождение рядом доставляло физический дискомфорт. Быстро поправив выбившуюся белокурую прядь, Гермиона оглянулась, привыкая к сумраку, стараясь не думать о том, что только что чуть не переступила черту и чуть не поддалась чарам блондина, почувствовав что-то новое в груди.       — Нравится? — Малфой тоже сделал шаг назад, соблюдая личное пространство друг друга. Мужчина сложил руки на груди, наслаждаясь реакцией Гермионы. Она все так же гордо держала осанку, с пренебрежением осматривая пространство, лишь бегающие глаза цвета расплавленного горького шоколада выдавали легкую панику. Ему понравилось, что удалось вывести ее на эмоции, сорвать хоть на секунду надменность ее карих глаз.       — Не уверена, — Грейнджер сделала шаг в сторону, осматриваясь. Они точно были в доме, это можно было понять по бревнам, из которых были выстроены стены. За окном было темно, а в комнате слишком холодно. — Где мы? — она поплотнее укуталась в пиджак, пытаясь сохранить тепло, а главное — аромат хозяина вещи. Кажется, в этом доме никто не жил на постоянной основе: было слишком холодно, а пахло, словно она оказалась в еловом лесу, — свежестью с нотками вишни.       — У меня дома, — Малфой улыбнулся немного грустно, даже усмешка, которая, кажется, не сходила с его лица, дала трещину, и на мгновение Гермиона смогла увидеть боль в его глазах.       — Я думала, ты живешь в поместье, — она хотела продолжить, но замолчала, вспоминая весь ужас, который происходил в том доме: как ее пытали, как выжгли на коже рубец, который вечно будет красоваться на руке, показывая ее место в этом мире. «Грязнокровка».       Малфой отвернулся, словно ему было чуждо то, что кто-то мог видеть другую его сторону. К жалости он не привык и не жаждал ее. Но почему-то ей захотелось ответить честно. Возможно, из-за того, что он не смог сделать этого раньше. Драко был не уверен ни в собственных ощущениях, ни в собственном прошлом.       — Я не был в поместье с тех пор, как казнили моих родителей. Тот дом больше не является нашим и тем более моим, его забрали как и все, что принадлежало роду отца.       Гермиона прижала руки к груди, сжимая замерзшие пальцы в кулаки, с болью впиваясь ногтями в кожу. Она знала, что на суде Визенгамота было принято решение казнить всех, кто был на стороне Волан-де-Морта. И не важно, бежали ли они в конце, поддержали его или нет. В Азкабан не был направлен ни один пожиратель. Кроме одного — несовершеннолетнего Драко. На момент совершения преступлений ему не исполнилось восемнадцати лет. Юридически, он не отдавал себе отчет в своих действиях. Юридически, его оправдали.       Это была еще одна из причин, по которой Гермиона пошла работать в Министерство магии: после падения Волан-де-Морта в магическом сообществе царил беспредел. В то время было много смертей, оправданных и нет. Волшебники, почувствовав вкус победы, стали обрекать на смерть всех, кто был замешан, пусть даже их причастность не могли доказать законными методами. Страх повторения руководил разумом волшебников, страх заставлял их делать ужасные вещи, прикрываясь благодеянием, упиваясь своей важностью и собственной значимостью над другими. Волшебники почти совершили переворот: власть не могла удержать взбунтовавшихся.       До ее прихода.       Пока двадцатидвухлетняя Гермиона Джин Грейнджер не показала истинную силу магии. Все почувствовали мощь, которую она излучала, сначала ее боялись. Со слов некоторых, она могла стереть человека в порошок, просто щелкнув пальцами, другие поговаривали, что ее магия врожденная и не требует волшебной палочки. Она усмирила целую армию дементоров, просто взмахнув рукой. Но после принятия сложных, но важных решений, страх перерос в уважение. С ее мнением начали считаться и прислушиваться к нему. С приходом Гермионы каждое судебное дело разбиралось под ее чутким личным контролем. Всегда.       Каждая жизнь была бесценна.       — Мне жаль, — ей правда было жаль, что она не смогла предотвратить казнь, все было слишком скрытно на том послевоенном этапе, пока одни радовались победе, вторые — устраивали массовые казни, а третьи — доучивались. Гермиона даже не знала, когда именно это случилось, не знала, кто выносил приговор, не знала, как их убили.       Драко стоял к ней спиной, и она в очередной раз смогла насладиться открывшимся ей видом. Каждая мышца выделялась из-под белой ткани рубашки, широкие плечи были напряжены. Казалось, секунда, и белая ткань не выдержит давления и разойдется по швам. Гермиона поддалась порыву: она чувствовала его боль, чувствовала, что ему сейчас нужно. Сама не зная почему, девушка сделала шаг вперед, и ее пальцы коснулись напряженной спины.       Легкое касание пробрало словно разрядом электрического тока. Они оба почувствовали это, но никто не шелохнулся, боясь спугнуть странное чувство внутри. Волнение, которое согревало продрогшие тела обоих. Но то место, где лежала миниатюрная женская рука, — оттуда словно солнечными нитями пробиралось тепло, просачивалось сквозь кожу, ускоряя сердечный ритм.       Драко первый сделал шаг в сторону, разрывая прикосновение, не потому, что оно было ему чуждо, не потому, что оно было в новинку, а от того, что казалось, что так должно было быть давно, потому что он вновь ощутил то чувство, какое давно позабыл.       — Не жалей мертвых, Гермиона, — Драко оглянулся, пронзая ее своим серым взглядом. Гермиона видела бушующий огонь, который выплескивался к ней навстречу. Огонь, который не обжигал, а согревал и кутал в нежных прикосновениях, словно сотканный из самого тонкого шелка.       — Жалей живых… — Грейнджер закончила фразу, которую однажды произнес Дамблдор, и слабо улыбнулась. Она хотела забрать хоть толику боли, которую сейчас чувствовал Малфой, она ощущала все: одиночество, которое разрывало душу, чувство предательства от того, что как только он потерял власть, каждый, кто до этого восхищался им, отвернулся. Она чувствовала тоску, но не могла понять, по кому она.       — Думаю, пора согреться, — Малфой зажег огонь в камине без использования палочки, и Гермиона второй раз для себя отметила его умение обращаться с невербальными заклинаниями. В школе она не замечала за ним выдающихся талантов. Или просто не хотела их видеть?       Огонь начал потрескивать, заполняя неживую комнату уютом и светом. Тьма отступала, забирая с собой холод. Гостиная стала наполняться теплом, медленно, не спеша. Забирая в свои мягкие объятия.       В доме совершенно точно стало теплее, но Гермиона продолжала кутаться в пиджак, где-то там, под тканью, которая прилегала к коже, она чувствовала иное тепло, не от огня в камине, душевное. Она пока не могла объяснить сама себе, откуда оно появилось, почему согревает там, где давно не было места для этого чувства.       После того, как Драко зажег огонь, он вышел из комнаты, не предупредив. Но вернулся быстрее, чем Гермиона начала сожалеть о своем поступке и о нахождении тут. Малфой принес плед изумрудного цвета, что так оттеняло его принадлежность к Слизерину. Он бросил его на спинку кресла, которое стояло у камина, и вопросительно посмотрел на девушку.       — Тебя нужно посадить и завернуть или самостоятельно справишься? — Драко закатил глаза в пренебрежении, но Гермиона уловила заботу в его взгляде. За каждой его маской, за ухмылками, он был другой, но искусно прятался за фальшью.       Грейнджер села в кресло, укутываясь в плед поверх пиджака, Драко же следил за каждым ее движением, смотрел, насколько четко она выполнила его указание. Удостоверившись, что Гермиона справилась со столь простой задачей, он вновь собрался покинуть комнату.       — Попробуй не уснуть, пока я не вернусь, не хочется перетаскивать тебя спящую.       Драко вышел, и только после его слов Гермиона ощутила сонливую усталость, казалось, что всю ее энергию выкачали, израсходовали и она осталась ни с чем, согреваясь в изумрудном пледе цвета факультета, который всегда ее презирал как недостойную, грязнокровку.       — Пей, — вернувшись, Драко протянул металлическую кружку белого цвета, не спрашивая, хочет она или нет. По запаху Гермиона сразу опознала напиток — огневиски. Она немного поморщилась, но кружку взяла, удерживая ее за ручку.       — Бокалов в этом доме нет? — девушка раскручивала напиток, создавая воронку на дне кружки, на секунду поймав себя на мысли, что это почти магия, только без волшебства.       — В этом доме ничего нет, — Драко пригубил напиток, немного морщась после. — Пей, Грейнджер, холод не щадит даже министров, — на его лице вновь появилась ухмылка, которая так идеально ему подходила. Убери ее, и он станет обычным, перестанет быть собой.       — Тогда почему мы тут? Если здесь ничего нет? — Гермиона сделала глоток, она никогда не приветствовала алкоголь, но сегодня, в Рождество, это перестало казаться дурной привычкой. Терпкий напиток отдавал дубовой корой, он немного горчил, но вместе с этим сладко обжигал все нутро. Гермиона, совладав с новым чувством, даже не поморщилась, с легкостью делая второй глоток.       — Это дом, где выросла моя мать. Это единственное, что у меня осталось от фамилии, — Драко не выглядел удивленным из-за того, что Гермиона так просто пила напиток в пятьдесят градусов, и, к его недоумению, разговор с ней был легким и простым. Казалось, что ей можно приоткрыть душу, показать свои слабости, словно она понимает, переживает каждую его эмоцию как свою. Это немного настораживало, но Драко старался не думать об этом, а лишь вытянул ноги ближе к камину, растягиваясь на мягком вельветовом кресле, предаваясь умиротворению, которое давно не радовало его своим присутствием. И продолжал пить, наслаждаясь моментом. Огонь потрескивал, наполняя дом жизнью, словно оглянись, и позади будет праздничная ель, или ужин с семьей. Но этого не было. Был огневиски и министр магии собственной персоной. Она казалась неживой, ненастоящей. Словно запрограммированной на принятие только верных решений, но сейчас ее глаза заблестели, она словно оживала в его присутствии.       — А… — Гермиона хотела спросить, но поняла, что лезет на чужую территорию. Хотелось узнать о его прошлом и настоящем, хотелось узнать, чем он жил после школы, чем занимался, и Драко словно почувствовал это. Он прикрыл глаза и улыбнулся с блаженством на лице.       — Давай уже, Грейнджер, не будь занудой, спроси, что хочешь, я не кусаю маленьких девочек.       Пропустив замечание мимо ушей, Гермиона все-таки смогла задать интересующий ее вопрос:       — Чем ты занимаешься? — получилось немного настороженно, но тема была очень личной. Такой, за границы которой она никогда не переходила. Она никогда не интересовалась жизнью своих коллег, давно не спрашивала, как дела у ее друзей, которые со временем стали знакомыми с общим прошлым. Ей не было интересно, никогда. Гермиона не собирала сплетни, не распускала их, она держалась обособленно ото всех и каждого, проживая жизнь в своем мире. Война изменила многих и ее особенно.       — Не поверишь, — Драко даже не подумал открыть глаза, он чувствовал ее дискомфорт от вопроса, и это ему нравилось, — разговариваю с тобой, Грейнджер. И, кстати, чары иллюзии — это, конечно, здорово, но давай ты будешь собой. Я же не притворяюсь.       — Я думаю, ты притворяешься, Малфой, — огневиски проник в кровь, развязывая язык. Гермионе казалось, что даже стало теплее. Она отпустила край пледа, позволяя вязаной теплой ткани сползти вниз; девушка закинула одну ногу на вторую и закрыла глаза в блаженстве. Самое худшее Рождество становилось самым лучшим. И Гермиона не могла дать четкий ответ даже самой себе, из-за алкоголя это происходило или из-за…       — Сейчас нет, — Драко смотрел на Гермиону, как та устроилась в кресле, и видел легкую улыбку на ее губах, все так же ярко накрашенных. Но вдруг рука Грейнджер, которая не удерживала металлическую белую кружку, провела по воздуху, рассеивая чары. Сейчас перед ним в кресле больше не сидела снежная королева с белыми прямыми волосами. Там сидела девушка с копной каштановых волос, которые в свете огня играли медными бликами на кудрях, веснушки вернулись на ее щеки и нос, делая лицо живым и немного игривым. И Малфой понял, что хоть и прошло много лет, его чувства никуда не делись. Он просто слишком хорошо их прятал, скрывая за безразличием, оскорблениями и унижениями.       Часы в соседней комнате пробили двадцать два часа.

***

      Рональд вышел из камина, стряхивая с плеч сажу и немного кашляя от пыли. Он не промахнулся и перенесся в приемную Министерства магии, он всегда знал, что у их домашнего камина есть прямой переход сюда, но ни разу им не пользовался. И вот сейчас он первый раз смотрел на темные стены с золотыми вензелями.       — Простите?.. — девушка подскочила со своего рабочего места. Она доделывала последний отчет, который должна была сдать еще в прошлом месяце, и она знала, что если не положит его завтра утром на стол, то лишится работы. Первое чувство, которое появилось в ее кудрявой голове, — страх, что кто-то проник в Министерство, второе — смятение от того, что она увидела знакомое лицо, пусть и немного постаревшее, но знакомое и, чего уж таить, родное.       — Рон? Рон Уизли? — Лаванда выбежала навстречу своему другу. Спустя столько лет она простила ему то, что он выбрал не ее. Она простила, но не смирилась и не забыла. В правой руке она сжимала перо, которым еще секунду назад делала пометки в отчете несмываемыми чернилами. На ее голове был все тот же неизменный платок, который заменял ей ободок, а внешний вид кричал о том, что она надеялась, что ее не увидят. Домашняя белая майка была растянута, приоткрывая красные чашечки бюстгальтера, а домашние пижамные шорты были почти незаметны из-за своей длины. Браун не подумала о приличиях, она просто бросилась в объятия бывшего, чуть не опрокинув его навзничь.       Рональд удивился. Сильно. Он не знал, что его бывшая подружка работает на его жену и тем более не рассчитывал встретить ее тут, да и еще в таком виде. Но, поддавшись ее радости от встречи, обнял, не так сильно, как хотела бы Лаванда, но для начала этого было достаточно. Девушка отстранилась от груди Рона, немного переминаясь с ноги на ногу, словно стесняясь. Она за секунду вспомнила все их прошлое: первый поцелуй после победы команды Гриффиндора, когда она первая сделала шаг к нему навстречу, первый секс, первую ссору и разрыв, после которого они даже не поговорили.       — Пока ты ничего не спросил, оставь мне автограф на последней книге, — Лаванда быстро развернулась и начала искать в шкафу на нижней полке нужную ей вещь. Девушка бесцеремонно нагнулась, стараясь привлечь мужское внимание к своей персоне. Поискав там, она медленно приподнялась и достала книгу с центральной полки. — Совсем забыла, куда положила ее.       Рон выглядел настороженным, все это казалось проверкой, но никак не случайностью. Его бывшая, почти без одежды, недвусмысленные намеки и выгибания, просьба оставить автограф на книге. Но Лаванда улыбалась так искренне, что Уизли откровенно поплыл от такого внимания к себе.       — Ты читала? — улыбка блаженства растянулась на его лице: Уизли чувствовал себя популярным и значимым.       — Конечно! — Лаванда прижала книгу с пером к груди, обнимая ее как мягкую игрушку, которых в ее комнате было великое множество. — Особенно мне понравился тот момент, где ты сражался с пауками, — она сделала шаг ближе, двигаясь как кошка за мышью на охоте. — Ты такой смелый, Рональд, — Лаванда стояла почти вплотную, а Рональд, который пририсовал себе храбрости в книгах, почувствовал легкое возбуждение от ее восхищения. От того, как блестят ее глаза — такие голубые и светлые. Как чистейшее озеро. Там нет тьмы, к которой он привык, нет недосказанности. Лишь обожание. Перед тем, как ответить на вопрос, пришлось прочистить горло кашлем.       — Да, тогда я прикончил целую кучу пауков, — ложь далась легко, но чувство того, что за дверью жена, которая знала правду, вернуло его на землю. — Лаванда, а Гермиона у себя? — почему-то произносить имя жены в присутствии бывшей было неуютно, словно он изменял одной со второй. Хоть про Браун он не вспоминал ни разу со дня их расставания, она всегда казалась очень приставучей, не давала ему прохода, мешала спать по ночам, постоянно приставая. Но сейчас он взглянул на нее с другой стороны.       — Ой, — Браун немного удивилась вопросу.       Хоть она и знала, что Рон давно в браке с Грейнджер, но Гермиона так часто была на работе, что она совсем позабыла о том, что у той мог быть дом, что уж говорить про отношения. Она давно перестала воспринимать Гермиону как соперницу, просто как руководителя своего босса. Они встречались редко, только когда Лаванда сдавала ей квартальные отчеты о популяциях Гриндилоу.       — Насколько я знаю, она не планировала сегодня возвращаться, кабинет заперт до утра, — Браун лукаво улыбнулась, видя реакцию на свои слова. — Мы тут только вдвоем, — лукавая улыбка превратилась в хищную, и девушка потянула за ленту в волосах, распуская их. Ее действия и поведение были весьма красноречивы, кошка смотрела, как мышка заходит в мышеловку, как вздувается венка на лбу и начинает пульсировать, как Рон начал нервно поправлять ворот рубашки, которая вдруг резко стала жать. Лаванда знала, что главное — вовремя и правильно себя подать. Сказать нужные слова, восхититься его работой и, конечно, надеть бюстгальтер с пушапом.       Если в начале Рон просто поплыл от ее внимания, то сейчас он тонул в бездонном омуте ее голубых глаз. Дышать стало трудно, ворот рубашки с пятном на животе душил. А в брюках стало слишком тесно. Он не привык, а точнее отвык от такого настойчивого флирта. В браке с Гермионой было не так, только спокойный штиль. А сейчас он чувствовал ураган, и имя у него было — Лаванда.       Девушка вцепилась в лацканы пиджака Рона, притягивая его немного суховатые и обветренные губы к своим. Книга давно упала на пол, открываясь на странице, где Рон рассказывал, как использовал маховик, чтобы вернуться в прошлое. Бутылка с глинтвейном упала рядом с книгой, не разбившись к радости двоих, и Рон пухлыми пальцами сжал талию Лаванды, поддаваясь моменту. В ее безумном поцелуе он был лишь ведомым, наслаждаясь сладостью давно позабытых губ. Вся ее настойчивость перестала казаться излишней, а инициативность — надоедливой. Возможно, тогда он совершил ошибку, отказавшись от такой? Страстной, жаждущей, конечно, только его. Лаванда быстро расстегнула единственную пуговицу на синем пиджаке и подтолкнула Рона к своему рабочему столу. Когда мужчина уперся поясницей и стоял уверенно, девушка стянула с себя футболку и скинула шорты оставаясь в одном белье.       — Вау, — Рон восхитился грудью, которая вываливалась ему навстречу, — такой большой он еще не видел.       И его разум отключился совершенно. Его перестало смущать стечение обстоятельств, его бывшая, которая уверенно расстегивала ремень брюк и уже устроилась на коленях. Казалось, так было правильно. Мысли о том, что он хотел устроить сюрприз жене, таяли, как сегодняшний снег. Рождество становилось лучшим за последние годы.       — Ох-х, — Рон уперся руками в крышку стола, наслаждаясь, как Лаванда коснулась головки члена горячим языком, как она умело это делала, казалось, со времен школы девушка набралась опыта, но Рон отогнал от себя эти мысли, стараясь не думать об ее обучении. С каждым новым движением Браун Рон понимал, что совершенно точно выбрал не ту, а все его счастье сейчас сосредоточилось на языке, который щекотал чувствительную уздечку. Гермиона никогда не делала этого для него, Гермиона многое не делала…       Лаванда почувствовала, что Уизли готов кончить, почувствовала, как он напрягся, и в последний момент она остановилась, не желая так быстро давать ему то, чего он еще не заслужил. Немного растерянного мужчину, который, кажется, впал в астрал, она подтолкнула к своему рабочему стулу и усадила на него, пристраиваясь сверху, точно зная, что предмет мебели выдержит двоих.       Рон лишь поддался ее порыву, ему было все равно, куда кончать, главное — сам факт. Лаванда умело устроилась, направив член в себя, а Уизли сжимал ее бедра, пытаясь участвовать в процессе, и смотрел, как перед глазами прыгает упругая грудь, подливая масла в огонь. Одной рукой Лаванда удерживалась за рубашку мужчины, второй — ласкала себя, стараясь кончить сама и довести до оргазма своего бывшего. Лаванда сдалась первая: пальцы умело сделали свое дело, и она начала внутренне сжиматься, тем самым доводя до оргазма и Уизли.       Рыжий кончил так, что на секунду потерял сознание. Когда разум вернулся в его голову, а мозг отрезвел, он понял, в каком положении оказался. Лаванда уже вернула свою одежду на место, поправила прическу, убрав волосы за ободок из яркого платка. Она выглядела победительницей, получившей главный приз. А сам приз понял, что сидит без штанов на стуле, понял, что только что изменил жене, понял, что не произнес заклинание от нежелательной беременности, попросту забыв про него. Понял, что поддался моменту и оказался в огромной заднице. Лаванда больше не казалась привлекательной, даже грудь перестала выделяться под майкой. Ее волосы были не того цвета, которого ему хотелось, а голубые глаза — слишком холодными, когда он привык к теплому шоколаду. И пусть Гермиона не смотрела на него с восхищением, которое было в глазах Браун, Рон понял, что хотел взаимности только от нее. А случившееся сейчас — непростительная ошибка, которая останется здесь, в приемной Министерства магии, в кабинете с темными стенами, украшенными золотыми вензелями. Которые резко стали раздражать. Рональд встал со стула, пытаясь найти собственные штаны и белье, он даже не заметил, как лишился их.       — Лаванда, — Рон покашлял, в очередной раз прочищая горло, — я должен идти, — Уизли опять начал искать взглядом свои вещи.       Лаванда подняла с пола книгу и перо, положив их на соседний стол. Она все еще выглядела радостной, как сытая кошка. Мышка попалась в ее мышеловку, и несколько минут назад ловушка захлопнулась. Она чувствовала это. Если бы можно было вернуться, она бы боролась за Рона, была бы терпимее к его друзьям, меньше ревновала открыто. Она бы не отпустила его второй раз.       Уизли все так же стоял без штанов, бестолково хлопая глазами.       Если бы он мог вернуться назад, он бы не поддался порыву, не смотрел бы, как Лаванда опускается перед ним на колени, не возбуждался от груди, которая терлась о его щетину. Браун взяла вещи, которые потерял Рон, и подошла вплотную к нему. Она видела смятение на его лице, но обратного пути не было. Не могут же они изменить случившееся?       Часы за спиной Уизли пробили полночь, и он почувствовал, как Лаванда прикоснулась к его груди, проводя ноготками вниз. И он опять почувствовал то, что запретил себе еще несколько минут назад, — возбуждение.       Пролившиеся чернила на столе впитывались в квартальный отчет, уничтожая кропотливую работу в Сочельник. Но Лаванда этого уже не узнает.