Обратимость

      — Там, где должен быть, — Рон с неестественным рвением нажал на бедра Лаванды, отчего та ойкнула. — В Азкабане.       Мир в глазах Гермионы, стоящей в коридоре, померк, краски перестали быть яркими, а солнечный свет, льющийся из окон, стал темнее. Несколько слов словно что-то переломили внутри Гермионы. А боль, которая появилась от этого перелома, была физической. Это не было просто огорчением, просто расстройством от того, что Драко в Азкабане. Это было другое чувство, изнывающее, будто острое лезвие оставляло разрез на сердце, а кровь медленной струйкой вытекала из раны, не собираясь останавливаться.       В Азкабане…       Несколько секунд Гермионе потребовалось, чтобы собрать всю свою волю в кулак, несколько секунд, которые были слишком дорогими в текущих обстоятельствах. Она приложила холодные пальцы к щекам, поднимаясь на ступеньку вверх для того, чтобы встретиться с прошлым, которое однажды стало кошмаром ее настоящего. Она могла бы простить Рону многое: ложь, предательство, даже если бы он ударил ее в порыве гнева, она могла простить все. Все, что было направленно на нее, исключительно на Гермиону, если бы боль, которую он причинял, предназначалась ей. Но не другим. Другие не должны были страдать от того, что Рон не смог усмирить свой гнев, свои нереализованные амбиции, всю ту злость, зависть, которую он не выплескивал годами. Она бы простила ему все. Кроме…       Гарри выглядел бледным, но не стал удерживать Гермиону, прекрасно понимая, что сейчас она не позволит себя остановить. Он видел, как за секунды она словно пережила будущие кошмары своей жизни, он видел, как быстро боль на ее лице сменяется ненавистью. Но сейчас в глазах Гермионы была лишь непоколебимая сталь. Которая не могла спрятаться даже за теплым цветом ее карих глаз. Такую Гермиону Гарри еще не знал. Такой она станет в будущем. По венам больше не лилась кровь, теперь там была лишь магия, она бурлила, она пылала и переливалась яркими искрами. Гарри видел, как глаза Гермионы сверкнули серебряными вспышками, будто в них появилась ртуть.       Гермиона вошла в спальню не спеша, словно будучи на прогулке. Весь ее взгляд выражал безразличие, казалось, ей нет никакого дела до того, что Рон, который однажды стал ее мужем, сейчас был в постели с другой. Гермиона даже не взглянула на девушку, словно та была пустым местом.       Лаванда покраснела так густо, что стала сливаться с гербом факультета. Она быстро натянула одеяло до самой макушки, будто ткань может скрыть ее от позора, и уползла в изголовье кровати. Гарри был готов поклясться, что такой Лаванду он никогда не видел. Рон же, наоборот, позеленел.       Гермиона стояла перед кроватью, как палач, который пришел исполнить приговор. Каждый из присутствующих чувствовал страх, даже на спине Гарри скопился холодок от ее вида. Руки Гермионы были расслаблены, пальцы не перебирали ткань, и даже бровь ее не дернулась при виде плохо прикрытой пары на кровати.       — Я, я… — Рон приоткрыл рот, уже начиная искать оправдания, хоть виноватым себя и не считал. Он заикался, придумывая слова. Но Гермиона приподняла руку так быстро, что Уизли умолк, в страхе забывая, как говорить. Гарри мог поклясться, что даже птицы, которые что-то напевали на улице, стихли. Даже ветер, который раскачивал шторы у окна, замер, прислушиваясь к движению руки.       Гермиона не моргала, на ее лице не было ни одной эмоции совершенно. Со стороны можно было подумать, что она даже не дышит. Она опустила руку, но никто не посмел открыть и рта, ее взгляд опять блеснул серебром, и этот блеск заставил Лаванду пискнуть.       — Рон, — Гермиона смотрела только в позеленевшее лицо, а у Уизли скрутились все внутренности. Казалось, его сейчас вырвет, нет, он был уверен, что его сейчас стошнит прямо на кровать. — Ты написал письмо в Министерство или в Азкабан?       Гермиона спрашивала уверенным голосом, точно зная, что третьего варианта нет. Она немного склонила голову в правую сторону, смотря на то, как на лбу Рона скапливается холодный пот, и первая капля была готова сорваться вниз.       Но Рон медлил, его язык онемел и словно прирос к небу, он очень хотел ответить, но он боялся, что как только откроет рот, не удержит завтрака, который рвался наружу. И боялся он не только за омлет, но и за все внутренности.       — Отвечай, — это уже была не просьба, таким тоном отдавались приказы. Таким тоном самый молодой министр магии заслужила уважение, которое пришло после страха.       — Ми-ми-нистерство, — Рон справился с ужасом, он хотел соврать, но не смог.       Гермиона неспешно кивнула, но этот жест был направлен на то, чтобы Рон мог вздохнуть. Он с шумом втянул воздух в легкие, все еще борясь с тошнотой. Он больше не думал о Лаванде, не думал ни о чем, кроме того, что им овладел такой страх, такой ужас, который он не испытывал никогда. Казалось, дементоры были приветливее, чем Гермиона сейчас.       — Ты указал имя, или это была анонимная клевета? — Гермиона не сомневалась, что Рон не мог найти веских доказательств для того, чтобы волшебника, которого до этого оправдали, отправили в Азкабан. Только ложь — грязная, наглая, необдуманная. Такая, которая оставляет привкус горечи на языке, она уже сейчас чувствовала это, она уже знала ответ. — Что ты написал, Рон?       Температура в комнате опускалась. Это чувствовали все, кроме Гермионы. При совершенно спокойном лице внутри нее бушевало пламя. Она из последних сил сдерживалась, чтобы не отправить Рона в неглиже в Министерство, где он бы признался в своей лжи, просил прощение. Лишь уважение к его семье и Джинни останавливало Гермиону от этого поступка.       — Я соврал.       Гермиона моргнула, позволяя Рону продолжать.       — Сова улетела вчера вечером, я не подписался, — сейчас Рон ненавидел себя за свою слабость, казалось, Гермиона давит на сознание каждого в комнате, он боялся дышать без ее позволения. Он чувствовал, как его разум плавится словно воск под ее нажимом. Он был готов признаться в каждой гнусности, которая жила в его сознании, в его зависти к другим, в желании прославиться и быть знаменитым. Все темные мысли вспыхивали в его разуме серебристыми вспышками.       — Трус, — ответила Гермиона, и у каждого в комнате возникло ощущение, что спальню должны покинуть все, кроме Гермионы. Что не она зашла на чужую территорию, а все вокруг лишние.       Гермиона развернулась, отчего мантия заиграла красивыми черными складками ткани в солнечных лучах. Казалось, она не выходила, а выплывала из комнаты, насколько неспешными и мягкими были ее шаги. На мгновение Гермиона хотела сотворить ведро, но быстро избавилась от этой идеи. Как только она переступила порог спальни, за спиной послышались звуки: завтрак, который не удержался в желудке Рона, и тихий всхлип Лаванды.       Гарри прикрыл дверь, видя, как на лице Гермионы появляется боль, как маска безразличия растворяется и появляется ужас и страх, а из носа стекает тонкая струйка крови. Гермиона быстро стерла кровь и прислонилась к каменной стене, казалось, она держалась из последних сил, чтобы не осесть на пол. Она боялась. Страх душил ее, страх от того, что она стала причиной случившегося. Она не просто еще не спасла родителей Драко, но и стала причиной того, что сейчас он оказался в худшем месте на земле.       — Ты как? — Гарри спустился на пару ступеней ниже, всматриваясь в побледневшее лицо Гермионы. Он слышал о том, что некоторые маги могут воздействовать на окружающих, не применяя волшебную палочку. Такая сила была редким даром и чаще встречалась у политиков или, скажем, у директоров. Дамблдор умел успокаивать окружающих только своим присутствием, но когда это было необходимо, другие трепетали перед его могуществом.       Гермиона моргнула пару раз; она никогда не любила эту часть своей силы, которую пришлось развить вместе с должностью министра. Или так или удержать пост было бы невозможно. Точно не девушке, точно не грязнокровке. В начале пришлось показать силу и страх, только после этого свои политические умения.       — В порядке, — Гермиона помассировала виски, пытаясь убрать из головы боль. — Гарри, пожалуйста, мне нужно будет отправить письмо Скитер, я напишу его сразу, как мои руки перестанут дрожать.       Гарри лишь кивнул, понимая, почему именно Рита потребовалась Гермионе.       — Гермиона, — голос Гарри был мягким, он не хотел вмешиваться не в свое дело, но не спросить он не мог. Гарри давно видел, как Драко смотрел на его подругу, он видел то, что другие воспринимали как ненависть. Он слышал боль в словах Малфоя каждый раз, когда оскорбления адресовались Гермионе. — Ты хочешь его спасти не потому, что в тебе заиграла совесть? Это другое чувство? — Гарри не говорил о любви, не говорил ни о чем, сравнивая то, что испытывала Гермиона с «другим» чувством. И он оказался прав.       Гермиона кивнула, прощупывая это «другое», изучая его как дикое животное, которое не спешило нападать. Она прикрыла глаза, ища ту нить — то, что могло помочь ей понять, что Драко жив. Сейчас, не чувствуя других чувств — чужих, Гермиона показалась себе слишком пустой.       Она написала три письма. Первое было отправлено Рите Скитер с текстом статьи, которая должна была выйти утром в Пророке. Гермиона давно не пользовалась тем, что знала о том, что журналистка незарегистрированный анимаг. Гермионе было все равно, как Рита будет добиваться публикации, ей нужен был результат, огласка.       Второе письмо отправилось в Министерство магии, напоминая о том, что на основании закона, а точнее третьей поправки пятой декларации о невиновности, повторное разбирательство при получении анонимных сведений, не имеющих подтверждения, является нарушением законов магической Великобритании. За нарушение которой предусмотрено лишение палочки и свободы сроком от семи лет до пожизненного заключения в Азкабане. Гермиона не стала отправлять письма без подписи. Под каждым письмом было указано имя отправителя:       Гермиона Джин Грейнджер.       Гарри смотрел с изумлением на подругу. Он всегда знал, что Гермиона обладает невероятным умом, но только сейчас он осознал, что расставание с Роном было не случайностью, а судьбой, которая не позволила ей совершить ошибку.       Гермиона взяла третий лист пергамента и написала лишь три слова:       «Я тебя вытащу».       Поттер знал, для кого это письмо, и, не спрашивая адресата, молча покинул гостиную, собираясь отправить три совы.       Гермиона открыла книгу, где лежал сложенный лист, в котором была их короткая переписка с Драко. Мимо нее проходили ученики, протекало время, Гарри давно вернулся и отправился к Джинни после того, как уточнил, не нужна ли Гермионе помощь. Никто не приближался к креслу, в котором сидела Гермиона, казалось, она и сейчас мысленно запрещает приближаться к себе.       Обычно у камина сидело четверо. Четверо друзей, которые победили саму смерть, прошли через войну, избавляя мир от гнета Темного лорда. Обычно…       Сейчас же Гермиона сидела одна, читая последние слова, которые написала на пергаменте, повторяя их про себя.       Где ты? Где ты? Где ты?       Пустота внутри почти звенела, заглушая не только шум в гостиной, но и «другие» ощущения. На второй план отошла апелляция в Визенгамот, возвращение памяти родителям. Казалось, что если она не сможет освободить Драко, то все остальное станет неважным. Она давно научилась жить со смертью, с осознанием того, что родители не вспомнят ее больше никогда. Но душа разрывалась от того, что она не сможет спасти его. Врага. Того, кто пробуждал «другие» чувства в сердце, которое давно перестало биться.       Где ты? Где ты? Где ты?       «В очень паршивом месте».       Ответ появился на пергаменте, а глаза Гермионы застелила пелена слез. Почерк был тот же, немного кривее, но точно принадлежал Драко.       Гермиона смахнула слезу, которая скатилась вниз, впитываясь в пожелтевший пергамент. Она улыбалась такой счастливой улыбкой, которую давно никто не видел на ее лице. Гермиона хотела найти перо, чтобы написать ответ, но не успела, появилась новая строчка:       «Ты что, плачешь, Грейнджер?»       Гермиона стерла еще одну слезу раньше, чем та успела сорваться с щеки. Она чувствовала усмешку, видела эту наглую ухмылку в короткой строчке. Гермиона прикрыла глаза, вновь пытаясь сосредоточиться на эмоциях, ища «другие», его. Гермиона представляла эту связь, как золотистую нить, которая соединяла бы их. Больше не было пустоты, она чувствовала, что там, на другом конце этой нити, был он — Малфой. Она не знала, как это могло быть, не хотела думать об этом сейчас и разбираться в природе этой связи. Но она приняла ее — нить, которая связывала их сознания. Стоило Гермионе понять, что эта связь не опасна, а прекрасна и хрупка, нить, которая была толщиной не больше волоска, окрепла. Становясь сильнее и ярче.       Гермиона открыла глаза, все еще продолжая улыбаться. Она нашла перо и ответила:       «Я вытащу тебя, обещаю».       Чернила впитались в бумагу, быстро высыхая, становясь немного блестящими.       «Я знаю».       Малфой ответил быстро, но что-то было не так. Гермиона почувствовала иглу, которая так часто проворачивалась между ее ребер. Это чувство, эта боль, она была не ее, что-то случилось на другой стороне золотистой нити. Что-то, что душевную боль делало физической и такой сильной, что Гермиона приложила руку к левой стороне груди. Она не успела спросить, Драко написал первый:       «Визенгамот отказал. Через девять дней моих родителей казнят».