Обратимость

      Сегодня в Большом зале, когда Гермиона поставила рыжего на место, Драко почувствовал такую гордость за всю ее волю, за то, как она держала спину, что не удержался и создал пергамент, которым пользовались его родители, еще учась в школе. Бумага впитывала послания, отражая их на двух экземплярах.       Простая и примитивная магия, которой почти никто не пользовался. Но так хотелось поддержать Гермиону, что Драко отправил один экземпляр в книгу Грейнджер. Хотелось, чтобы она поняла: она не одна, и ее поступок, ее решение — не ошибка. Ошибкой было бы согласиться.       От мысли о том, что рыжий мог стать мужем самой Грейнджер, Драко затошнило. Малфой не знал, что послужило такому решению, почему она вдруг отдалилась от Уизли. В его голове даже не промелькнула мысль, что он мог быть причиной такого поведения. Да, она помогала ему с апелляцией, да, иногда он ловил на себе ее взгляд, но каждый раз он думал, что Гермиона хочет узнать, не пришел ли ответ из Визенгамота. Она всегда вела себя с ним по-иному, не как другие: не заглядывала в рот, не восхищалась богатством и чистотой крови. Но в те моменты, когда она оказывалась так близко, что он мог чувствовать запах ее волос, жар ее дыхания, он хотел надеяться на большее — что возможно, в какой-то из вселенных и миров, она сможет видеть в нем не человека, который оскорблял ее с первой встречи, не врага, не пожирателя.       Последние несколько недель Малфой привык, что с ним никто не начинал разговор, не пытался узнать, как у него дела. Почти каждый с факультета Слизерин знал о том, что его фамилия лишена всего. И когда должны были наступить Рождественские каникулы, а потом и летние, ему было совершенно некуда идти. У него не было ни предложений о работе, ни дома, где он бы мог ночевать. Драко старался не думать об этом, сейчас это было не самой первоочередной из проблем. Ответ из суда еще не пришел, также он не нашел ни одного ответа, чтобы решить проблему с восстановлением памяти родителей Грейнджер, а искал он много.       Казалось, ответ лежит на поверхности, казалось, что в следующей строчке будут нужные слова. Но за одной книгой была вторая, третья. Все свое свободное время, которого было предостаточно, Драко читал, ища решение. Этот вечер не был исключением: аккуратно убрав книгу во внутренний заколдованный карман, Малфой не спеша поднялся на шестой этаж, чтобы просто пройти мимо стены, которая вызывала смешанные чувства.       Но в сознании ни разу не появилось место, куда бы Драко хотел попасть, открывая Выручай-комнату. Каждый раз это были только люди. Он бы хотел увидеть мать, хотел бы обнять и успокоить ее, сказав, что все будет хорошо, потому что она не заслужила такой участи. Драко не оправдывал отца и его поступки, зная, что всегда им руководил страх за семью и ужас от того, что его величие может закончиться. У них не было выбора, их не спрашивали, на чьей они стороне, приставив палочку к горлу. Выбор был только один: смерть или подчинение. Смерть или черная метка на предплечье, которая до сих пор вспыхивала острой фантомной болью. Драко за дверью комнаты хотел бы встретить Гермиону, которая не была бы в компании своих друзей, и, возможно, хотел просто поговорить с ней, объяснить, почему он был таким, поблагодарить, почувствовать мягкость ее кожи и услышать смех, который наполнял его душу словно теплом летнего солнца.       — Малфой!       Драко остановился, узнав человека, окликнувшего его. На улице сгущались краски, солнце стремительно спускалось за линию заката, день подходил к концу. Драко мог проигнорировать, мог пойти дальше. Но чувство собственной гордости не давало это сделать. Отец не смог посмотреть в глаза страху, Драко не хотел быть похожим на отца. Хоть человек, позвавший его, вызывал лишь неуважение. И дело было не в чистоте крови, не в семье. Он уважал близнецов семьи Уизли, когда те покидали школу верхом на метлах. Но Рон ни разу не вызвал и грамма уважения за все эти годы, он был как пиявка, который жил за счет успехов других.       — Уизли.       Казалось, совсем недавно у стены с левой стороны он провел ночь, а за гобеленом с правой — чувствовал руку Гермионы на своей груди. Драко и сейчас помнил, как предательски быстро билось его сердце от того, что она просто была рядом. Он мог отрицать и заглушать свои чувства раньше, но сейчас ему было нечего терять, но и, к сожалению, нечего дать.       Рон стоял в тени, Драко не мог видеть его лицо, но свет, который еще лился из окна, подсвечивал ладонь, сжатую в кулак. Все это даже льстило Малфою. Что после отказа Гермионы он стал первым, к кому Уизли пришел. Драко нагло растянул губы в улыбке, обнажая белоснежные зубы, и убрал руки в карманы, нарочито небрежно делая шаг вперед, но сам усиленно сжал палочку, ничем не выдавая напряжение. Потому что знал, что от Уизли можно было ожидать всего.       — Ты запудрил ей мозги? — Рон вышел из тени, и было видно, как сильно сжаты его челюсти, в одной руке он держал карту мародеров, волшебной палочки видно не было.       Драко закатил глаза от бесконечной глупости. Будто Гермиону можно было «запудрить». Драко видел все изменения, которые произошли с ней в последнее время. Если раньше она была более зажатая, более скованная в действиях и словах, то сейчас она при всей своей усталости, а порой может и печали, буквально излучала силу. Она словно очнулась ото сна, сбросив пелену безысходности. К той Гермионе Драко бы не осмелился подойти, в ее глазах читалось смирение, но за этой, за ней хотелось следовать. «Запудрить» мозги этой Грейнджер было просто невозможно, и Драко это понимал.       — Ты идиот или притворяешься? — Драко не спеша прошел еще на один шаг вперед, он немного склонил голову вбок, словно оценивая соперника. Но после изучения поджал губы, не видя угрозы в оппоненте. — Хотя вижу, что не притворяешься.       Грудная клетка Рона вздымалась так часто, что казалось, он высосет весь воздух из коридора. Малфой же был совершенно спокоен, хоть кулак и чесался, норовя ударить по наглой роже, но он сам не понимал за что, казалось, все в Роне раздражало так, что аж челюсти сводило. Как он вообще мог оказаться рядом с Гермионой и заинтересовать ее? Драко не мог представить, что могло быть у них общего.       — У нас с Гермионой все было прекрасно, пока, откуда ни возьмись, не появился ты, ублюдок, — Рон медленно приближался к Драко, но его это, казалось, совершенно не смущало. Сейчас рыжий был как обиженный маленький мальчик, у которого забрали то, что ему и не принадлежало вовсе.       — Уизли, оправдывай себя, уверен, ты в этом мастер, столько лет в тени своих друзей, — Малфой усмехнулся, собираясь уже закончить эту перепалку словами и пойти почитать книгу, спрятанную в кармане. Когда он сейчас смотрел в озлобленные глаза Уизли, не хотелось даже разговаривать с ним.       — Она отказала мне! Из-за тебя! — Рон уже кричал, а в груди Драко кольнуло, но на удивление, приятно. — Ты думаешь, я слепой и не вижу, как она смотрит на тебя? Думаешь, я не понимаю, что ты заставил ее? Она бы не стала вытаскивать пожирателей по собственной воле!       Драко прикрыл глаза и досчитал до трех. Желание уйти, не размазав рыжего о стену, испарилось. Но за злостью закралась мысль:       «А вдруг она отказала из-за меня?»       — Она отказала тебе, потому что ты придурок, — Малфой говорил тихо, очень крепко сжимая кулаки в карманах мантии, — потому что ты ее недостоин. Не был и никогда не будешь, Уизли, — Драко уже был готов наложить заклинание, сломать нос, все что угодно, но точно не унять ярость, которую пробуждал в нем Рон каждым своим словом.       К удивлению Драко, Уизли засмеялся. Но не было в этом смехе ничего веселого, лишь угроза.       — Я быстрее убью тебя, чем отдам ее такому, как ты.       Рон уже был готов достать волшебную палочку, но за его спиной послышалось мяуканье. В начале появился рыжий пушистый кот, а через секунду появилась кошка смотрителя, словно первый кот привел миссис Норрис. Драко не стал ждать появления Филча и ушел с шестого этажа быстрее, чем Рон смог сказать хоть слово или наслать заклинание. И если Малфой ушел в свою спальню, где он жил один, то Рон пошел в совятник, чтобы выместить злость клеветой на бумаге, рассказывая о применении заклинаний «империо» для составления апелляции по делу семьи Малфой.       Драко смотрел в одну невидимую точку, куда-то за изумрудный балдахин, который в освещении луны казался почти черным. Сон совсем не шел, он еще раз посмотрел на пергамент, но там не было ни одной новой строчки. Драко отвернулся к стенке, но и это не помогло заснуть и перестать переживать весь сегодняшний день еще раз. Желание написать что-то еще было таким невыносимым, что даже пальцы покалывало от предвкушения, а к груди словно прикладывали что-то горячее от ожидания возможного ответа. Это было одновременно и приятное чувство, и нет. Хотелось испытывать его постоянно, а с другой стороны, это ощущение выбивало из равновесия, заставляя отвлекаться на самоанализ.       Драко не удержался и убрал пергамент и перо с магическими чернилами во внутренний карман мантии. Так соблазн был меньше, и точно дальше от рук, которые так и чесались написать: «Привет, Грейнджер». Но от этой мысли Драко лишь закатывал глаза, словно они вернулись на третий курс, и он собирается отправить ей записку на уроке.       Драко вновь прикрыл глаза, планируя попробовать уснуть еще раз, но теперь ему помешал стук в окно. Быстро приподнявшись с кровати, Драко открыл створку, пропуская незнакомую сову. Та протянула лапу, и Драко быстро отвязал письмо. Улетая, сова не попросила плату или угощение, просто скрываясь в ночи. Малфой сразу узнал отправителя и догадался, что его не ждет ничего хорошего.       «Апелляция отклонена. Повторная апелляция возможна с внесением комиссии за рассмотрение в размере 3000 ʛ в течение семи календарных дней».       А после этого дверь в его спальню слетела с петель, а на пороге появились пятеро волшебников в мантиях Аврората.        У Драко был выбор, за чем потянуться: за волшебной палочкой или мантией. Но если первую бы точно изъяли, то кусок черной ткани был никому не нужен и не представлял угрозы. Драко выбрал мантию. Малфоя не спрашивали и не допрашивали. Чтобы проще было доставлять заключенного, его просто вырубили заклинанием после того, как он молча надел мантию поверх черных пижамных штанов.       Азкабан был уникальной тюрьмой, тут не было часовых, как в обычных маггловских тюрьмах, заключенных не выводили на улицу, еда появлялась дважды в день, как и вода. Лишь иногда дементор мог проплыть по коридору, всматриваясь за решетку, выискивая самого счастливого, чтобы исправить это.       Камера Драко не привлекла стражника, Малфой не приходит в себя, лежа на холодном каменном полу. После оглушающего заклинания прошло много времени; открыв глаза, Драко не сразу понял, где очнулся. В нос ударил запах гнили, по стенам камеры стекала зеленеющая вода, образовывая наросты плесени на каждом камне. Освещения почти не было, лишь свет, который проникал из коридора. Драко приподнялся на локтях и почувствовал боль в затылке. Стало понятно, что заклинание — не единственное, что предприняли волшебники, которые схватили его. В голове не проходил гул, но это была не боль, это была не только боль, словно шепот, который искал.       Где ты? Где ты? Где ты?       Драко приподнялся, пытаясь сесть, не прислонившись к стенам; в камере не было ни кровати, ни матраса, только отхожее ведро в углу и больше ничего. Голос шептал, словно искал его, Малфой не сразу понял, чей это голос. Он прикрыл глаза, стараясь унять головную боль, пальцы нащупали засохшую кровь на затылке, и он немного застонал, понимая все свое положение. В сознании при плотно закрытых глазах Драко увидел небольшую вспышку, еле заметную, она светилась золотом. Он приоткрыл веки, но вокруг ничего не изменилось.       Где ты? Где ты? Где ты?       В животе словно скрутилось все, будто он был нужен, где-то нужен. Драко вновь прикрыл глаза, и странное золотое свечение вернулось, это было похоже на нить, а на другом конце этой нити была тревога. Тревога за него, за то, что его нет там, где он должен был быть. Даже через боль в затылке Драко улыбнулся, понимая, кто ищет его. Понимая, кому он нужен. Проверив карман, Драко достал пергамент и перо, видя тот вопрос, который звучал в его голове.       «В очень паршивом месте».       Рука дрожала, почерк немного съехал, но Драко улыбнулся, несмотря на всю окружающую его обстановку, на боль, на холод в камере, его губы растянулись в улыбке.       Но не успел прийти ответ, он уже ощутил чувства на том конце нити, Драко не знал ее названия и почему она появилась, но он был благодарен, что чувствует эти «другие» эмоции, не свои.       И потом на пергаменте появилась капля, которая не впитывалась в бумагу, потому что появилась с другой стороны. Рука Драко на секунду дрогнула, и он смахнул слезу, чувствуя под пальцами нежную кожу, покрытую веснушками, видя карие глаза с изумрудными вкраплениями по самой радужке, казалось, он смотрел в них, ощущая запах сигаретного дыма, ментола и чего-то родного.       «Ты что, плачешь, Грейнджер?»       Он попытался отвлечь ее, сам не зная почему, он не был достоин ее слез, точно не он. А за нить будто потянули. Сам не зная как, но Малфой понял: она улыбается.       «Я вытащу тебя, обещаю».       Он не медлил с ответом, он верил ей, верил с самого начала.       «Я знаю».       А потом он вспомнил сову и письмо, вспомнил, что случилось перед тем, как на него напали, и перо упало на каменный пол. Но Драко понимал, что Гермиона должна была знать, что он обязан был ей сообщить сейчас, не дожидаясь, когда она вытащит его, а в этом он не сомневался, но родителей уже ничего не спасет. Не спасет, потому что невозможно составить апелляцию так быстро, но и это не было главной причиной. У Драко не было трех тысяч галлеонов.        «Визенгамот отказал. Через девять дней моих родителей казнят».

***

      Гермиона захлопнула за собой дверь, вновь прячась в Выручай-комнате. В камине все также потрескивал огонь, а запах морозной свежести и ели напоминал о том, что это Рождество не принесет чудес, лишь кровь. Гермиона не решилась отойти от двери, что-то внутри заставляло ее остановиться в самом начале. Лист пергамента она держала в руке, а дыхание было такое частое, что она почти задыхалась. Возвращаться в комнату Гермиона не могла, смотреть в глаза Джинни, а потом повторять свой рассказ. Быстро сообщив Гарри про отказ, она выбежала, даже не переступая порог собственной спальни.       Гермиона села на пол, прислонившись к двери и развернула пергамент. Как долго она молчала? Час, может больше.       Тянуть за нить было боязно, потому было страшно. Вдруг там опять будет пусто? Пальцы немного дрожали, чувства были смешанные. Она старалась, но недостаточно. Она хотела спасти, но не спасла.       Она сделала недостаточно.       Гермиона никогда не подавала апелляции, не знала механику их работы и рассмотрения, но была уверена, что попытка должна быть еще.       «Что было в письме? Дословно».       Гермиона положила пергамент на колени, не отрывая от него взгляда, казалось, прошла вечность перед тем, как там появился ответ.       «Апелляция отклонена, повторная апелляция возможна с внесением комиссии за рассмотрение в размере 3000 ʛ в течение семи календарных дней — дословно».       С плеч словно упал тяжелый груз, возможно, не все потеряно. Если изучить прошлые ошибки, собрать свидетелей, то есть шанс, что вторая попытка увенчается успехом. Гермиона начала перебирать возможные варианты, с каждым новым радуясь все больше.       «Хорошо».       И это «хорошо» было почти счастливым, если бы адресат был не в Азкабане, если бы Рон не поступил бы так, как поступил, если бы Гермиона сходила на ужин.       «Нет, не хорошо. Апелляции не будет, у меня нет суммы взноса».       Гермиона не сразу поверила своим глазам. Она перечитала письмо дважды, не понимая, почему Драко написал так. Она хотела прикрыть глаза, хотела дернуть за эту нить так, чтобы на другом конце вздрогнули и пришли в себя, потому что этот ответ она принять не могла. Потому что деньги можно было взять в банке, можно было попросить, деньги можно было найти. И пусть у Драко не осталось никого и ничего, пусть у него не было друзей и семьи, но Гермиона не могла позволить обстоятельствам изменить ее решение.       «Будет».       Гермиона отложила пергамент в сторону, прикрывая глаза. В эту ночь она точно не могла спать сидя, но проходить вглубь комнаты почему-то было страшно. Она сама не понимала почему. Но было ощущение, что она не должна находиться тут одна. Тут нужен Драко, нужен Живоглот и согревающий огневиски. Ведь это был его дом, не ее. Она как воришка копировала его в своей памяти, не желая отпускать это место, где почувствовала себя дома.       Гермиона вновь взяла пергамент, но там было все еще пусто. Малфой не собирался отвечать. Она вновь взяла перо:       «Кажется, сегодня я буду спать на полу».       «Опять спряталась в Так и Сяк?»       Гермиона улыбнулась, они так и не поговорили о том странном столкновении утром, как и многом другом.       «Не могу находиться в башне».       Не могу и не хочу, чувствуя себя там лишней. Которой нужно объяснять свои поступки, свое поведение.       «Ну, можешь поспать в моей спальне, сегодня она пустует».       Гермиона представила, как пробирается в подземелье и выискивает спальни, и потом ищет нужную. Она усмехнулась собственным мыслям, чувствуя себя не школьницей, не министром, а преступником. Гермиона не отвечала, бережно поглаживая края пергамента, словно он был живой и мог чувствовать. Но Драко вновь написал, и его слова натолкнули Гермиону на решение части их проблемы, и не только их, но и ее.       «Кроме той комнаты, к сожалению, мне предложить тебе нечего».       И в этой строчке было так много печали, так много боли от собственного положения, но Гермиона лишь улыбнулась, потому что знала: она уже нашла решение.       «Завтра утром тебя должны освободить, они нарушили не один закон».       Драко не ответил, Гермиона продолжила:       «И у меня будет деловое предложение, мистер Малфой, надеюсь, от которого Вы не откажетесь».