Обратимость

      Драко был прав: стоило пройти слуху, что фамилия «Малфой» больше не вызывает трепета и страха, а звучит больше как ругательство, все, кто до этого был рядом, отвернулись. Кровать опустела, но не стала от этого холоднее, а шайка, которая выглядела как охранники за спиной Малфоя, растворилась. И сейчас он сидел в большом зале без своего привычного окружения. «Друзья» не шутили свои плоские шутки, Астория не обвивала плечи Драко руками и не играла с его волосами на затылке. Он был один, в окружении посторонних звуков, перелистывая страницы очередной библиотечной книги.       Рядом с ним даже перестали садиться другие ученики, избегая общества Малфоя. Хоть в Ежедневном пророке не было ни слова о суде, студенты шептались между собой, затихая каждый раз, когда мимо них проходил Драко.       Огорчало ли это его? Возможно. Но он всячески старался не думать об этом, занимая себя все новыми и новыми книгами. Драко не остановился на судебной практике, он открыл для себя новый и удивительный мир человеческого сознания. Черпая информацию по крупицам, изучая разветвления разума, влияние чар на восприятие. Это давалось ему, на удивление, проще, чем зельеварение или трансфигурация. Погружаться в чертоги разума было не только интересно, но и, возможно, могло помочь?       Драко отказывался признаваться самому себе, что возможно он хотел вернуть долг за еще неоказанную услугу. Но фраза, брошенная Гермионой перед тем, как она растворилась в воздухе, доставила ему почти физический дискомфорт. Если никто не должен быть один, почему каждый здесь так одинок?       Время до последней даты для подачи апелляции таяло, как снег на ярком полуденном солнце. А усталость на лице Гермионы возрастала с каждым днем, который отсчитывал дату проигрыша и, как результат, смерти. Драко наблюдал, как девушка листала книгу, совершенно не обращая внимания на еду и напитки. Прошла неделя, а они так больше и не говорили. Неделя, за которую она осунулась: ее плечи стали острее, она забрала волосы в высокий пучок, собирая их волшебной палочкой, и постоянно что-то писала и читала. Даже сейчас, когда Рон что-то рассказывал, активно жестикулируя руками, удерживая столовые приборы, она не отнимала взгляда от книги. Не притронувшись к завтраку, не выпив ни глотка тыквенного сока, она была в компании друзей, но была ли она не одинока?       Драко не слышал, о чем говорила четверка, но в обсуждении участвовали все, кроме одной. Еще он обратил внимание на кучерявую ученицу Гриффиндора. Драко не знал, как ее зовут, ее волосы были подвязаны платком, а взгляд направлен на рыжего. Драко мог поклясться, что в глазах девушки была печаль. Незнакомка почувствовала, что на нее смотрят, и быстро повернула головой, встречаясь взглядом с Драко. К его удивлению, она улыбнулась самой неприятной улыбкой из всех, которые ему удавалось встречать. Но увидев язвительную ухмылку на губах Драко, девушка поспешно отвернулась. Малфой захлопнул книгу и, взяв ее, направился подальше от Большого зала. Подальше от места, которое навевало тоску о том, что прошлое не исправить.       — Завтра выходной, давайте слетаем в Лондон? Там продается дом на окраине, — Рон живописно рассказывал о количестве комнат в доме, о дворике с детскими качелями. Но он всегда говорил «давайте», словно боялся сказать «давай мы». Он всячески старался быть в компании с друзьями, чувствуя себя частью чего-то большего. Джинни и Гарри переглянулись, но не ответили, понимая, что окончательное решение будет за Гермионой, которая немного изменилась: во взгляде читалась мудрость. Если Джинни и Рон боялись, что Гермиона заболела, то Гарри был уверен, что причиной тому была не болезнь.       Иное. Некие знания и цели.       Еще месяц назад она плыла по течению, прилежно посещала занятия, не опаздывала. Сейчас же она будто знала, куда нужно идти, чувствовала дорогу, заранее предугадывая, где ее ждет поворот. На неделе она отпрянула от взорвавшегося котла раньше, чем произошел инцидент. Словно знала о том, что случится. Если бы Гарри лично не участвовал в уничтожении всех маховиков, он бы заподозрил неладное. Но даже ее уставшие, покрытые красными тонкими капиллярами глаза горели жизнью больше, чем за последний год. Что бы ни скрывала Гермиона, Гарри знал, что всегда поддержит ее, какую бы дорогу она ни выбрала.       Гермиона лишь намеренно пропускала слова о новом доме мимо ушей, потому что этот дом ей не понравится: эти скрипучие на ветру качели с облупившейся краской будут напоминать ей о детстве, а обои в спальне будут точной копией из комнаты ее родителей. Там она вновь почувствует ту самую иглу между ребер, которая прокручивалась каждый раз, когда она отвлекалась от книг, думая о родителях и о том, что она необъяснимым образом оказалась тут. Гермиона искала ответы в книгах, но те не отвечали на ее вопросы, никто не отвечал.       Как всегда, она могла надеяться только на себя.       — Герми? — Рон положил тяжелую ладонь на острое плечо Гермионы, несильно сжимая его, привлекая внимание. Но она слышала все — каждое слово из разговора. Видела каждую крошку, которая отлетала в ее сторону из-за жестикуляции руками. От сокращения имени во рту стало неприятно горько: она опять маленькая девочка, «Герми». Она слабая и одинокая, которая никому не может помочь.       — Я не полечу, — Гермиона отвлеклась от книги, пытаясь говорить обычным голосом, чтобы не казаться другой или непривычной для друзей. Прошлая Гермиона посмотрела бы дом и после плакала всю ночь, стараясь не разбудить Джинни. Больше плакать она не хотела. — Мне нужно изучить слишком много книг, а тот дом, он слишком большой. Я вообще не люблю дома, — Гермиона лгала, она любила дома, но не каждый из тех, что предлагал Рон. Он словно хотел вычурности, хотел показать всем, чего он смог добиться. Гермиона бы лучше поселилась в Норе или в доме, где трещали поленья в камине, пахло Рождеством и сладким сигаретным дымом. Она быстро заставила себя не думать об этом, вновь переключая внимание на книгу.       — Зачем тебе судебная практика? — Рон положил в рот очередную порцию омлета, продолжая говорить с набитым ртом. — Если не хочешь дом, так и скажи, — в его голосе слышалась обида: Гермиона отвергала каждое его предложение за последнюю неделю. Ее будто подменили, а взгляд ее был такой, словно она смотрит на всех свысока. Словно знает секрет, неизвестный никому. Когда-то теплые карие глаза стали холодными и колючими.       — Я не хочу дом, — Гермиона закрыла книгу с тяжелым выдохом. Она положила локти на стол и помассировала виски указательными пальцами. Она не хотела ни дом, ни квартиру, ни общего будущего. Разлетающиеся крошки не давали ей покоя, звук пережевывания еды — тоже, и как нарочно в нос ударил запах сливочного пива, хоть его и не могло быть в пределах замка. Но мозг каждый раз напоминал ей о том, что будущее ближе, чем она думала. Что все ошибки она уже совершила и сейчас просто идет по знакомой тропинке в пустоту, заранее зная, где будет больно, но без возможности свернуть. А что будет, если она выберет иной путь? Незнакомый для нее?       Прямолинейность заставила Рона перестать жевать и перевести взволнованный взгляд с тарелки на свою невесту. Хоть она и не согласилась, хоть он еще и не предлагал ей узаконить отношения. Но считал ее таковой с того самого поцелуя в Тайной комнате. Они ведь выросли буквально вместе, спали в одной палатке, сражались бок о бок, им совершенно точно было суждено быть вместе.       — Ну, — Рон немного помолчал и, прожевав, ответил: — давай посмотрим квартиру, — слова дались тяжело, он хотел дом, хотел семью, хотел возвращаться с работы, чтобы его ждал горячий ужин и супруга в домашнем халате. Он не хотел маленькую квартиру, где будет негде развернуться. Но Гермиону в качестве жены он хотел больше, поэтому сдался. Она была знаменита, уже сейчас успешная. Ее почта разрывалась от предложений о работе, совместных исследований, всяческих учебных грантов из таких мест, о которых Рон даже и не слышал. Гермиону знал весь мир, далеко за пределами Великобритании. Большую часть писем она даже не открывала, двигаясь к назначенной цели. Рон знал, что Гермиона хочет стать министром магии, хоть он и не верил в ее успех, что в столь юном возрасте, да еще и женщине, смогут доверить такой пост. Но Рональд точно верил в ее амбиции, и они должны были вознести его вместе с ней до небывалых высот. А если вдруг он решится написать книгу про их приключения, то она определенно сможет помочь ему в этом своими связями.       Гермиона ушла из Большого зала, лишь махнув на прощание рукой. Даже несмотря на то, что выглядела она уставшей, спина ее была ровной, а походка уверенной. Наверное, за это он и полюбил ее, за ее пробивную силу. И пусть она изменилась за неделю, и пусть она отдалилась. Она была все той же Герми, которая однажды указала на грязь на носу Рона, все та же Герми, которая поддержала его на отборочных в квиддич, и все та же Герми, которая решала их общие проблемы. Будь то василиск или домашнее задание. Смог ли Рон существовать без нее? Он точно был уверен, что нет.       Ученики в Большом зале заканчивали трапезу, остались самые голодные или медлительные. Джинни с Гарри ушли вслед за Гермионой, постоянно шушукаясь. А Рон доедал последний кусочек омлета. Когда он проглотил пищу и уже собирался встать, рядом с ним опустилась фигура, которую он приметил не сразу.       Лаванда Браун, девушка с круглым лицом, розовыми щеками и ободком из яркого платка. Рон не замечал ее много лет. Года три. Или больше. Он и сам не мог сказать. Он не думал о ней, не мечтал о ней. Но в это утро она ворвалась в его личное пространство, усаживаясь на лавку рядом так близко, что они соприкоснулись бедрами.       — Привет, Бон-бон.       Голос Лаванды был такой, будто ударили вилкой по тонкому хрусталю. Звонкий. Но сейчас она говорила тише, внимательно смотря на реакцию Рона.       Уизли уже забыл, куда собирался идти: в ее присутствии он почему-то всегда забывал обо всем. И не успел он ответить, как ладонь Лаванды скользнула по его плечу вниз, прочерчивая невидимую линию до бедра. Давно забытое волнение появилось в его груди. Давно забытое прошлое, связанное с этой кучерявой девушкой, оживало перед глазами яркими, весьма непристойными картинками. Однажды они просто расстались, они просто перестали общаться. Лаванда его раздражала до такой степени, что сводило челюсти и начинала болеть голова.       Тогда почему сейчас от ее прикосновения, от наипротивнейшего голоса кровь закипала в жилах? Она не стала дожидаться ответа, лишь встала с лавки и ушла, повиливая бедрами, которые скрывала мантия ученика. Но Рон точно знал, какие они, он вспомнил каждую родинку на ее обнаженном теле.       Отогнав от себя наваждение, он сделал глоток сока, прочистил горло кашлем и ускоренным шагом пошел на урок, стараясь не думать о том, что идти стало менее комфортно. Плотнее запахнув мантию, Рон стыдливо покраснел, скрывая свой конфуз от встречи с Лавандой.       Рональд открыл дверь кабинета ровно в ту секунду, когда зазвонил звонок. Джинни сидела в компании Гарри, а стол Гермионы пустовал. Рон оглянулся, проверил, что ее и правда нет на уроке, и сел на первую парту, собираясь дождаться Гермиону. Дверь за спинами учеников скрипнула, и Рон выдохнул, отодвигая раскиданные книги и свитки со второй половины стола, но к его удивлению, к удивлению всех и даже Флитвика, за парту села Лаванда. Весь класс притих, а Рон приоткрыл рот, чтобы возмутиться такому соседству, но зацепился взглядом за причину ее опоздания. Красная помада обрамляла пухлые губы, а Рон словно в гипнозе не мог отвести взгляд от того, как кончик языка Лаванды прошелся по границе помады, не смазав ее. Девушка не смотрела в его сторону, но точно знала, куда смотрел он.       — Ну, начнем! — Флитвик хлопнул в ладоши, стоя за письменным столом, и ровно в эту секунду дверь скрипнула вновь. А на пороге появилась девушка, которую ждали двое. Первый всячески отрицал желание еще раз заговорить и просто встретиться взглядом, а второй хотел провалиться сквозь пол, тайную комнату и не появляться здесь больше никогда, потому что он позволил занять ее место за партой и даже не произнес ни одного возмущенного слова, пялясь как истукан на губы чужой девушки и вспоминая все неприличности, которые срывались с ее губ в одном предложении с «бон-бон».       Гермиона хотела бы сказать, что она торопилась, хотела бы извиниться перед профессором, но проблема была в том, что она не хотела приходить вовсе. Сегодня урок будет посвящен уже изученному заклинанию, которое она освоила значительно раньше учебного курса.       Флитвик указал жестом на свободное место, которое оказалось последним в учебном классе, и Гермиона пожалела, что пришла.       Новый отщепенец факультета Слизерин со светлыми растрепанными волосами сидел за последней партой. Драко чувствовал себя совершенно обычно, его не огорчало отсутствие рядом Астории или Забини. Теперь эти двое сидели за одной партой, и бывшая пара Малфоя зарывалась ноготками уже в темные волосы на затылке.       Гермиона увидела ошеломленные глаза Рона, который выглядел так, будто он проглотил слизня, Гарри и Джинни быстро отвели взгляд, как бы говоря, что они ничего не знают. Лаванда не повернулась и вовсе. Гермиона не почувствовала предательства, ревности или других непрошенных чувств. Казалось, они предали друг друга уже давно, и это произошло задолго до ее появления здесь. Когда-то Гермиона ревновала Рона к Лаванде, это было настоящее чувство, но спустя так много времени та ревность казалась больше детской обидой, что общий друг отдалился. Рон расстался с Лавандой ближе к последнему курсу, но Гермиона не почувствовала удовлетворения. Лишь грусть от того, что позволяла себе ревновать. Стоя в дверях кабинета, Гермиона осознала, что между ними не просто десять метров класса, между ними целая жизнь, полная огорчений, печали и боли одиночества.       — Огонь — очень простое заклинание, но для его поддержания…       Флитвик начал рассказывать про тему урока, когда Гермиона опустилась на пустующий стул рядом с Малфоем. Его книги и свитки были аккуратно сложены, а поза, в которой он сидел, говорила о том, что ему неинтересно находиться здесь, и в этот момент Гермиона была с ним солидарна.       — И даже никакой сцены ревности? — Драко задал вопрос, не смотря в сторону Гермионы, а рассматривая рыжую макушку за первой партой. На его лице, на удивление, не было фирменной ухмылки, лишь полное безразличие.       Гермиона вскинула бровь, проследив за его взглядом. Она пыталась найти хоть крупицу чувств, но единственное, что было, — огорчение от траты времени. Она уже разжигала этот огонь, она уже излечивала ожог на пальце Рона, потому что он не послушался профессора и начал совать руки в чужое пламя. Это уже было, только в тот раз она не опоздала на урок. В тот раз она согласилась на осмотр дома, плотно позавтракала и разожгла огонь, сидя на первой парте, принеся факультету десять баллов. Сегодня же она села с новым изгоем, которого всячески избегала по нескольким причинам. Во-первых, ей пока нечего было сказать Драко по апелляции. А во-вторых, Гермиона не хотела и не умела справляться еще и с чужими эмоциями, которые так подло врывались в ее грудь, сдавливая солнечное сплетение. И Гермиона была уверена, что эти ощущения его.       — А у тебя? — Гермиона не стала смотреть на Асторию, понимая, что Драко и так поймет, о ком она. Они были парой не один год, и все прекратилось в одночасье, когда фамилия Малфой лишилась всего, а точнее — денег.       Они не ответили на вопросы друг друга. Пока Флитвик рассказывал тему урока, Гермиона читала про апелляцию, а Драко в сотый раз задавался вопросом, почему она ему помогает. Тому, кто унижал ее все школьные годы, Пожирателю, убийце, который почти уничтожил и ее. Драко рассматривал ее профиль, острый вздернутый нос, немного впалые щеки с веснушками. Смотрел, как она закусывала нижнюю губу при чтении, скорее всего даже не замечая этого. Она не была эталоном красоты, не была фигуристой, скорее костлявой, невысокой и с растрепанными волосами, но что-то заставляло Драко смотреть, изучать, как вздымается ее грудь от размеренного дыхания, как выбившаяся прядка свисает у лица пружинистым локоном.       — Пробуем! Но напоминаю, чужой огонь — это не игрушка!       Флитвик скомандовал о начале и на столе перед каждым учеником появилось по стеклянной широкой колбе. Огонь было необходимо развести в ней, чтобы не испортить парты.       Гермиона отвлеклась лишь на секунду от книги, вынула палочку из хвоста на затылке, позволяя волосам раскинуться по плечам, и поняла, что последнее время совсем перестала пользоваться ей. Но сейчас нужно было хоть немного показать затруднение в выполнении задания, и она произнесла:       — Инсендио.       Четко, тихо и коротко.       И этого было достаточно, чтобы в колбе появилось пламя, которое выходило за ее пределы. Огонь бесшумно горел, переливаясь от шоколадного оттенка к немного рыжему.       В точной копии напоминая свою хозяйку.       Подумал Драко и тоже призвал огонь, который потух почти мгновенно. И во второй раз, и в третий. На четвертый Гермиона не выдержала.       — Когда ты опускаешь палочку, не отпускай тепло. Ты должен чувствовать, что оно настоящее, что оно согревает. Магия должна существовать без кислорода и промежутка по времени. Без топлива. До тех пор, пока тепло от огня будет тебе необходимо.       Гермиона провела рукой над колбой, касаясь язычков пламени, гася его в своей пробирке, и легким движением зажгла огонь, не использовав палочку, в пробирке Драко, которую он держал в руках. Стекло не обжигало и не вредило, оно согревало, и Малфой это чувствовал. По кончикам пальцев прошел легкий разряд тока, который больше напоминал покалывания. И Драко не удержался, проведя над огнем, выходящим из пробирки, ладонью. Намеренно желая почувствовать обжигающую боль. Но пламя лишь грело, щекоча кожу. Он провел ладонью первый раз, второй — и не было боли, лишь странное волнение. Захотелось похлопать себя по груди, успокаивая чувство, которое показалось чужеродным.       Гермиона знала, что должно быть не так. Пламя должно было плавить кожу сразу, но словно что-то изменилось.       — Браво, мистер Малфой!       Профессор Флитвик заметил горящий огонь в руках Драко и сразу подумал о том, что он его создатель. Но как только удивительно согревающая магия была замечена профессором, Гермиона отвлеклась, и огонь погас.       — Не переживайте, Драко, это все равно был впечатляющий результат.       Флитвик перестал изучать последнюю парту, но это не перестал делать Рон. Его руки тряслись от гнева, который смешивался с ревностью. И он не беспокоился о том, что сам сидел с другой девушкой за одной партой, забыл и о своей реакции на ее поведение за завтраком. Все, что он видел, — это его Гермиона, сидящая с Пожирателем. С врагом, которого он ненавидел каждой фиброй своей души. И его злило то, что при использовании огня Гермиона не подожгла его. Пусть хоть случайно или нарочно, он бы точно так и поступил.       Если бы смог добиться хоть искры.