Обратимость

      В библиотеке перед ужином было много учеников: приближение рождественских каникул заставляло подтягивать все школьные «хвосты». Было тихо, лишь шорох страниц и скрип перьев о пергамент нарушали полнейший покой.       Гермиона любила такую атмосферу: немного приглушенный свет, позволяющий уединиться со знаниями, нет перешептываний и тихих смешков, каждый чувствовал необходимость поддерживать идиллию. Устроившись за самым неприметным, скрытым тусклым освещением столом, откуда просматривался вход в библиотеку, Гермиона не теряла времени на ожидание впустую. Три книги были раскрыты на главах с разным содержанием.       «Чужие чувства как свои».       «Окклюменция: помоги себе сам».       «Судьба, душа, мифы и предсказания».       Каждую она воспринимала с некой долей скептицизма, потому что большая часть информации являлась домыслами, подкрепленными чужим восприятием и ощущениями.       Погружаясь в написанные строки, впитывая каждую крупицу информации, Гермиона совершенно забыла про время, как и про то, что ожидает Лаванду для «серьезного» разговора.       Та подсела с противоположной стороны стола. Лаванда выглядела на первый взгляд как обычно: лента в виде ободка сегодня была ярко-розовой, в тон румянам. Но вот руки — они выдавали беспокойство. Пальцами она методично ковыряла заусенцы, совсем не обращая на это внимания.       Гермиона закрыла книги, складывая их ровной стопкой, и подняла спокойный взгляд на Лаванду.       — Добрый вечер, — голос Лаванды немного дрогнул, но она попыталась это скрыть за натянутой улыбкой. Таким голосом раз в квартал Браун сочиняла байки о том, почему работа не готова.       Гермиона была уверена, что после такого приветствия не хватало только лишь обращения «министр». А потом она вспомнила короткое «ми».       Она помнит…       Это стало вдруг очевидным. Поведение Лаванды, то, как она так и льнула к Рону, как села с ним за одну парту на уроке, хотя раньше избегала даже находиться рядом. Все ее поведение говорило о том, что она знает, что будет дальше.       Почему она не заметила этого раньше?       — Лаванда, — Гермиона кивнула в знак приветствия, видя перед собой работника, который так и не сдал отчет по популяции гриндилоу до Рождества. — Смею предположить, что ты чего-то от меня хочешь.       Гермиона сплела пальцы в замок, свободно кладя руки перед собой на стол.       — Я хочу, — она замялась, пытаясь сформулировать собственные пожелания, которые прокручивала в голове с завтрака. — Будем честны, Рон тебе не нужен, — признание вызывало у нее легкую тошноту от ощущения, что она забирает чужое, еще и не нужное. Но Лаванда ничего не могла с собой поделать.       — Будем честны, — согласилась Гермиона, немного хищно улыбаясь. — Рон мне не нужен, как и я ему. Но он это еще не понял.       Лаванда поджала губы, чувствуя неприятные щупальца ревности. Но она знала, на что идет, предлагая этот разговор и решаясь на борьбу за мужчину.       — Я смогу убедить Рона быть свидетелем, — Лаванда сразу пошла с козырей.       — И ты хочешь? — Гермиона понимала, что предложение Браун не конечно, и та захочет что-то в уплату своей помощи.       Лаванде потребовалось несколько секунд: она все еще видела перед собой министра. Она понимала, что разговаривает с сильнейшей волшебницей современности и пыталась говорить аккуратно, подбирая слова. Нарваться на гнев министра не хотелось ни сейчас, ни через пять лет.       Гермиона закатила глаза, откидываясь на спинку стула. Этот взгляд она видела ежедневно: страх, восторг, обожание, зависть. Сколько раз ей пожимали руку, смотря именно такими глазами? Все жаждали покровительства, помощи министра, ее благосклонности. За это Гермиона не любила ни один благотворительный вечер, ни одну конференцию. От нее всегда чего-то хотели.       — Лаванда, пару дней назад я видела тебя в весьма компрометирующей позе. Если забыла, ты находилась в позе наездницы на моем несостоявшемся муже, — щеки Лаванды стали ярче, чем розовый ободок на голове. — Ты можешь говорить откровенно.       Браун пришлось прочистить горло кашлем, стараясь вернуть себе хоть немного уверенности после столь ярких воспоминаний. Пару раз пожевав собственную губу, она продолжила:       — Я просто хочу, чтобы ты помогла с изданием книг, которые будет писать Рон.       Гермиона слабо нахмурила брови, внимательно смотря на Лаванду. Это была слишком ничтожная плата, это она предлагала и сама при разговоре с Уизли. Но еще Гермиона знала, что если она не замолвит слово перед издательством, не подтвердит историческую достоверность, никто не купится на это посредственное чтиво.       — Почему? — простой вопрос заставил Лаванду моментально увести взгляд и начать изучать собственные пальцы и стол.       — Он всегда мне нравился, — Лаванда до крови расковыряла кожу у ногтя, не обращая на это внимания. — Но он выбрал тебя, и я не могла вмешиваться, тогда мне это казалось неправильным. Но когда я увидела его в Рождество, там все эти воспоминания буквально отключили мне мозг.       — И что сделал твой отключенный мозг? — Гермиона чувствовала, что ответ ей не понравится.       — Ну, — Лаванда опять замялась, ища в себе хоть каплю отваги, которая обязана быть у каждого Гриффиндорца. — Я переспала с твоим мужем.       Стало на пару градусов холоднее. Гермиона всегда знала, что ее брак с Роном — не более, чем неудачная попытка не быть одинокой. Но что она получила в итоге? Лишь пропасть и леденящий душу мороз. Она так хотела простого человеческого счастья и тепла, что в итоге осталась одна на балконе с сигаретой в руках.       Там, где должна быть хоть капля ревности, было лишь освобождение и легкость. Это было другое… когда она думала, что поступает «плохо», соглашаясь на танец, Рон же не мучился чувством вины от совокуплений — и скорее всего перед кабинетом Гермионы. Радость от того, что ей не придется смотреть в глаза изменника, заставила ее немного улыбнуться.       Никто не должен быть один.       И даже Рон.       Гермиона пыталась себя в этом убедить, но пока выходило не очень.       — Как ты заставишь Уизли быть свидетелем? — Гермиона вернула себе непроницаемую маску, пряча весьма странные ощущения. Все то, о чем она думала, еще не произошло… и не произойдет уже никогда. Она не сбежит в Рождественскую ночь с «врагом», а Рон не станет нарушать брачные клятвы изменами, уж точно уже не с ней.       Лаванда глупо хихикнула, и Гермиона поняла, что убеждать Рональда быть свидетелем она будет точно не словами.       — Как ты поняла? — Гермиона догадывалась, но хотелось услышать ответ от Лаванды. Как та догадалась, что не одна она помнит.       — Довольно просто, — первый раз за разговор она улыбнулась. — Вы изменились, ой, — во взгляде Лаванды читалось раскаяние. Она знала, что поступала плохо, понимала это, смотря в полные спокойствия глаза Гермионы. — Я помню тебя по школе. Ты была потухшая, твои глаза не горели никакими идеями, будто ты существовала на автомате, — Гермиона понимала, что каждое слово правда. — А сейчас ты изменилась. Да и от котлов мало кто отпрыгивает до взрыва. На том уроке мы обе случайным образом не пострадали.       — Почему Рональд? Неужели школьная любовь была такой сильной, что ты не смогла его забыть?       — А почему Малфой? — Лаванда задала встречный вопрос.       Но ни одна девушка не могла ответить, а почему и правда «он». Гермиона не хотела делиться собственными ощущениями, а Лаванда не хотела рассказывать про свои. Да, ее привлекало то, что Рон добьется признания в писательстве, но было и другое, что-то такое, что разрывало изнутри все те годы, что они были врозь. Сейчас даже с текущими отношениями, даже с ревностью к Гермионе, Лаванда была счастливее, чем за последние несколько лет, когда не нужно было искать желаемого взгляда в чужих глазах. Искать лекарства от душевной боли и одиночества в постелях разных мужчин.       Они не подружились, посидев за одним столом в библиотеке, не стали ближе. Но стало легче, обеим стало спокойнее, что тут есть кто-то еще, кто оказался в похожей ситуации. И если одна просто возвращала себе бывшую любовь, то вторая обретала новую, полностью переписывая историю.       Лаванда ушла, оставляя Гермиону наедине со своими мыслями. Девушки договорились поговорить о результате «убеждения» завтра. Картинки все же пробрались в голову Гермионы о процессе убеждения, и она усмехнулась, радуясь, что теперь Рональд не ее «проблема». И в ее жизни не будет сливочного пива и храпа, который мешал спать по ночам. Понимала ли Лаванда, на что подписывалась, Гермиона не знала, но предупреждать не стала. Возможно, она сама стала причиной того, что ее супруг стал таким. Думать об этом больше не хотелось.       — Джинни? — Гермиона заметила макушку рыжеволосой подруги — та снимала с полки книгу, и от звука собственного имени вздрогнула. Уизли хотела убрать книгу за спину, но поняла, что это будет слишком заметно, поэтому немного осунувшись, просто подошла к столу и села на стул, где еще недавно сидела Лаванда.       — «Самые популярные загонщики квиддича», — Гермиона прочитала название, вопросительно подняв взгляд на Джинни. — А разве тебе сейчас можно летать?       — Разумеется нет, — она резко сложила руки на груди, показывая жестом все недовольство.       Гермиона молчала, понимая, что если задаст хоть еще один вопрос, подруга обрушит на нее весь свой гнев. Казалось, еще секунда — и рыжие волосы вспыхнут неподдельным огнем.       — Мне предлагают вернуться в команду, — Джинни не смогла долго держать новость в себе, но произнеся ее, она наклонилась, упираясь лбом в стол.       — Но… — Гермиона хотела сказать: «Ты же беременна», — но вовремя прикрыла рот.       — Но-о, — не поднимая головы, жалобно протянула Джинни. — Я смотрела на тебя, смотрела, как ты добиваешься того, в чем тебя никто не поддерживает и не помогает. Смотрела, как ты не спишь ночами, а если и ложишься, то плачешь до рассвета. И мне захотелось попробовать быть кем-то, а не тенью Гарри, — Джинни приподняла голову, убирая нависшие волосы от лица.       — И ты? — Гермиона не знала, как продолжить, но понимала, что молчать было нельзя.       — И я написала в «Холихедские Гарпии» о том, что хочу вернуться.       Если бы Гермиона могла уронить челюсть на пол, та бы сейчас точно упала. Джинни, ушедшая из спорта, Джинни, которая отказалась от места загонщика в команде ради спокойной жизни с Гарри, захотела вернуться…       — И ты? — Гермиона вновь повторила свой вопрос, перебирая в голове возможные ответы. — Ты говорила с Гарри? А разве сейчас можно, ну в твоем положении, — Гермиона не слишком была знакома с тем, что можно или нельзя во время беременности, но опасные физические нагрузки и полеты на большой высоте явно подходили для списка «запрещено».       — Не говорила, — Джинни выпрямилась на стуле, открывая книгу, начиная медленно ее перелистывать. — Да и не думала я, что меня позовут обратно.       Ученики медленно расходились из библиотеки, тут оставались или самые ответственные, или те, кому наверстывать нужно было больше прочих. Но Гермиона и Джинни не собирались уходить. Первая знала наперед каждую домашнюю работу и могла выполнить ее с закрытыми глазами, а вторая понимала, что упускает возможность, которая может изменить ее жизнь. Мысли про оценки волновали ее в последнюю очередь.       Давно Джинни и Гермиона не сидели вот так, за одним столом. Да, у каждой были свои страхи и секреты, но в этот вечер их стало немного меньше. Та высокая стена льда и непонимания — она немного подтаяла. Давая шанс на то, что, возможно, время не убьет их дружбу. Не во второй раз. Выходя из библиотеки, собираясь успеть еще на последние минуты ужина, Джинни взяла Гермиону под руку и повела к большим деревянным дверям.       — Мне все равно, что официально мы не родственники, но в выходные ты будешь тетушкой, а я буду наверстывать утраченные навыки загонщика, — Джинни говорила вполне серьезно, Гермиона не стала отвечать, что у министра нет выходных и детей она не слишком любит. Она просто шла рядом, стараясь не обращать внимания на нить, которая не давала ей покоя весь вечер. Малфой будто тянул ее, причем так сильно, что захотелось отгородиться от этого болезненного ощущения. Но пергамент был намеренно оставлен в спальне, чтобы не искушать себя на завязывания диалога на пустом месте, а читать мысли друг друга они не умели.       Или еще не научились?

***

      Драко делал уже не первый круг по собственной спальне. Хотелось непременно пнуть что-то носком ботинка, но как назло, все вещи были как всегда убраны. Мысли о том, что он отказывается даже от возможности узнать место, где росла мать и бабка, заставляли злиться на безысходность ситуации. Старый дом из бруса не отпускал мысли. Заставляя возвращаться туда, на заснеженный холм с домом у замерзшего озера. Взъерошив платиновые волосы на затылке, Драко все же не смог удержать любопытство. Он уже простился с прошлым, которое не знал, но что-то тянуло его туда, будто там были ответы на вопросы, которые он еще не задал.       Драко быстро преодолел и коридоры школы и уже темные тропы до выхода из Хогвартса. Трансгрессия всегда давалась ему легко. Представив себе крыльцо желанного дома, Драко смог переместиться туда за один прыжок. Он не знал, где сейчас находится; если бы его попросили показать на карте точку, он бы растерялся.       Высоко висящий диск луны освещал хоть и слабым, но все же светом. Почему-то применять магию не хотелось, чтобы не нарушать волшебный момент. Драко был рад, что не стал заходить в дом с Гермионой, то волнение и предвкушение — это было сейчас слишком личное. Словно он идет по знакомой дороге и видит знакомую дверь, которую отворял множество раз. Дверь поддалась легко, но вот петли противно заскрипели, доказывая звуком, что в дом давно никто не заходил.       Драко замер. Стоя в дверях собственного дома, он почувствовал, как в нос ударил запах пыли, но было что-то чужеродное в этом запахе. Словно в него вплелся сладкий запах лета, сигаретного дыма и чего-то еще.       Аккуратно сделав шаг, Драко плотнее сжал палочку в кармане мантии.       — Гоменум Ревелио.       Захотелось нарушить тишину, разрезая ее собственным голосом. Заклинание растворилось в темной комнате, возвращая звенящую пустоту. Драко понял, что в доме он один. От этого волнение не ушло, появилась лишь уверенность, что тут на него не нападут со спины.       Малфой медленно двигался по паркету, оставляя следы на пыльном дереве. Этот дом давно не видел уборки, камин давно не загорался, согревая стены теплом. Драко дошел до небольшой кухни; все шкафы были пустые, лишь пара тарелок у раковины и пара металлических кружек, стоящих вверх дном.       Малфой, поддавшись неведомой тяге, протянул к ним руку. Эта нить, существующая внутри, будто она знала больше, чем Драко, и она подталкивала. Взяв кружку в руку, сильнее сжимая ее пальцами, Малфоя поразила короткая вспышка.       Огневиски, горящий камин и запах летнего зноя…       Быстро поставив кружку на место, Драко отшатнулся. Короткий всплеск видений был таким настоящим, словно это было собственное воспоминание. Золотистая нить дрогнула, Драко ненамеренно потянул за нее, желая почувствовать на другом конце Гермиону. Как будто она могла помочь с ответами. Но она не отреагировала ни в первый, ни во второй раз. А пергамент как назло остался лежать в спальне.       Драко прошел дальше, приоткрывая новые двери, за которыми находилась холодная гостиная. Пара кресел были завешены тканью, как и почти вся мебель в доме. В самом темном углу, который был незаметен, стояло пианино, все так же занавешенное чехлом. Что-то было в этом месте слишком знакомое. Если разжечь камин, убрать ткань и очистить комнату от пыли, то она станет не просто другой. Он узнает ее, вспомнит треск камина, запах Рождества, вспомнит то, что еще не случилось.       Драко потребовалось несколько минут, чтобы уговорить себя, что этот дом для него чужой. Но Малфой не знал, что отказываясь от дома для продажи, он отказывается не только от наследия семьи, но и от будущего, которое так и рвалось из каждого угла гостиной.       Драко не верил в чувство дежавю, но стоя в центре комнаты, он испытал его. Ощущение того, что он уже был здесь, он согревался теплом горящего камина и был счастлив. Где-то там, в месте, которое еще не существует, с человеком, которого он знает.

***

      «Каково тебе быть девушкой пожирателя смерти?»       Каждое слово было пропитано усмешкой; даже не видя отправителя, Гермиона знала, он улыбался, цитируя строки из статьи Пророка.       Пергамент был исписан новыми вопросами, Гермиона не сразу взяла его в руки, вернувшись в собственную спальню. Джинни сегодня должна была остаться у Гарри, а вот где будет в это время Рон, Гермиона догадывалась. Все тут было, как всегда: алые балдахины, вышитые золотой нитью, собственные учебники, но все было как пережиток прошлого. Эти книги она уже изучала, это перо выкинула много лет назад, когда то истрепалось. Все было другое, хоть и свое, но чужое.       На столе лежал магический договор купли-продажи. И Гермиона уже в третий раз пыталась прочитать его, но взгляд постоянно отвлекался на другой свиток.       «Что же такого ты делаешь, Грейнджер, что не можешь ответить?»       Гермиона отложила договор, который совсем недавно принесла ей незнакомая сова, и написала ответ. Она хотела это сделать еще там, идя на ужин. Уже тогда она пожалела, что не взяла свиток.       «А каково это встречаться с грязнокровкой?»       Это слово не вызывало горечи или обиды, не было и унижения. Оно просто стало звуком прошлого, как и перо в руках Гермионы. Каждый, кому было не лень, обсудили новую пару школы. Но это совершенно не беспокоило ее. Пересуды, шепот — лишь глупости. Даже Джинни не забыла упомянуть про статью и поцелуй, хоть она и не была свидетелем, но ей уже успели рассказать в особых красках, добавляя новых деталей. Каждый ученик был уверен, у Драко Малфоя и Гермионы Грейнджер роман.       Гермиона позволила себе почувствовать, проникнуть в нить, она мысленно перебирала ее пальцами, играя как со струной. Легкая вибрация проникла под кожу, и она знала, что там, на другом конце, Драко ощутил это. Она не тянула, она приручала ее как взъерепененную птицу, приглаживая выбившиеся перья. Улыбка играла на губах Гермионы, этот ритуал с письмом стал уже таким привычным, но при этом он заставлял взволнованно ждать ответа.       «Мечтал об этом с третьего курса».       Гермиона закатила глаза, но все же улыбнулась от шутки. Но нить подсказывала, что «шутка» была серьезной.       Немного дрожащей рукой Гермиона нацарапала ответ:       «С третьего курса?»       Первый раз за долгое время она закусила губу, гася огонек в груди, который разливался теплом по телу, заставляя вновь и вновь переживать эмоции утра. Казалось, это было так давно, но прошел лишь день… бесконечно долгий день.       Но ответа не было, нить молчала, а пергамент оставался чист.

      ***

      Все вокруг казалось ненастоящим, Гермиона шла по холодному камню, не сразу осознавая, что идет босая. Но она точно знала, что за поворотом нужно свернуть левее, чтобы обойти металлические доспехи. Плотнее закутавшись в мантию Гарри, Гермиона проскользнула в портрет, который выпустил ученика Слизерина из гостиной. Возможно, она помнила, куда нужно идти, потому что изучила карту, но ощущение, что она уже ходила по этим коридорам, не оставляли. Каждый гобелен со змеей был знаком, кресла в гостиной стояли на привычных местах, все было обычным. Но она смотрела на все это будто другими глазами, не своими.       Гермиона не была тут ни разу. На втором курсе она так и не смогла проникнуть в гостиную Слизерина под оборотным зельем.       Не испытывая сомнений, она нырнула в коридор и точно знала, куда нужно идти. Первая дверь, третий поворот — и она на месте, уже держится за металлическую ручку двери. Сомнения есть, но чувство необходимости сильнее. Не снимая мантию, Гермиона открывает дверь, заглядывая в спальню. Она уже видела все тут, каждый уголок был изучен.       А на кровати, что была больше ее собственной, был не кто иной, как хозяин спальни Драко Малфой. И был он там не один, в его объятьях в очень неприличной позе была Гермиона собственной персоной. Она ублажала Драко так, как Гермиона ни разу не делала. На ней было черное кружево, совершенно не прикрывающее наготу, а Малфой сжимал кучерявые волосы — ее волосы — в кулак. Девушка между ног парня пошло стонала, лаская себя левой рукой. А Гермиона, смотревшая со стороны, чувствовала, как к горлу подступает горький ком. Не она была там, в его постели… Гермиона не понимала, не чувствовала нити, не ощущала ничего, будто связь оборвали, раскрошили в мелкие нитки острыми ножницами. Уничтожили, так и не дав обрести силу и мощь.       В месте, где должно было быть сердце — там, слева в груди, — стало так холодно и пусто. Там больше не было ничего, только болезненная дыра. Но Гермиона не могла уйти, ноги перестали слушаться и будто прилипли к ледяному полу. Все, что ей оставалось, — это закрыть глаза, чтобы не видеть всего этого позора, который вытворяла другая она. Но звуки никуда не исчезли и все было настоящее. Драко произносил ее имя. Когда сама же Гермиона хотела провалиться сквозь каменный пол и никогда не видеть этого, никогда не чувствовать. Забыть и не вспоминать ни имени, ни глаз, которые отражали небо. В пасмурную погоду они были серые, а при свете солнца — небесно-голубые. Не чувствовать запаха, не помнить вкуса его губ и никогда не приходить в его спальню ночью, никогда не встречать, никогда…       — Гермиона?