Обратимость

      Гермиона пребывала в удивительном расположении духа. Несмотря на все тяжести и невзгоды, все вокруг словно стало ярче, солнце теплее, а воздух чище. Даже прорицание не изменило настроя, картинки, которые было сложно разобрать по учебнику, — даже они не вызывали опасений и страха, лишь капельку предвкушения. Просто огонь, просто соль в нем, ничего большего. По крайней мере, Гермиона себя в этом убеждала. Нить весь день находилась в взволнованном состоянии, она мерцала в сознании ярче, становясь крепче и плотнее. Каждое новое сближение усиливало уже действующую связь. Каждый поцелуй плавил как полуденное солнце в пустыне, а каждое прикосновение заставляло думать точно не об учебе. Пергамент для «переписок» надежно скрывался в книге, а книга в сумке, которую Джинни согласилась занести в спальню.       Гермиона не знала, что будет завтра, хоть она уже переживала этот день ранее, но сейчас мир вокруг был совершенно иным: другие люди, новые события, старые опасения и совершенно волшебные ощущения. С урока рун Гермиона отпросилась, первый раз за последние недели озвучив истинную цель своего прогула, и ее отпустили, проводив опечаленным взглядом, думая о том, что на плечи юной волшебницы опустился такой непомерный груз.       «Я хочу посетить Лондон и увидеть родителей».       Профессор, конечно, отпустил ее, взяв обещание изучить материал самостоятельно. Материал, который никогда не пригодится в будущем. Еще одна книга, которая не поможет стать министром, не поможет в дальнейшей жизни. Но Гермиона лишь кивнула, поблагодарив. Она так любила руны в школе, но после ее окончания даже ни разу не вспоминала про них.       Дом с белым невысоким забором был неизменный. Гермиона куталась в мантию, ругая себя, что не взяла с собой шапку и перчатки, но даже мороз не мог забрать ту радость, те крошки счастья. Время на решение этой загадки было, еще есть возможность вернуть воспоминания и родителей. Гермиона все же провела свой обычный ритуал, который каждый раз сопровождался ее появлением на этой улице, под тенью высокой ели.       — Тиэвилбо!       Палочка вновь неприятно завибрировала в руках Гермионы — так редко она ею пользовалась, что та стала почти чужой. Но ничего не происходило, магия словно сдерживалась внутри, не давая возможности памяти выбраться, не давая возможности вернуть похищенное, взятое без разрешения. Мама продолжала делать свои дела на кухне, рука ее не дрогнула, она не обернулась, ничего. Убрав палочку во внутренний узкий карман мантии, готовясь уже покинуть тихую заснеженную улочку, чтобы успеть собраться к Слизнорту, Гермиона пожалела лишь о том, что не увидела отца. Когда она почти трансгрессировала, когда уже представила место, куда хочет попасть, ее окликнул голос, который она не слышала очень давно.       — У Вас все хорошо?       Гермиона сразу поняла, что этот вопрос задал мистер Грейнджер своим спокойным, немного тягучим голосом. Они не говорили с тех пор, как последний раз завтракали вместе. Отец рассказывал о мальчике, который укусил его за руку, а мама смеялась. В то утро они последний раз были семьей. Перед ошибкой, которая изменила многое.       — Простите? — Гермиона оглянулась, она услышала вопрос, она прекрасно слышала все, но не могла придумать ответа. Не могла говорить, смотря в отражение своих глаз. Ее глаза, они всегда были, как и его, — карие, темные, с изумрудными вкраплениями, которые никогда никто не замечал.       Мужчина осторожно сделал шаг вперед, словно боялся спугнуть испуганного котенка.       — Я никогда Вас тут не видел, у Вас все хорошо? — он задержал взгляд на веснушках у носа и на кучерявой макушке, казалось, его совсем не смущала мантия, которая была похожа на черное пальто или магловский плащ. — Вы не заблудились?       Их разделяло примерно три шага — безопасная дистанция для диалога. Но не тогда, когда хочется провалиться под землю, а еще лучше броситься в объятия и плакать из-за того, что она ошиблась, что подвела и не сдержала обещание вернуться. Вся та легкость, с которой Гермиона пришла, испарилась, стоило ей услышать вопрос. Вопрос, заданный отцом, непомнящим свою дочь.       — Со мной все хорошо, — соврала Гермиона и попыталась улыбнуться, избегая взгляда, под которым лгать хотелось меньше всего. — Я просто шла мимо, — Гермиона вновь посмотрела на дом, словно ища там подсказку. — А увидела на окне такие красивые цветы, невольно засмотрелась.       Мистер Грейнджер тепло улыбнулся, будто говорил не с незнакомкой, которая подсматривала в окна его дома, а с соседкой или с дальней родственницей, которая редко заезжала в гости. Он сделал еще шаг вперед, но не подходя слишком близко, и пальцем показал на дом, куда совсем недавно смотрела и сама Гермиона.       — Моя жена начала выращивать эти цветы совсем недавно, где-то около двух лет, — в голосе отца слышалась настоящее обожание женщины, про которую он говорил. — Случайно шли мимо цветочного, и она влюбилась в них. Теперь заботится о них, как о ребенке.       У Гермионы в горле встал ком. От всех слов, от голоса отца, от того, что забрав у родителей себя, она заставила полюбить садоводство, которым мама никогда не занималась.       — Они очень, — Гермиона проглотила болезненный ком и сделала шаг в сторону, чтобы уйти. — Красивые, — все же смогла выговорить она и была уже готова попрощаться, как мистер Грейнджер остановил вопросом:       — Пообедаете с нами? — от его предложения Гермиона резко обернулась, а увидев страх в глазах девушки, мужчина попытался оправдать свое поведение: — У нас редко бывают гости, никого не осталось, только мы вдвоем. Прошу, составьте нам компанию, расскажите, чем нынче живет молодежь.       Гермиона застыла и была похожа на снежную статую, такая же холодная и неживая. С щек давно пропал румянец, а из темных глаз — блеск. Она так хотела согласиться, так хотела сказать «да», рассказать про все свои ошибки, но она не могла. Нельзя просто так врываться в жизнь тех, кого лишили воспоминаний, они могут сойти с ума, помешаться и потеряться в действительности. Это не вернет им память, а только лишь заберет рассудок и сделает похожим на Златопуста Локонса.       — Простите, — прошептала Гермиона, удерживая слезы; она не должна была приходить, быть так неосторожна. Ее не должны были заметить. Одна короткая встреча могла лишить ее той надежды, которая теплилась внутри. И даже не потребуется ждать трех лет: если случится помутнение рассудка, не поможет ни одна больница. Ни волшебная, ни обычная. — Мне правда пора. До свидания, — она не смогла сказать «прощайте», боясь, что на самом деле больше не увидится с отцом.       Гермиона развернулась и уже пошла вдоль дороги по узкой улочке, когда ее догнали слова отца, заставившие перестать дышать.       — Если надумаете приобрести эти цветы, они называются «Дже́нтл гермио́н».

***

      — Гермиона!       Джинни махала руками перед лицом подруги, не сразу веря, что та и правда не реагирует на раздражители.       То спать под тиканье часов не может, то не обращает внимания на крики.       — Ты знала, что есть цветы с названием «Дже́нтл гермио́н»?       Вопрос Гермионы заставил младшую из семьи Уизли перестать размахивать руками и пару раз моргнуть.       — Я знаю, что к Слизнорту не положено ходить вот так, — Джинни обвела в воздухе овал, намекая, что нужно переодеться. — Я не прошу тебя наряжаться, но причешись, как минимум.       Когда-то давно… Гермиона не пошла на прием, проигнорировав предложение. Вся та жизнь — она была как в тумане. Все выборы, поступки. Словно она была мертва, находясь в живом теле.       — Ты идешь? — задала она вопрос Джинни, а сама посмотрела в зеркало, понимая, к чему были претензии. Волосы торчали в разные стороны, а веки были слишком припухшими. Весь ее вид полностью отражал внутреннее состояние. Растерянная, печальная.       — Я хотела, но передумала, — Гермиона оглянулась, смотря, как подруга простыми движениями расчесывает идеально прямые волосы, не прикладывая никаких усилий. — Но Гарри пойдет.       Хоть Джинни и не сказала, но каждый понял, что пойдёт он туда, чтобы проследить, дабы не случилось никаких недоразумений, и Гермиона была ему за это благодарна.       — Завтра важный день, — не задумываясь, Гермиона провела рукой по воздуху вдоль лица, стирая своим движением задорные веснушки, распрямляя и осветляя волосы. Хотелось вновь почувствовать отрезвляющий холод в груди. Хотелось вернуть ту уверенность, которая была в кресле министра.       Джинни перестала проводить гребнем по волосам, невольно засмотревшись на волшебство. Как взмах меняет человека до неузнаваемости, разве что лицо — оно все то же. Волосы стали светлее, что почти напоминали снег, а кожа идеальной, стерлись припухлости у глаз, и перед зеркалом стояла другая, по меркам этого времени, новая Гермиона. Жаль, что со старыми шрамами, скрытыми под иллюзией.       Нить дрогнула. Так она вела себя весь день, периодически успокаиваясь, иногда натягиваясь сильнее. Гермиона не знала, что именно происходит с Драко, но была уверена: ему не грозит опасность.       — Завтра после ужина, — Джинни замялась, подбирая слова, — в общем, мы улетаем в Нору.       Гермиона плохо помнила то Рождество. Семейный ужин, высокая ель, наряженная старыми игрушками. Но после войны легкость пропала. Не было веселья, летающих заколдованных Санта Клаусов; каждый совместный вечер был как поминки. Тихий, угрюмый и молчаливый. Слишком мало времени прошло после войны, Гермиона понимала, особенно сейчас, когда для нее прошли годы, а для других лишь месяцы. И каждый праздник был как танец на костях погибших — неправильный, несвоевременный.

***

      — Это… — Драко смотрел на Гермиону, не зная, как продолжить. Как похвалить прекрасное?       Гермиона нашла на задворках чемодана белый брючный костюм. Хоть на званные ужины Слизнорта было принято приходить в платьях, Гермиона решила нарушить эту традицию. Костюм был простой, без изысков, но хорошо сел по фигуре, правда, его пришлось немного подогнать под размер магией — отсутствие нормального питания и постоянная спешка сделали фигуру более угловатой, но даже это придавало ей дерзости. В тусклом освещении взгляд казался почти черным, бездонным, будто если смотреть слишком долго, можно не выбраться никогда.       — Это? — переспросила Гермиона, хоть и сама понимала, что выглядит прекрасно. Иллюзия убрала усталость с лица, подкрасила ресницы тушью, делая их еще более пушистыми. А волосы… они вновь были белоснежные и прямые. Как тогда, много лет вперед. Там эта холодная отстраненность помогала быть сильнее, независимее, скрывая веселые кудри и веснушки от чужих глаз.       Нить замерла; она, как и Драко, словно задумалась, пытаясь подобрать верные слова… Секунды казались слишком медленными.       — Что не так? — Гермиона сложила руки на груди и пыталась найти хоть что-то, к чему можно придраться у Драко. Но все было, как нельзя лучше. Как там, на балконе — белая рубашка, обтягивающая широкие плечи, пара пуговиц была расстегнута. Расстегнуть еще столько же и можно будет любоваться мужским телом. Гермиона словно вернулась туда, не понимая, в какой момент, в какой отрезок времени, Драко так похорошел. Он и был… но сейчас… Сердце от волнения подобралось к самому горлу, а Гермиона все еще ждала ответа.       — Почему белые волосы? Я, безусловно, неотразим, — нахальная улыбка появилась на его губах, но была заигрывающей. — Но тебе идут твои кудряшки.       И разговор казался таким знакомым, словно они уже обсуждали это. Драко на секунду почувствовал ледяной ветер и запах ментола, лишь на мгновение эти воспоминания, которые ему не могли принадлежать, возникли яркой вспышкой голубоватого огня. И он точно почувствовал снег — холодный, мокрый. Все исчезло так же быстро, как и появилось, оставляя в голове лишь дымку.       Гермиона и не думала менять прическу, продолжая прятаться за холодной маской для других. С Драко же этих масок быть не могло. Она немного приподняла плечи, отвечая без слов «не знаю», и оба услышали в тишине безмолвный ответ. Она и правда не знала, но почему-то хотелось, чтобы Драко увидел ее такую, другую.       Слизнорт был не просто удивлен, он уронил бокал медовухи на пол, не обращая внимания на то, как стеклянный фужер разлетелся в стороны. Одно дело читать в Пророке сплетни, а другое — видеть все собственными глазами. Замешательство прошло, однако, быстро:       — Гермиона, — профессор, не стесняясь, подошел к девушке и, взяв ее руку, пожал.       Из-за этого она и не ходила на такие собрания. На шестом курсе Гермиона посещала каждую встречу, чтобы не обидеть и не портить отношения с профессором, но после это стало бесполезной игрой в восхищение. Даже при ее отсутствии на этих вечерах, Слизнорт не стеснялся упомянуть, что Гермиона Грейнджер стала бриллиантом его коллекции.       «Министр магии, выросшая в семье маглов».       «Ученица, которую я воспитал и привил любовь к политике».       Слизнорт не испытывал неловкости, давая интервью — Гермиона читала каждое. Проблема была лишь в том, что политику она не любила, ее больше привлекала справедливость, которой после Второй магической войны почти не осталось. А Министерство не справлялось с восстаниями и кровопролитиями, пытаясь замять каждое.       — Дорогая, — Слизнорт продолжал немного потрясывать руку в воздухе, словно понимал, что перед ним стоит будущий прорыв. — Если бы не знал, что у власти мой старинный друг, Бруствер Кингсли, подумал бы, что Вы из кресла министра, юная леди, — лесть давалась ему легко, но она совсем не трогала Гермиону. Ее она наслушалась вдоволь. Переключив свое внимание на ее кавалера, Слизнорт поджал губы, но не мог быть не гостеприимным с друзьями своих друзей. — Драко, неожиданная встреча. Добро пожаловать в «Клуб Слизней». Как дела у вашей бабушки?       Приветствие звучало как «добро пожаловать отсюда», но все сделали вид, что ничего не произошло. Разговоры стали тише, каждый посчитал необходимым посмотреть и обсудить неожиданное появление двух «врагов». Драко так и не ответил на столь неожиданный вопрос, учитывая, что бабка умерла до его рождения.       — Сливочного пива? — голос ученика, который сегодня был тут вместо официанта, разрезал тишину как удар хлыста. Слизнорт быстро ретировался, не зная, о чем говорить с представителем семьи пожирателей.       — Нет! — в унисон ответили Гермиона и Драко, одинаково наморщив нос. Она — потому что ненавидела даже запах, он — потому что это не огневиски.       И вечер проходил в обычной манере светских бесед школьников. Слизнорт узнавал, как обстоят дела у тех или иных родственников гостей, чтобы в очередной раз «отсеять» ненужное. Вопросов о родителях Гермионы он учтиво не задавал. Грейнджер было откровенно скучно. Неинтересные разговоры, неинтересные люди. Никто из присутствующих не станет звездой, как пророчит им профессор. Даже Гарри — он не возглавит отдел, может позже, но не в ближайшие пару лет, как прогнозирует Слизнорт.       — После суда мы улетим, — прошептал Гарри, стараясь не привлекать внимания.       — Угу, — Гермиона разрезала говядину мельче, не собираясь даже пробовать. — Джинни сказала.       — Уверен, ты не будешь скучать, — Гарри стрельнул взглядом на скучающего Малфоя. — Ты молодец, даже если мы проиграем.       «Веселье» шло полным ходом. Ученики разглядывали старые фотографии прошлых составов и восхищались своим успехом, что им посчастливилось побывать тут. После того, как Невилл перерубил Нагайну, теперь и он стал почетным членом Клуба Слизней. И он казался единственным, кто был рад отвлечься от школьной рутины. Шрамы на его лице от нападения чайника зажили, и он шепнул Гермионе, что утром будет как штык.       Лишь бы не перебрал сливочного пива…       — По десятибалльной шкале уныния, где ноль — это прекрасно и весело, а десять — это драконье дерьмо, вечеринка на всю десятку, — Драко отвел Гермиону в сторону, спасая от обожания профессора и сотен вопросов о том, где она планирует провести стажировку, кто ее уже пригласил на работу и не желает ли она пробоваться в Министерство.       — Девять, — она повертела в руках стеклянный бокал, — морс был вкусный, за это можно сделать скидку на один балл.       Они стояли совсем близко, на виду у всех приглашенных, но в тени личного уединения. Казалось, кроме них нет никого. Ни мира, ни проблем. Лишь искры обоюдной радости, недоступные для других. Не произнося этого вслух, словно передав «сообщение» по нити, Драко взял Гермиону за руку и повел за собой, второй раз за сегодня она подчинялась, не зная причин для недоверия.       Прошлые поступки остались там, где им и было место. В воспоминаниях за прикрытой дверью, а ключик, не думая, они выкинули за борт их маленького корабля.       — Бежим, пока они не стали фотографироваться. Не хочу улыбаться с фотографий в этом кабинете.       Гермиона улыбнулась, быстро переставляя туфли на тонком каблучке, поспевая за Драко.       — Я, боюсь, уже это делаю, на парочке точно, — это не огорчало и не радовало. Ходи она туда или нет, все лавры за успех будет тянуть на себя Слизнорт. Гермиону это не расстраивало, она просто понимала, что это ему необходимо — быть в центре внимания и кипящей жизни.       — Не страшно, — Драко резко остановился, отчего Гермиона в аккурат губами впечаталась в плечо Малфоя. Макияж хоть и был иллюзией, но отпечатки оставлял настоящие. — И это тоже не страшно, — Драко заметил «поцелуй» на ткани. — Хочешь, можем выкрасть твои фото из кабинета?       Гермионе нравился такой Драко. Он светился оптимизмом, не переставал острить и в то же время был собой. С ухмылкой, маской презрения… но не с ней.       Она проигнорировала вопрос. Ей было плевать на снимки, пусть хоть весь кабинет будет пестрить ее кудрявой макушкой.       — Какое место ты любишь больше всего в Хогвартсе?       Вопрос заставил Драко задуматься, Гермиона это чувствовала, но почему-то это казалось важным, будто завтра будет их собственный суд и их приговорят к смерти или помилуют. И этот вечер был особенно волшебным, одновременно и первым, и последним. Если они проиграют? Что случится? Кроме очевидной казни? А если выиграют? Смогут ли они вот так ходить за руку по школе, смогут ли? Дадут ли им остаться собой?       Драко не выдал название, а только лишь кивнул сам себе и потянул Гермиону за собой.       — Пойдем.       И они пошли, ритмичный цокот тонких каблуков, которые спустя несколько минут ходьбы стали неудобными, и ровное шуршание подошв черных ботинок о камень. В момент, когда Гермиона поняла, куда они идут, у нее перехватило дыхание и заболело в груди. Игла — она вернулась, она прокручивалась, напоминая о том, что как бы Гермиона ни старалась двигаться вперед, прошлое тут, оно дышит ей в спину.       Самая высокая башня. Самое высокое место в Хогвартсе. Сюда она приходила прочистить мозги, сюда он приходил напомнить себе, что он не убийца.       Оба чувствовали волнение, сейчас они поднимались вверх, следуя за шаром света, парившим впереди. Они все так же держались за руки, переплетая холодные пальцы; когда до вершины лестницы осталось пару шагов, Драко растворил призванный свет, и они оказались у двери, которая легко поддалась.       — Это одновременно и любимое, и самое ненавистное для меня место, — начал Драко, не смотря на Гермиону, лишь изучая почерневшее небо. — Тут я не смог убить Дамблдора, но и не смог спасти. Тут я понял, что нужно сражаться, но не понимал, что придется потерять в этой битве.       Ледяной ветер дул с такой силой, что царапал кожу, у Драко не было пиджака, чтобы предложить его Гермионе, был лишь он сам, продрогший, как и она. Волосы путались от порывов ветра, но это казалось мелочью по сравнению с важностью момента. Одно и то же место — они делили его на двоих. Все эти годы. Он приходил сюда, чтобы напомнить о том, что он лучше, чем показывает себя другим, он человек, он не монстр. А она приходила сюда, чтобы почувствовать себя песчинкой, крошечной и маленькой. Они столько раз поднимались в свое укромное место, но так и не встретились тут. До тех пор, пока не пришли сюда вместе, рука об руку. Открывая друг перед другом новые стороны себя.       Драко притянул Гермиону к своей груди, пряча от ветра и холода, создавать огонь не хотелось, он и так горел внутри, растекаясь по венам теплом, согревая душу, почти добравшись до сердца. Еще шаг, еще поступок — и он доберется и до него. Шаг. Последний.       Гермиона рассказала и свою историю связанную с этим местом, открыла еще одну дверь в своем прошлом и настоящем.       — До завтра? — Драко выглядел немного потерянным, стоя у портрета Полной дамы. Ни разу, никогда он не провожал никого, не прощался, стоя под дверью или картиной. Но с ней было все не так, с ней ломались устои и правила. Привычки рассыпались в прах. Прощаться не хотелось, хотелось увести ее за собой, хотелось всегда видеть ее любопытный нос, видеть, как хмурятся ее брови, когда она читает, хотелось целовать губы, хотелось рядом ее.       Она… Гермиона… Это имя ласкало его разум, но язык ни разу. Казалось, что если назвать ее по имени, это станет концом прошлого. Одно слово, которое подарит будущее. Новое ли, старое, изведанное или нет — Драко не знал.       Девушка стояла напротив и тоже не хотела прощаться, хотелось продлить день, вечер и ночь. Хотелось провести время с ним, и не только сегодня, а каждую секунду. Жизнь. Могло ли это быть правдой? Можно ли желать того, кому ломала нос, кто задирал все ее детство. Того, кто всегда казался врагом. А может не казался?       — До сегодня, — она не лгала. Стрелка часов перевалила за полночь, но целуя Гермиону перед тем, чтобы уйти как можно быстрее, чтобы не остаться, Драко не знал, что встретит ее раньше, чем планировал. Буквально через несколько минут.