Обратимость

      Вернемся назад…

      Хогвартс медленно, но уверенно обретал новую жизнь, на восстановление стен школы ушел почти год. Реставрация картин и статуй заняла большую часть времени. В замок нужно было вновь вдохнуть жизнь, напитать его магией. Это требовало помощи и сил сотни волшебников, которые участвовали в восстановлении школы.       После первых месяцев обучения почти каждый ученик продолжал переживать ужасы прошлого: кто-то боялся ходить в одиночку, кто-то не мог заходить в большой зал. Образы погибших не отпускали, хоть замок и выглядел, как все привыкли, он стал иным. Испокон веков школу считали самым безопасным местом на земле, но это было до…       Война многое изменила, но Хогвартс она разрушила.       И вместе с вековыми стенами, деревянным мостом через глубокий каменистый ров и причудливой хижиной Хагрида было разрушено и другое — вера. Вера в то, что наступят лучшие времена. Вся магическая Великобритания окунулась в пучину океана хаоса. Волны беспорядка топили, пожирая волшебников. Вместо надежды пришел страх. Страх высказываться, страх, что неудачное слово может привести к заключению, смерти, истреблению целого рода. Что уж говорить о последователях, пусть и тех, кто вовремя одумался.       Имеет ли второй шанс тот, кто оступился? Может ли он измениться и сделать единственный верный выбор, который в корне изменит всю его жизнь. Или все поступки предрешены? А судьба, рок, фатум, доля, высшая сила — просто детские сказки? А как быть с теми, кто оступался не раз, кто намеренно разрушал и делал все возможное, чтобы быть как можно дальше от той, с которой должен был быть. Может ли последний первый танец спасти или даже изменить что-то…       Гермиона сидела за партой и растерянно смотрела в потрепанную временем книгу. Она перелистывала пожелтевшие страницы, которые шуршали от ее легких прикосновений, совершенно бездумно, не ища ничего конкретного, мысленно ругая себя за то, что поддалась на уговоры Джинни и согласилась взять в курс обучения прорицание. Гермиона чувствовала, что находилась не на своем месте. Она должна была быть в библиотеке и искать информацию, которая могла бы помочь вернуть ей семью, а не изучать родственные души, эмпатию, парады планет и прочую несусветную чушь. Гермиона должна была писать письма в Мунго, в очередной раз прося у них помощи. Она должна была делать все, что угодно, кроме того, что делала сейчас, — ничего.       — Гермиона, как думаешь, мы с Гарри — родственные души? — Джинни вернула подругу из раздумий, привлекая внимание к себе; у профессора Трелони всегда стоял гул на уроке, который так и норовил заставить Гермиону наложить на всех чары тишины. Ученики шептались, создавая нарастающий жужжащий звук. Гермиона не представляла, как в таких условиях можно научиться хоть чему-то, пусть то было даже гадание на чаинках.       Джинни задала вопрос, исходя из темы, указанной в оглавлении учебника. Древняя магия предков, которая дошла до современного мира лишь в виде сказок. Рыжеволосая подруга выглядела слишком мечтательно. За последние месяцы она сильно изменилась и постоянно витала в облаках. Гермиона не осуждала: Джинни могла позволить себе быть счастливой после всего, что пережила, даже несмотря на все утраты — быть рядом с Гарри, встречать семью на каникулах. Гермиона же не могла «забыть», сердце сжималось каждый раз, когда она просыпалась утром, когда она заходила в большой зал, когда навещала маму и папу, которые не узнавали ее, а просто смотрели сквозь Гермиону, как на чужую. И все то, что окружало сейчас, не делало ее даже на унцию счастливой. Каждая новая прочитанная книга не давала ей нужной информации, мир померк. Кажется, бушующие огненные краски поздней осени должны были восхищать, пейзажи — завораживать. Но все было серое, мрачное, мертвое.       — Нет, Джинни, это же детские сказки, — Грейнджер закатила глаза, возмущаясь таким нелепым вопросом. Она поправила непослушные волосы, которые без конца лезли в глаза, и продолжила перелистывать учебник, ища хоть каплю полезной информации в этом параде безумства.       — Вы с Роном точно идеальная пара, — Джинни не унималась, продолжая создавать дополнительный шум на уроке. Подруга мечтательно смотрела в окно, размышляя вслух. При упоминании Рона Гермиона закатила глаза второй раз. Она согласилась попробовать быть с ним парой, хоть это и терзало ее в глубине души так, будто ей выворачивали ребра почти до физической боли. Рон был веселым, он был лучшим другом, он был рядом, когда им было это необходимо, но могла ли она любить его? Гермиона искала ответы в своем сердце, искала трепет от встречи, волнение, да тех же бабочек в животе, которых описывали в каждой книге о любви. Но единственное, что жило под ребрами, — страх и холодное одиночество. Грейнджер смотрела на Джинни и восхищалась, что может быть «так» мечтательно, волнительно и легко. Словно встретилась пара обломков, и они соединились в нечто прекрасное и настоящее. Гермиона не чувствовала себя рядом с Роном частью чего-то. С ним или без него она чувствовала себя одной и могла надеяться только на себя, как и всегда.       Никто не должен быть один.       Но в Хогвартсе даже наличие друзей не спасало от наступающей пропасти, которая разрасталась с каждым прожитым днем огромной дырой в груди. Кажется, один неверный шаг — и бесконечная тьма заберет Гермиону с собой, лишая ее души, лишая желания жить.       Рядом с друзьями Гермиона переставала хоть на мгновение чувствовать одиночество, особенно после того, как простое заклинание памяти возымело такой эффект. Она никогда так много не плакала. Никогда не чувствовала такой пустоты, как сейчас. Каждый не забывал напомнить ей о том, что она виновата. А Гермиона и так знала, что натворила, она переживала все это каждый раз, как только выключался свет в общей спальне девочек. Тогда она могла позволить себе слабость, тогда она могла быть честной; ей в сотый раз снился один и тот же сон, как она собственными руками уничтожала жизнь для себя и мамы с папой, забирая их память. Как тонкая нить воспоминаний, переливаясь обрывками самых важных моментов, исчезала на кончике волшебной палочки. Рождение, первый шаг навстречу распахнутым объятиям мамы, первое слово, первая разбитая коленка… Облик родителей не выходил из головы и становился только отчетливее: как пропадала их улыбка, как исчезала их гордость — их Гермиона. Как вместе с памятью пропадал и огонек в глазах, легкая и добрая улыбка. После того, как последняя блестящая нить воспоминаний добралась до острия волшебной палочки, их лица изменились, поблекли и словно стали старше, потеряв свое главное счастье — дочь.       Гермиона вздрогнула: неприятное чувство пробралось под кожу и опустилось куда-то вниз по горлу, скручивая желудок; она понимала, что их дружба не будет длиться вечно, она знала, что жизнь каждого может сложиться по-разному: сегодня друзья рядом, завтра — Гарри и Джинни отдалятся. Переедут, заведут собаку, купят дом и нарожают детей. Мысль о том, что у них с Роном могли быть дети, заставляла Гермиону ужаснуться. Кажется, она не была готова и никогда не будет.       После того, как не получилось вернуть воспоминания родителям, Рон просто предложил смириться с тем, что чары Обливиэйта необратимы и плоско пошутил о том, что Гермиона «чертовски крута», не переставая пережевывать завтрак, и сразу после начал говорить о свадьбе, о покупке излишне большого дома. И это так претило здравому смыслу: они совершали ошибки, непростительные, необратимые — и Гермиона это знала. Они даже нормально не целовались после того раза в Тайной комнате перед победой, после которой каждый умирал вместе со своими погибшими. Все остальное время они были как друзья, общались только в компании, почти не оставались наедине, кроме того неудачного раза, при воспоминании которого становилось одновременно стыдно и неприятно.       Гермиона продолжила листать книгу, пока та не закончилась и не открылся разворот. На бумаге горчичного цвета были выведены строчки тонким пером, и они показались Гермионе интереснее самой книги:       Лишь магия знает, что будет впереди…       Предназначением бывает человек не равный по крови,       А с сильным характером души.       И если встретишь ты такого —       Время выстроит мосты…       Гермиона прочитала еще раз строчки и закрыла книгу, откладывая ее на край парты. Время тянулось непозволительно медленно, а стрелки часов словно и вовсе перестали идти. Грейнджер склонила голову на сложенные на парте руки и прикрыла глаза лишь на секунду, вновь видя родителей, как она стирает, отнимает, разрушает.       Гермиона даже не попрощалась, надеясь, что или умрет и не будет сожалеть, или что выживет и вернет то, чего лишила. Но если ей было не суждено вернуться, родители бы не оплакивали ее всю оставшуюся жизнь. Родители не должны хоронить своих детей. Гермиона чувствовала, что так было правильно.       — Эй, Герми… — ладонь Джинни неуверенно трясла за плечо подругу, которая слишком крепко задремала, хоть и казалось, прошло всего пару минут.       — Спасибо за танец, можно я… — Гермиона сказала это, не поднимая головы с парты, и немного пошевелилась.       — С тобой все в порядке? — в голосе Джинни слышались тревожные нотки, и она волнительно сдвинула брови, осматривая кабинет, удостоверяясь, что их сейчас никто не слышит. Гермиона всегда чутко спала после всего, что с ней случилось, просыпаясь от малейшего шороха. Она не могла спать даже под тиканье часов, а сейчас будто что-то произошло.       Грейнджер открыла глаза и, моргнув пару раз, первое, что она увидела, — это деревянное полотно стола, потом — собственные руки перед глазами, и только после того, как она приподняла голову, взгляд скользнул в сторону. Темная мантия с бордово-золотыми отличиями Гриффиндора. Грейнджер несколько раз моргнула, пытаясь развидеть картину перед собой. Но мантия ученика Хогвартса не исчезала.       Гермиона выпрямилась, с силой ударяясь о спинку стула, и начала оглядываться, не понимая, что произошло, и почему вдруг она оказалась тут, в Хогвартсе. На уроке. В школьной мантии ученика. Что она делает здесь, когда должна быть там. С ним. Первое, что пришло в голову Гермионе, — это то, что она спит и видит слишком яркий сон, который в корне отличался от прошлых. Гермиона не реагировала на вопросы Джинни, а лишь щипала себя пальцами правой руки за левую ладонь, пытаясь проснуться. Каждый вдох обжигал внутренности чувством неизбежности, непривычно короткие волосы лезли в лицо, а солнце светило в окно башни так ярко, что глаза Гермионы заслезились от избыточного количества света.       — Джинни, — Гермиона быстро поднялась со стула, роняя его на пол с глухим звуком, но девушки не обратили на него внимания. Джинни была готова звать мадам Помфри, смотря в полные непонимания глаза Гермионы. — Что происходит? — голос Гермионы был непривычно тверд, будто задремал один человек, а проснулся другой. В тоне слышались стальные нотки, немного повелительные, которые заставили Джинни молча приоткрыть рот.       Рыжеволосая подруга с изумрудными глазами не могла ответить на вопрос, потому что единственное, что происходило, — это странное поведение Гермионы.       — Герми, что с тобой? Тебе приснился кошмар, опять война? — Джинни попыталась успокоить взволнованную подругу, кладя руку ей на плечо, но та лишь замерла, будто вовсе не чувствуя прикосновения. Но Джинни не унималась, она пыталась поймать взгляд Гермионы, чтобы понять, что происходит.       Война давно перестала сниться, сны больше года были всегда другие. Всегда.       — Герми… — Гермиона произнесла свое имя, как ее только что назвала Джинни. — Ты меня так со школы не называла, — весь внешний вид выдавал настороженность, щеки Гермионы немного покраснели, дыхание участилось, и она схватилась за край парты, стараясь удержать равновесие, которое старательно нарушалось обстановкой. Столь неожиданной, выбивающей землю из-под ног.       — В школе, все верно. Ты уснула на прорицании, — Джинни уже положила обе руки на плечи подруги и изучающе заглянула в глаза напротив, ища там ответы на поведение Гермионы, но не находила. Глаза стали жестче, скулы острее, подруга хоть и внешне не изменилась, но стала другой. Взгляд стал более прохладный и равнодушный.       — Я же бросила прорицание, дважды. На третьем курсе и двенадцатого ноября, когда мне пришло письмо с ответом из Святого Мунго, о том, что они не смогут… — Гермиона не договорила, казалось, она даже не вела диалог с Джинни, а скорее размышляла вслух, пытаясь выстроить события и уловить суть происходящего. Пока что она не понимала, что творится и почему подруга называет ее Герми. Казалось, это было в другой жизни; она не понимала, где их с Гарри сын и почему волосы такие короткие и непослушные.       — Ты собираешься бросить прорицание? — Джинни немного расслабилась и выдохнула, посчитав, что Гермионе просто приснился сон, а насчет прорицания она всегда догадывалась, что будет именно так, но ходить на занятия одной не хотелось.       Гермиона отступила на шаг, натыкаясь щиколоткой на упавший стул, она быстро оглянулась на препятствие и обошла его. Грейнджер смотрела на окружающий ее мир другими глазами. Она видела Джинни, но она перестала быть для нее той, кем та была в школе. Лишь знакомая и сестра мужа…       Мужа. Эта мысль резанула в груди, и Гермиона сделала назад еще один шаг. Джинни все еще с опаской смотрела на подругу — ее поведение пугало — и просто застыла на одном месте, не зная, как поступить и что сказать. Как успокоить внезапный приступ паники? Джинни была уверена, что Гермионе все еще снится война, она слышала, как та плачет в ночной темноте, думая, что ее никто не слышит. Джинни не знала, как помочь, и решила просто сделать вид, что ничего не происходит и жить дальше, в кои-то веки побыть счастливой.       Гермиона отвернулась от младшей из семьи Уизли и быстрым шагом покинула класс прорицания. Оставляя сумку со школьными принадлежностями, учебник, который так и продолжал лежать на краю парты в классе, куда Гермиона более не вернется. Она не лгала Джинни: она действительно бросила прорицание дважды. И этот второй раз произошел только что.       Проверив волшебную палочку в кармане мантии, Гермиона немного успокоилась. Кучерявые шоколадные волосы настойчиво мешали обзору, Гермиона провела рукой по воздуху, используя невербальное заклинание, и привела прическу в надлежащий ухоженный вид. К которому привыкла, с которым жила последние годы.       Грейнджер помнила каждую лестницу, она знала, куда ее приведет каждый потаенный ход, но воздух школы перестал быть родным. Если раньше тут дышалось легко, свободно, то сейчас лишь тоска и тяжесть наполняли легкие, скорбь все еще витала в воздухе, напоминая обо всем. Гермиона шла быстро, но не переходя на бег, заворачивая за повороты, углы, срезая короткими путями до единственного человека, кому доверяла и у кого могла спросить совета в сложившейся ситуации.       Нетерпение не лишило Гермиону хорошего тона и перед тем, как войти в класс, она постучала; ответили ей быстро, предлагая зайти.       — Профессор? — Гермиона открыла дверь, заходя в такой родной кабинет трансфигурации. Макгонагалл сидела за своим рабочим столом и делала пометки в свитке пушистым коричневым пером, которое вздрагивало от каждого движения руки директора.       — Мисс Грейнджер? — Минерва подняла свой взгляд лишь на секунду, давая понять, что готова слушать, и вновь вернулась к свитку, оставляя очередное исправление на бумаге и откладывая его в сторону, беря новую работу.       — Профессор, это покажется странным.       Гермиона затихла, не зная, как верно истолковать случившееся. Макгонагалл единственная, кто был на стороне Гермионы: она помогала писать письма в Мунго, искала квалифицированных специалистов для помощи, но каждый из них лишь разводил руками, не зная, как исправить случившееся. Директор не осуждала и не высказывала слов поддержки, она помогала действиями, насколько ей позволяли время и возможности.       Макгонагалл вновь подняла взгляд от свитка после очередной пометки пера и сжала губы в тонкую полоску. Было видно, что молчание ее отвлекало, как и ученица, внезапно пришедшая в перерыв между уроками.       — Слушаю Вас, — взгляд директора задержался на измененной прическе, но она никак не отметила это, продолжая ждать дальнейшего разговора.       — Возможно ли вернуться в прошлое, не используя маховик? — Гермиона решила зайти издалека, не высказывая сразу свои настоящие мысли о том, что этот день уже был в ее прошлом.       Макгонагалл нахмурила брови и слегка прищурила глаза, скрывающиеся за тонкими очками.       — Надеюсь, Вы не думаете, мисс Грейнджер, что вмешавшись во время, сможете изменить наложенные чары Обливиэйта? — вопрос больше походил на обвинение, отчего Гермиона недовольно втянула воздух носом, возмущаясь таким логичным предположением. Конечно, она думала об этом ранее, но знала, что вмешательство опасно, это она усвоила еще на третьем году обучения.       — Нет, я не планирую возвращение в прошлое, профессор, но я хотела бы знать, возможно ли теоретически, — Гермиона выделила это слово, произнеся его громче, — вернуться в прошлое, не используя маховик? — сейчас Грейнджер чувствовала себя маленькой провинившейся девочкой, которая уже совершила шалость или только замышляла ее. И ее застукали на месте преступления.       — Нет, мисс Грейнджер, — голос директора был немного раздраженный. Это было заметно по тону, с которым она произнесла ответ, по тому, как сильно сжались ее губы. Но Макгонагалл поняла, что ответила резче, чем того заслуживала ученица; директор немного расслабила плечи и с выдохом откинулась на спинку кресла, оставляя перо одиноко лежать на столе. — Гермиона, — уже мягче начала она, — я знаю, что ты чувствуешь, но не ищи выхода там, где его нет. Историю нельзя переписать по взмаху волшебной палочки или повороту маховика.       Гермиона чувствовала огорчение наравне с болью. Она не планировала переписывать прошлое, принимая каждый свой выбор. Она была готова нести ответственность за него, и уже делала это — за родителей, за свадьбу, за каждое принятое решение и изданный указ.       — Гермиона, — Макгонагалл положила руки на стол и села прямее, перенося вес тела на локти, — тебе нужно отдохнуть. Когда последний раз ты высыпалась, когда проводила время с друзьями, когда веселилась? Война осталась в прошлом, нужно жить дальше, — на морщинистом лице директора появилась улыбка — добрая, но слишком грустная. Макгонагалл хотела поддержать Гермиону, наставить ее на истинный путь, но не знала как. Постоянно упиралась в выстроенный барьер — Грейнджер словно не хотела принимать помощи или не умела.       Или не привыкла, что ей могут помогать.       Гермиона смотрела на профессора, она виделась с ней на Рождественском ужине еще вчера, разговаривала с ней и заметила тоску в глазах директора — тоску по прошлому, по погибшим. Сейчас ее взгляд был тот же, немного помоложе, но такой же сочувствующий и мудрый.       За спиной Гермионы распахнулась дверь, с силой ударяясь о стену. Громкий голос заставил Грейнджер обернуться:       — Директор, Пивз затопил второй этаж, а теперь кидается мелом в учеников! — вбежавший не поздоровался и не постучался, посчитав, что его новость гораздо важнее, чем этикет. И Гермиона, и Макгонагалл недовольно закатили глаза, но не сказали ни слова на столь резкое появление.       — На Пивза совершенно нет управы. Идите, найдите Флитвика, он поможет убрать воду. С болотом Близнецов он справился прекрасно .       При воспоминании об этой истории губы Гермионы непроизвольно дрогнули в улыбке, но только до того момента, как она осознала, что один из братьев не пережил войну. Грейнджер кивнула Макгонагалл и собиралась покинуть кабинет, но все же сказала на прощание:       — Напомните ему о заклинании смирения. Пивз поймет и будет вести себя приличнее.       Во взгляде Макгонагалл появился немой вопрос с каплей удивления: это заклинание не преподавалось по школьной программе, это было прощание с призраками и полтергейстами, им пользовались мракоборцы, чтобы избавлять дома маглов от присутствия веселящихся духов, когда начинали открываться ящики шкафов или переноситься предметы по воздуху. Гермиона не стала дожидаться ответа, она просто закрыла за собой дверь кабинета, понимая, что там ей не помогут. Она не могла винить Макгонагалл, директор сделала для нее достаточно. Гораздо больше, чем для любого другого в стенах этой школы.       Гермиона помнила, как ей в затылок прилетел кусок мела от полтергейста, когда она шла в большой зал. Но могло ли это быть на самом деле? Если, покидая кабинет прорицания, Гермиона почти переходила на бег, то сейчас силы словно покинули ее. Она видела учеников, которые продолжали жить: они ходили по коридорам школы, кто-то улыбался, кто-то колдовал. Может, Хогвартс правда удалось восстановить и сделать его прежним? А проблема крылась в другом — в восприятии?       Гермиона не знала, как поступить, не была уверена, куда идти. Она была хоть и на своем месте, но была чужая. Люди, которые были рядом, стали ей незнакомцами, она узнала их дальше, чем сегодня. Она знала, кто будет мракоборцем, кто откроет свой магазин метел в Косом переулке, а кто останется преподавать. Гермиона шла не спеша и смотрела в лица людей, идущих навстречу, и читала их как книги — книги, которые были написаны ими. Каждый их выбор, поступок.       — Герми, — тяжелая рука легла на плечо Гермионы, и она внутренне сжалась от касания, пытаясь втянуть в себя плечи и шею.       Рональд Уизли появился словно из ниоткуда и своими прикосновениями заставил Гермиону ужаснуться собственными ответными чувствами. Там, где должна была быть радость, была печаль. На месте любви — лишь груз ответственности от принятых решений. Гермиона смотрела в лицо мужа, пусть и будущего, и не знала, что делать. Как вести себя? Как убрать его руку, не причинив ему боль? Как быть честной с собой? Как сказать ему, что она его не любит? Не так, как хочется любить. Как друга — да. Как мужчину — никогда.       — Эй, что с тобой? — Рон немного наклонился, смотря в карие глаза Гермионы, но видел там что-то совершенно новое, словно на дне зрачка бушевала вьюга, и по его спине непроизвольно пробежали мурашки. — Джинни сказала, тебе кошмар приснился. Опять война, да? — Рональд постарался задать вопрос обычным тоном, но не смог — голос немного дрогнул и, чтобы скрыть это, он отпустил плечо Гермионы и покашлял в кулак.       — Нет, мне давно не снится война, — Гермиона сама не знала, почему ответила так, а не иначе, не сказала, как это было всегда — «все хорошо», а смогла признаться, что снится ей давно другое, более страшное. То, что сделала она своими руками.       Рон выглядел немного удивленным, каждая его эмоция читалась на лице. Он приоткрыл рот и вновь закрыл его, не зная, как реагировать на ответ, рассчитывая услышать другой.       — А, — первое, что получилось произнести, — ну, это хорошо, что война больше не снится. Пойдем на обед? Я проголодался, — Рон уже сделал шаг в сторону большого зала, намереваясь пройти по второму этажу, но остановился, когда понял, что Гермиона не последовала за ним, а осталась стоять на месте. Рональд обернулся в тот момент, когда Гермиона открывала закрытую створку окна, впуская в него сову, к лапе которой было привязано письмо. Уизли стало любопытно, кто вдруг решил написать письмо его Гермионе и, немного усмирив чувство голода, он подошел к девушке и встал рядом, наблюдая, как ее пальцы немного подрагивают с письмом в руках.       — Ты замерзла? — Рон закрыл за совой окно и хотел взять конверт из рук Гермионы, чтобы открыть его, но она не позволила и на вопрос не ответила, продолжая рассматривать небольшой прямоугольник с именем отправителя, написанным изумрудными чернилами. — Может откроешь? — Рон начал немного раздражаться из-за медлительности.       — Может, — повторила его слова Гермиона и повернула письмо, смотря на восковую печать змеи, которая обматывала волшебную палочку.       Рон заметил герб и вопросительно приподнял брови, задавая следующий вопрос:       — Зачем тебе пишут из Мунго? — Рональд немного забеспокоился, что возможно Гермиона что-то скрывает от него. Может, она больна? Или может что-то произошло? Но он быстро отбросил эти мысли, смотря на то, как тонкие пальцы девушки переломили печать и как крошки изумрудного воска посыпались на пол под ноги.       — Для того, чтобы написать, что им очень жаль… — Гермиона раскрыла конверт. Вытащив письмо, она начала внимательно водить взглядом по строчкам. На ее лице не было огорчения или удивления, она словно читала знакомую книгу или отрывок из текста. Каждое слово было впечатано в ее воспоминаниях с того раза, первого. Рон тоже читал, стоя рядом, но его лицо было несколько удивленным, он даже не знал, что Гермиона писала туда письма и просила помощи.       — Я думал, ты давно забыла про это, — Рональд выглядел обижено, что его не посвятили в дела, и не рассказали ему о том, что происходило у него под носом. Буквально.       — А ты бы забыл? — Гермиона подняла на Рона взгляд, сминая и письмо, и конверт. В прошлый раз она читала письмо без свидетелей перед входом в большой зал, в прошлый раз никто не стоял рядом и не мог помочь пережить отказ.       Как и сейчас.       Глаза Рона раскрылись немного больше привычного, и он не знал, что ответить. Нет, не забыл бы, но признаваться в глупости своего вопроса ему не хотелось, поэтому он решил перевести разговор в безопасное русло.       — Пойдем на обед, Гермиона, — он взял руку девушки в свою, немного потянув в сторону коридора, ведущего на второй этаж, но Гермиона не шелохнулась. — Завтра мама звала нас в гости, она нашла какой-то дом неподалеку от Норы, он сейчас продается.       От прикосновения к оголенной коже на руке Гермиона ощутила лишь одно чувство — безразличие. Безразличие к обеду, к дому рядом с семейством Уизли, к письму, которое она продолжала сжимать в ладони.       Гермиона аккуратно забрала свою руку и прижала ее к груди — ровно в том месте, где билось ее сердце быстрее, чем обычно, чаще ударяясь об ребра. И она улыбнулась — настоящей, искренней и счастливой улыбкой. Первый раз за долгое время.

🎼Beauty

Layto

      Драко сжимал в ладони пергамент, который только что принесла сова из Визенгамота. Сообщение в письме было коротким, автор излагал лишь сухие факты.       «Вина Люциуса и Нарциссы Малфой доказана, исполнение приговора состоится в Рождество. Отпрыск помилован по причине несовершеннолетия на момент принятия метки и по желанию может проститься с подсудимыми в назначенный день.       Имущество: счета, открытые на имя Малфой, арестованы, поместье переходит в распоряжение судебной делегации и будет выставлено на аукцион».       И мелкая приписка гласила:       «Апелляцию можно подать не позднее первого декабря текущего года».       Драко сжимал бумагу так, будто хотел растереть ее в порошок. Новость не стала для него неожиданностью, он готовился к худшему. Малфой стоял в тени давно пожелтевшего дерева, и его почти было не видно для окружающих. Единственное желание было для него сейчас — это разбить кулаки в кровь, но воспитание не позволяло столь необдуманных поступков и резких действий.       Сегодня утром он проснулся, имея друзей, но что случится, когда эти «друзья» узнают, что единственное, что осталось у Драко от семьи, — это проклятая фамилия. Нет ни родового поместья, ни счета в Гринготтсе. Он остался ни с чем, и Драко был уверен, что завтрашнее утро он совершенно точно проведет один. Астория Гринграсс покинет его жизнь навсегда, как и комнату, как и постель. Единственное, где для нее не нашлось места, — это сердце. И Драко знал, что не станет горевать или скучать, ему было все равно на каждого, кроме себя.       Он так думал, пока мимо него быстрым шагом не прошла Гермиона Грейнджер. Драко всячески старался оскорбить девушку каждый раз, чтобы она точно знала, что ее место как можно дальше. От всей этой грязи чистокровной крови, от обычаев благородных семей, от судьбы, которая пострадала, будь он иным.       Последние несколько месяцев Малфой перестал цепляться к Гермионе, просто наблюдал, как она рушит собственную жизнь, вступая в «романтические» отношения с рыжим. Драко недовольно поджал губы, невольно думая о том, что может происходить за закрытыми дверями спальни. Но быстро отбросил от себя эту мысль.       Ему все равно. Как и всегда. Особенно на нее.       Гермиона выбросила распечатанный конверт с письмом, с силой швыряя его в дерево, за ветвями которого скрывался Драко. Девушка выглядела взволнованной, разгневанной и другой — словно счастливой. Малфой обратил внимание, что волосы ее стали длиннее, чем утром за завтраком в большом зале, а взгляд стал более горящим. Поддавшись искушению, Драко взял пролетевший мимо него конверт и увидел взломанную печать Мунго.       «Мисс Грейнджер, нам жаль, но мы не сможем выполнить Ваше прошение. Обливейт, наложенный одиннадцатого сентября, невозможно разрушить. С наилучшими пожеланиями, доктор Конврик».       Драко еще раз перечитал письмо, удостоверившись в том, что правильно понял информацию. Он уперся затылком в ствол дерева, наблюдая, как Гермиона удаляется все дальше и дальше, покидая территорию теплиц, и Драко совершенно точно был уверен, что планирует она покинуть не только теплицы, но и территорию самой школы. Мантия ее развевалась почти устрашающее, а удлиненные каштановые пряди приятно пружинили от быстрого шага. Драко в очередной раз поймал себя на мысли, что слишком долго смотрит на то, как солнечные лучи играют на кудрях девушки, которую он ненавидел. Которую должен был ненавидеть с самого первого дня. Которую его учили презирать за происхождение, за то, что ее кровь была «грязной». За каждую поднятую руку на уроке, за сломанный нос на третьем курсе и за бал, на который он не мог пригласить ее, чтобы станцевать единственный танец.