Обратимость

🎼I'll Never Love Extended Version —

Lady Gaga

      Малфой отлучился в соседнюю комнату, чтобы принести початую бутылку огневиски и поставить ее на пол между креслами.       — Когда ты последний раз брала отпуск, Грейнджер? — мужчина сел поудобнее, делая очередной глоток обжигающего напитка.       Гермиона начала вспоминать события прошлых лет: школьные годы, потом поиск крестражей, война, восстановление Хогвартса, последний учебный год и сразу работа в Министерстве.       — На пятом курсе, мы тогда ездили с родителями в Париж.       Казалось бы хорошее воспоминание заставило сжаться сердце от тоски. И чтобы спрятать эмоции, Гермиона поднесла кружку к губам, пряча за ней свою боль.       — Мне жаль, что так сложилось, — Драко заметил изменение на лице девушки. Она больше не была расслабленной — воспоминания о родителях сделали ее глаза слишком блестящими. Казалось, секунда — и слезы сорвутся с ресниц, оставляя следы слабости. Но Гермиона на мгновение прикрыла веки и, открыв глаза, вновь смотрела вперед сильным взглядом.       Министр магии вернулся.       — Это исключительно моя вина, — через глубокую душевную боль она улыбнулась. В тысячный раз принимая последствия своего выбора. Гермиона понимала, почему Драко «сожалел». Каждый в магической Британии знал, что Гермиона Грейнджер стерла воспоминания своих родителей. И если обычно при использовании заклинаний памяти последствия были обратимы, то заклинание Гермионы лишило ее родителей навсегда. Это был первый слух, который распространился в магическом мире о ее силе. Ее магия была так мощна, что лучшие врачи мира не смогли ее разрушить и вернуть утраченные воспоминания.       — За безвозвратно утерянных близких.       Драко поднял кружку, которая не вписывалась в его аристократичный образ, и выпил остатки огневиски до дна, прощаясь с призраками прошлого. Снова.       — За ошибки, которые мы совершили.       Гермиона тоже приподняла кружку вверх и допила напиток, прожигающий внутренности. После она полностью сняла с себя плед, переставая искать в нем тепло. Теперь ее согревал огневиски.       Напиток делал ее более живой, разрушая выстроенные личные границы. Несмотря на тему, которую они затронули, Гермиона была раскованнее и даже, казалось, счастливее, чем когда Драко встретил ее на балконе школы.       — Тебе нужен отпуск, Грейнджер, — Драко слабо улыбнулся: сил на ухмылки почти не осталось. Кажется, сегодняшний день вымотал всех. Малфой сегодня вытащил с того света двух волшебников, которых расщепило при перемещении, а он случайно оказался рядом.       — Мне нужен не отпуск, Драко, мне нужна другая жизнь. В моей настоящей нет места отдыху. Пока семьи празднуют Рождество, завтра у меня принятие нового закона об использовании Окклюменции, визит в Мунго для знакомства с новым врачом, который приехал к нам из самого Китая. Он занимается тем вопросом, который меня интересует особенно. И мне отчетливо дали понять, что характер этого господина Розье весьма сложен. А еще квартальные отчеты по популяции Гриндилоу.       Драко слушал Гермиону внимательно. Единственное — он задержал дыхание, когда ее губы произнесли его имя, будто делали это каждый день. Легко и просто.       — Готов облегчить тебе завтрашний день, Грейнджер, — ухмылка вернулась, как и силы на нее. Гермиона была интересным собеседником. Драко всегда смотрел на нее со стороны. Следил за ее поступками, успехами на работе. Он знал, что с ее приходом прекратились казни. Из-за этого он стал восхищаться ей еще больше. Малфой знал, что, приди она к власти раньше, его родители могли бы жить. И поэтому он хотел отблагодарить и постараться вернуть утраченное ею.       — Спасибо, но план уже составлен и утвержден. Совы отправлены, встречи назначены.       Драко знал, что она ответит так, знал, что она всегда все делала сама, не доверяя никому. Каждый указ изучался лично, каждый отчет проверялся. Она всегда была такая: синдром «отличницы», который помог ей добиться высот, но лишил самого главного — себя.       — Я получил сову. Назначать встречу после сочельника — ты жестока, Грейнджер.       Он наслаждался. Реакцией, пониманием того, что совершенно не планируя этого, она назначила встречу именно с ним. Гермиона перестала прислоняться к спинке кресла и развернулась вполоборота к Драко.       — Сову? — в карих глазах заблестели искорки от того, что сейчас она узнает что-то новое для себя. Это как прочитать незнакомую книгу, впитывая каждую строчку.       — Ты спрашивала, чем я занимаюсь, — Гермиона лишь кивнула на его слова: она испытывала нетерпение, что даже зачесались ладони. Хотелось скорее услышать ответ, но Драко молчал, выжидая и наслаждаясь моментом, когда на смену министра магии возвращалась она — голодная до знаний. — Пять лет я прожил в Китае.       — Нет.       Гермиона не поверила и повертела головой словно в поддержку своим словам. В больницу Святого Мунго приехал лучший в таком важном для нее вопросе. Этот врач с незнакомым именем, о котором она слышала уже давно, занимался разумом и воспоминаниями. И именно к нему она хотела обратиться для личной просьбы…       Но потом она начала складывать факты в своей голове. Она не видела Драко с тех пор, как они последний раз сели на поезд, покидая Хогвартс. Была лишь мимолетная встреча на конференции как раз по этой проблеме. Уезжая из школы, он, к ее удивлению, сел в поезд последний, будто ему было некуда возвращаться, но только сейчас Гермиона поняла, что возвращаться было и правда некуда и не к кому. Пусть она лишилась родителей, но они хотя бы жили, она навещала их, пусть они и не помнили ее. Он же лишился всего. Дома, друзей, семьи. Гермиона слышала от Джиневры, что Малфой покинул Британию, но она никогда не думала, где он был и чем занимался.       — Розье? Это фамилия рода твоей матери? Конечно, я же читала об этом! — Гермиона вновь откинулась на кресло, улыбаясь.       — Изучала мое семейное древо? — Драко наслаждался: Гермиона сияла, почти буквально. Ее глаза горели, а маска, которая стала почти второй кожей, спала.       — Ненамеренно, просто читала легкие книги перед сном. Еще в школе.       — Ты всегда была особенной, — Драко понял, что подался ее настроению, и с языка сорвались слова, которые должны были остаться в его голове. Но случайно брошенная фраза не осталась незамеченной.       — Особенной? — Гермиона замерла. Она внимательно смотрела на Драко, изучая его лицо, старательно избегая глаз. Казалось, взгляни она в них, и найдет там все ответы на свои незаданные вопросы — ответы, которые она не хотела знать, боясь того, что они ей понравятся.       — Чокнутой, — Драко вновь вернулся. Насмешка играла в голосе, лишь глаза были честны. Но Гермиона не смотрела в них и, как только прозвучал ответ, выдохнула. Услышав то, что надеялась, — ложь.       — Почему ты взял фамилию по материнской линии? — Гермиона выглядела довольной, но немного настороженной. Сейчас Драко резко приоткрыл завесу своей жизни. И там, к удивлению Гермионы, было слишком интересно. Давно в ее жизни не встречалось хороших собеседников. Или, может, она просто давно ни с кем не разговаривала?       — Я указал фамилию рода Розье, подавая документы в Шамбалу. Если бы указал «Малфой», меня бы не зачислили.       Война изменила многих, и Драко в том числе.       — Мне жаль, что я не вмешалась. Мне жаль, что я не была на суде. Мне жаль, что этого не изменить.

🎼Inside

Chris Avantgarde, Red Rosamond

      Сегодня каждый проронил много лишних, но таких нужных слов. Открывая другие стороны своей души. Гермиона оказалась сострадающей за маской Министра, Драко — заботливым. Рональд — жаждущим принятия пусть и сфантазированного себя. Лаванда — требующая внимания от известного и, как она думала, успешного человека. Сегодня каждый раскрыл себя, растворяя иллюзию легким взмахом руки, показывая самую суть. Веснушки, шрамы, кудри и пятна от курицы на белой рубашке. Показывая всю свою боль и одиночество в тот день, когда должны были исполняться мечты.       — Ты не могла их спасти, Грейнджер.       Малфой подлил огневиски, наклоняясь за бутылкой. Захотелось побыть обычным, простым. Не используя магию, он заполнил кружки янтарным напитком — сначала Гермионы, потом свою.       — Я бы могла попытаться… — чужая боль не отпускала Гермиону. Она видела, как внешне спокоен Драко, но сердцем понимала, что это очередная маска притворства. Ему пришлось отказаться от имени рода, которым он так гордился. Гермиона понимала, что иначе его бы убили. И не важно, оправдал его суд Визенгамота или нет. Он носил свое клеймо выше запястья, которое тоже указывало на его место в этом мире. И сейчас пожиратель смерти и грязнокровка стали равны. В этой комнате. В этом доме, где так приятно пахло любимым еловым лесом, запах которого всегда напоминал о Рождестве в Хогвартсе.       — Ты даже не знала, — Драко сжал пальцы на кружке сильнее. Он не чувствовал обиды. Он просто не хотел говорить об этом. Чем меньше он вспоминал, тем меньше хотелось рвать на себе волосы, разносить дом, принадлежащий его бабушке, до обломков. Каждый думал, что он справился. Каждый считал, что время излечивает все раны. Но время не возвращало умерших.       — Почему ты не сказал? — Гермионе опять захотелось коснуться его плеча. Поддержать и забрать боль. Но она знала, что не могла, знала, что время не лечит. Оно лишь притупляет боль. А шрамы не исчезают, близкие не возвращаются, прошлое не меняется.       — Уизли вился возле тебя, как собачонка, готовый наброситься на каждого. Да и не привык я жаловаться и просить помощи.       Напоминание о том, что в ее жизни был Рон, резануло похлеще ножа. Гермиона понимала, что проводит Рождество в компании врага, хоть и давно минувших дней. Понимала, что дома ее ждет муж, и чувствовала, что поступает неправильно. Бесчестно. Но представляя, как она возвращается, видит разбросанные вещи на полу, чувствует запах еды и ненавистного сливочного пива — от всей этой картины хотелось громко кричать, срывая голос. Но также Гермиона знала, что вернется. Уберет вещи, выбросит пустые банки, очистит дом от тошнотворных запахов еды. Примет душ и уснет в гостиной, потому что Рональд будет слишком сильно храпеть. Она сделает это, потому что делала это всегда. Потому что она обещала, но не потому, что хотела. Потому что ее положение в обществе обязывает ее быть такой — идеальной, даже когда внутри умирала душа.       — Не бери в голову, — Драко заметил, как упоминание супруга изменило Гермиону. Огонь в ее глазах потух, она даже опустила плечи. Драко понимал, видел и почему-то чувствовал то, как много ошибок было сделано в прошлом. Возможно, если бы он попросил помощи, возможно, если бы она приняла его поддержку, жизнь сложилась бы иначе.       — Я думаю, мне пора.       Гермиона хотела подняться, но алкоголь в ее крови не дал этого сделать. Хоть разум и был чист, по телу прошлась усталость и легкость одновременно.       — Останься, не хочется быть в Рождество одному, только не сегодня, — Драко говорил честно. Сочельник всегда отмечали с размахом, приглашая гостей в поместье. Пусть его семья никогда не была дружной, но он точно знал, что каждый был готов умереть друг за друга. Как и произошло.       — Хорошо, — Гермиона кивнула и в глубине души радовалась предложению. Она боялась остаться, но еще больше не хотела возвращаться, хотела побыть здесь еще немного. В чужом доме, который казался ближе родного.       — Я не уверен, что смогу помочь тебе, Грейнджер. Времени прошло слишком много. Чары Обливиэйта можно обратить первые три года. А прошло сколько? Пять?       Драко изучал огонь: смотреть на Гермиону было больно. Сейчас они были слишком уязвимы друг перед другом. И кажется, чувствовали и отражали эмоции друг друга.       — Семь. Прошло семь лет, — надежда на то, что неизвестный Розье поможет ей, выгорала дотла. Как поленья в камине напротив. Гермиона понимала, что исправить содеянное невозможно, как и вернуть жизни родителям Драко. Две сироты. Две разрушенные жизни успешных людей. Министра магии и лучшего волшебника над разумом.       — Но я обещаю, что сделаю все, что в моих силах, Грейнджер. Никто не должен быть один.       Драко пересилил себя и посмотрел на девушку в соседнем кресле. Она казалась такой хрупкой, такой беззащитной, такой одинокой. Со всей ее историей, со всеми приключениями, утратами и борьбой. Она была словно из хрусталя, коснись — и она рассыплется. Будто из тумана, будто она не человек вовсе, а его фантазия, сотканная из снов.       — Спасибо, Драко.       Гермиона улыбнулась и произнесла его имя с особой нежностью. Не потому, что он мог решить одну из ее проблем, не потому, что согласился помочь. Он первый не осудил ее выбор. Сохранить жизнь близким, лишив их себя, потому что родители не должны хоронить своих детей, а тогда она шла на смерть. Он первый, кто сказал такие важные для нее слова, которые не произносил никто.       Никто не должен оставаться один.       И первый раз за многие годы Гермиона ощутила, что одиночество отступало. Уходило и дарило надежду на то, что, хотя не все можно исправить, враг может стать ближе друга, а муж — дальше всех других.       Рон ни разу не сказал, что ему жаль. Гермиона не ждала жалости, она хотела поддержки. Плеча, которое могло удержать ее от падения в бездну, со дна которой она сейчас смотрела вверх и видела там не Мальчика-который-выжил, не супруга, который давно спал дома, а того, кто давно перестал существовать для всех, — Драко Малфоя.       Вновь услышав свое имя из ее уст и почувствовав то, как Гермиона его произнесла, он захотел унести ее на край света, спасти, защитить. Почему ни разу его имя, произнесенное вслух, не вызывало таких эмоций? Почему, смотря на него, все видели Малфоя и никто не видел другого? Возможно потому, что маска разрушалась только в ее присутствии? Или она могла смотреть глубже, касаясь души?

🎼Shania Twain

When You Kiss Me

      — Потанцуешь со мной, Грейнджер? — предложение возникло в голове спонтанно. Когда последний раз Драко танцевал? Он пытался вспомнить и единственное, что приходило на ум, — это бал в честь Турнира трех волшебников. Когда он последний раз танцевал не с той, с кем хотелось бы. Но фамилия рода и давление отца заставляли принимать неверные решения и определять людей по чистоте крови, а не по предпочтениям. Тогда это выглядело бы как издевка, пригласи он Гермиону, пусть даже не на бал, а на один единственный танец.       Но сейчас Малфой знал, что кровь каждого волшебника красная, горячая и невечная. Даже древнейшее имя рода не убережет от того, чтобы она пролилась, пропитывая белоснежный снег. Драко особенно не любил Рождество: ведь в день, когда Хогвартс гулял и веселился, Драко смотрел, как его родителей лишают жизней. Как отец, не умеющий проявлять эмоций, прижимает к себе мать и плачет. Потому что та попрощалась с жизнью, навсегда закрыв глаза.       Магическое сообщество Британии выполняло приказы быстро и легко. Не успел снег остыть от горячей крови, как на помост выводили следующих и следующих…       — Я не умею танцевать, — Гермиона лукавила: танцевала она прекрасно. Но вот страх заставлял лгать.       — Ложь, — Малфой чувствовал, что девушка не была честна. То ли ее выдавал румянец, то ли скребущее чувство в груди мужчины. — На четвертом курсе ты прекрасно танцевала. Работа в Министерстве забрала хореографические таланты?       Настала очередь Гермионы удивляться, что тот, чей нос она сломала на третьем курсе, замечал ее. Видел, наблюдал.       — Изучал мои таланты? — Грейнджер парировала его ответ с изучением семейного древа, и Драко это заметил. Разговаривая с ней сейчас, единственное, о чем он жалел, — что не сделал этого раньше. Шаг. Пусть сложный и даже невозможный, пусть его хоть отвергнут, обсмеют. Но он бы рискнул. Ведь лучше сделать, чем сожалеть, что испугался.       И Драко сделал. Он поднялся с кресла, ставя кружку с недопитым огневиски на пол. Поправил рубашку, совершенно не дыша в этот момент. Ему кружил голову алкоголь, боль воспоминаний и опасение, что ему откажут. Малфой сделал шаг, преодолевая расстояние до соседнего кресла и немного склонил голову, протягивая руку вперед ладонью вверх.       — Потанцуешь со мной, Грейнджер?       Огонь камина освещал застывшие лица двух людей, когда от одного слова будет зависеть исход настоящего. Когда во враге находится поддержка, а во всех событиях прошлого прописывается смысл. Что, возможно, все сложилось не случайно, а для того, чтобы согласиться на танец или отказаться от всего.       Кажется, даже время замерло в этот момент для них, но стрелка часов неумолимо двигалась вперед, просто бесшумно, давая возможность принять единственный верный выбор.       До полуночи осталось двадцать минут.       Гермиона с недоверием смотрела на протянутую ладонь: в ее душе смешивались различные эмоции, и она не знала, как поступить. Принять предложение? Отказаться? Она не танцевала даже на собственной свадьбе. Но почему-то было ощущение, что приняв предложение, она согласится на нечто другое и более значимое. Когда она танцевала в последний раз? Когда радовалась хоть чему-то, кроме никотина, когда чувствовала себя живой…       В палатке, охотясь за крестражами, там она чувствовала поддержку Гарри в последний раз. Не беря Малфоя за руку, Гермиона поднялась с кресла, оставляя металлическую кружку на подлокотнике. Пришлось приложить усилия над собой, но тело послушалось, будто само тянулось вверх. Теперь она стояла напротив Драко, все еще с опаской смотря на него. А Малфой выглядел расслабленно, по крайней мере, так казалось внешне, но каждый чувствовал эмоции друг друга. Они будто обменивались общими страхами.       А что, если она откажет?       А что, если я соглашусь?       А что, если ей не понравится?       А что, если я не захочу уходить…       Малфой не торопил, он внимательно изучал каждое изменение на лице Гермионы. Как дрожали ее длинные ресницы, как она нахмурилась, и появилась межбровная морщинка, как легкая улыбка на губах переросла в волнение в глазах. Он видел ее борьбу, он чувствовал каждый ее страх.       Гермиона приняла решение. Раз отказываться от иллюзий, то принимать себя всецело. Под внимательный взгляд Драко девушка аккуратно сняла с себя его пиджак, оставляя его в кресле. Иллюзия скрывала не только веснушки, она скрывала другое. Но почему-то сейчас казалось важным быть честной не только с Драко, но и с собой. Гермиона прятала шрам, оставленный Беллатрисой. Ежедневно, ежесекундно она знала, что он там. Как напоминание собственной уязвимости.       Драко первый, кто видел его за многие годы. Почему-то Гермиона была уверена, что если и соглашаться на танец с врагом, то только со сброшенными масками.       И Малфой не отвел взгляд, он понимал, что отчасти виновен в той боли, которую испытала Гермиона в доме его родителей. А он побоялся вмешаться, защищая семью, потакая целям тирана. И Драко тогда знал, что если вступится, шрам станет меньшим из того, что с ней сделает сумасшедшая Лестрейндж, когда поймет, почему он защищает ее. Тогда он ощущал каждый крик Гермионы, словно нож вонзали в сердце, раз за разом убивая его. И теперь клеймо не свести, оно стало напоминанием его трусости.       Драко опустил руку, которую протягивал Гермионе, отчего она на секунду сжалась от мысли, что ее такую не примут даже для танца. Испорченную. Но, к ее удивлению, Драко лишь расстегнул пуговицы на манжете и закатал рукав до локтя. Черная метка со временем стала светлее, но она тоже была клеймом. Каждый носитель этого знака был мертв. Каждый простился с жизнью. И Драко вновь приподнял руку в сторону девушки.       — Потанцуй со мной, Гермиона.       И сердце девушки остановилось. Буквально. То, как он произнес ее имя, было словно ласковый шепот, будто он обнимал ее голосом и защищал, будто просил прощения за все — за каждое неуместное слово, за каждую обиду, брошенную из-за того, что так ему было проще — надеяться, что она его возненавидит. И он добился: она ненавидела, презирала. Каждое «грязнокровка» убивало ее всякий раз. До сегодня, до встречи на балконе. Сейчас же хотелось сдаться, поддаться моменту и согласиться на танец. Единственный.       «Первый», — подумал Драко, смотря, как хрупкая ладонь поднимается навстречу его руке.       «Последний», — подумала Гермиона, сдаваясь и поднимаясь из бездны, видя перед собой только его глаза.       Драко взял ее ладонь в свою, аккуратно сжимая, вторая легла на ее оголенную спину. Где соприкасалась их кожа, словно тысячи солнечных лент проникали в их души. Казалось, что они давно опоздали, будто все это должно было случиться раньше, еще там, на четвертом курсе.       Когда она пришла не с ним.       Когда он выбрал не ее.       Пара кружилась, но каждый из них был уверен, что под ногами нет пола и они парят, не существуют в этом мире, а находятся только в своем — иллюзорном, но самом настоящем. Созданном только для них. В том месте, где нет проблем, где нет прошлого и настоящего, нет работы и такого ненужного мира. Есть только пара, которая встретилась после стольких лет, нарушая законы мира и вселенной. Пара, которая должна была быть рядом давно, не совершая ошибок и не разрушая жизни друг друга.       Драко остановился, он тонул в черноте зрачка, который манил и сводил с ума, путал мысли, но не чувства. Гермиона поддалась его порыву и остановилась тоже. Они стояли в центре старинного дома, где пахло Рождеством, где витал его дух.       Гермиона смотрела в серые глаза, будто хмурое небо раскрыло ей свои объятия. Она тонула в нем, она чувствовала новое, волшебное чувство — оно окрыляло, дарило надежду и веру в то, что это не «последний», это единственный столь важный не просто танец — момент. Не сговариваясь, они почувствовали то, что сейчас было необходимо. И, если они не сделают то, чего хотят, вся магия момента разрушится, возвращая реальность, которая была не для них. Тут они не могли быть рядом, не могли стать счастливыми.       — Знаешь, Грейнджер, я слишком долго держал это в себе…       Драко сдался первый и подался вперед. Не закрывая глаза, он прильнул к губам Гермионы — сладким, манящим, единственным.       И время остановилось. Буквально. Часы в соседней комнате хотели пробить последний удар до полуночи, оповещая о том, что дню пришел конец, миру пришел конец, а история только начиналась.