О трудностях обучения русскому произношению

      Когда Альфред только приехал в Россию, ему, по правде говоря, было трудновато.       Проблемы возникли уже в самом начале. На вступительном экзамене.       Все сидят, пишут, морща от напряжения лбы; преподаватели ходят между рядами и следят, чтобы не списывали, не подглядывали. И вдруг Альфред замечает, что какой-то русский абитуриент передает другому записку, видимо, шпаргалку или ответ. Это настолько расстроило и обозлило Джонса, который с таким трудом вырвался из США, выучил язык, добыл денег на переезд, подготовился ко всем возможным вопросам, переругался с отцом, братом и бабушкой, а теперь вот… ни стыда, ни совести у людей! И Альфред сделал то, что обязан был сделать как честный, сознательный гражданин, он… он…       Он, в общем, сдал обоих списывавших.       Потом на него еще долгое время косо смотрели некоторые русские студенты, а один преподаватель даже отвернулся от него при встрече. Альфреду и без того было тяжело в чуждой обстановке, и он совершенно не понимал, что сделал не так. Если бы он сдавал экзамен у себя на родине и начал бы списывать, о нем бы тоже немедленно бы сообщили. Это ведь правильно, и понятно, и… естественно.       — Понымаешь, списывать — всё равно как быть вором! — возмущался Альфред.       — Дурак, — заметил тогда скептически Артур. — Пэрэд тэм как ехать сюда, ты должэн был понять кое-что. Здэс живут иначе, чем там.       И добренький Артур милостиво разъяснил Альфреду, что русские имеют обыкновение всё время против кого-нибудь объединяться в «коллективы», попросту говоря — сбиваться в стаи. Вот, к примеру, двое русских студентов друг друга ненавидят до зубовного скрежета, чуть не придушить готовы, но если оба они попадут на экзамен и одному из них понадобится помощь, другой, скорее всего, поможет.       — И нэ расскажет старшим? — спросил изумленный Альфред.       — Что ешо за «расскажет старшим»?! — рассмеялся Артур. — Они тэпэр как кровные братья, одна сэмья. Ябедничать и доносить нельзя. Потому что оба — студэнты, и им надо быть вмэсте, чтобы одержат вэрх над грозным сопэрником — над прэподавателэм.       — Ха-ха-ха! Какой же он им сопэрник?! — воскликнул Альфред. — Сопэрничают они друг с другом, а наблюдатэли слэдят, чтобы всё было справэдливо!       — Так-то оно так. И нэ так, — заметил Артур. — Наше с тобой «справэдливо» нэ такое, как здэшнее «справэдливо», хотя ты — янки, а я — чистокровный брытанец. Всэму-то тэбя учить надо! Русский — наполовину европэец-индивидуалист, наполовину азиат-коллэктивист. Вот, взгляни-ка на Кику или Вана. Что они, по-твоему, выбэрут: свое счастье или благополучие всэго коллэктива? Скажем, если они работают в какой-нибудь новомодной корпорации. Да они оба убьются ради обшэго успэха. Русский убиваться, может, и не станэт, но между собой и коллэктивом, вероятнее всэго, выбэрэт коллэктив.       — Ну хорошо, — согласился Альфред. — А потом, когда экзамэн коншится, что произойдёт? Прэподаватель навсэгда останэтся их врагом?       — Еслы нэ найдётся рыба покрупнэе, то — да, — важно сказал Артур.       — Это как?       — А вот так. Ты вэдь, навэрное, в курсе, что русские думают о всяких там правылах. Ну хоть бы о правылах дорожного движэния.       — Это я знаю! — обрадовался Альфред. — Что правыла созданы, чтобы их нарушат!       — Имэнно! — подхватил Артур. — Нам с тобой нэ придет в голову нарушать правыла дорожного движэныя. Во-первых, это опасно, а во-вторых, потому что правыла нарушать нэлзя.       — А Гилбэрт? — рассудил Альфред. — Он что, нэ нэмец, а русский?       — Он обыкновэнное хулыганьё! — отмахнулся Артур. — Слушай же! Поймает, значит, полицейский…       — Шериф?       — Ну, шериф… поймает за рулём русского студэнта, который нэдавно экзамэн сдавал, а сэгодня — дорожные правыла нарушил. И что, как ты думаэшь, сдэлает этот русский студэнт?       — Набьёт морду шерифу? — изумился Альфред.       — Нет же! — раздражился Артур. — Этот русский студэнт постарается прэдупрэдить осталных русских, едущих позади, что в таком-то мэсте нарушать правила сэгодня нэлзя, потому что здэсь стоит патруль. И этот русский студэнт будэт бэсконечно счастлив, если поможет своему прэподавателю, которого он ешо вчэра считал врагом, не попасться к шерифу и не получить штраф. Потому что это нэ какой-то прэподаватель, а его прэподаватель. А позади него едут нэ какие-то люди, а такие же водитэли, как он сам. Враг тэпэрь — этот шериф. Понял?       — Брэд ужасный! — засмеялся Джонс.       — А ты, Алфрэд, — наставительно завершил свою речь Артур, — прэдал своих — чужому, такого же студэнта — прэподу. Ты поступил бесчэстно. По мнэнию русских.       — Кажется, уже как будто понымаю, — расстроился Джонс.       Правда, на этом сложности не закончились. Они только начинались.       Отец, и дед, и бабушка, отговаривая Альфреда ехать в Россию, рассказывали, что они там все угрюмые и агрессивные, как дикие звери. Джонс же считал, что это навроде тех же убеждений, будто по Красной площади ходят медведи. Впрочем, сойдя с трапа самолета в «Шерементьево», он тут же убедился в обратном.       Нет, медведей, к счастью, не оказалось. Но ему и вправду никто не хотел улыбаться в ответ на его вежливость и радушие. Преподаватели, конечно, потом объяснили Джонсу, что это у американцев принято улыбаться при любом зрительном контакте — и даже с незнакомцем, а здесь, Альфред, лучше приберегите свою чудесную голливудскую улыбку для одногруппников и друзей.       Ладно, с улыбкой разобрались. Осталось только привыкнуть к хмурости окружающих. А еще привыкнуть к тому, что́ Альфред сперва принимал за агрессию. Русские слишком близко подходили к нему, прямо в лицо лезли, и это при отсутствии улыбки и явном любопытстве (как в зоопарке!) иногда казалось вызовом на бой.       Тут уж на помощь младшему товарищу пришел Гилберт Байльшмидт. Он рассказал Альфреду, что вообще-то у людей разной национальности разные «зоны комфорта», куда не следует соваться чужакам. У американцев, вот, она, эта зона комфорта, огромная, то есть не любят американцы к себе близко собеседника подпускать. У азиатов, китайцев там или монголов, это расстояние — совсем маленькое, они, напротив, вплотную к тебе при разговоре подойдут, так что и спрятаться негде будет. А русские… ну, они ни то, ни сё, как обычно, между Западом и Востоком застряли. От монгола русский отшатнется (потому что слишком близко!), а к американцу сделает лишний шаг (чего это так далеко стоит?).       Закончив же разъяснения, Гилберт вдруг усмехнулся и подмигнул Альфреду:       — Тэпэрь, сосунок, я научу тэбя шугать русских.       Он, правда, научил Джонса такому приему, который Альфред не раз после того использовал, когда нарывался на крикунов, дураков или слишком темпераментных студентов. Нужно только руки — в карманы, рожу посвирепее скорчить и — резко близёхонько подойти к противнику, так чтобы прямо нос к носу. Тот уж точно попятится.       Вообще Гилберт сильно помог Альфреду на первых порах. Теперь же… теперь они были навроде как соперниками. А Гилберт целовал тогда Ивана, и тот не сопротивлялся, это что значит?.. У Вани такая малюсенькая зона комфорта, что он лапать себя и целовать в засос всем позволяет?..       Письмо. Моя княгиня и помещица кукурузных полей… Тюльпан, вербена, лилия и левкой… Поезжайте со мной в Россию…       Альфред вдруг проснулся и обнаружил себя сидящим на полу, заплаканным лицом — в диван. Он был дома, в руках держал — конверт, перчатку и засушенные цветы. Значит, не приснилось. Боже, всё это ему не приснилось! Родные обманули его, отобрали документы, телефон, деньги и заперли здесь. И… и… его мать, Эмили, на самом деле умерла вовсе не из-за рака, она покончила с собой. А это письмо…       Альфред был, конечно, ребячлив и немного наивен, знал это за собой, но даже он понял, что́ значит это письмо. Теперь-то он ясно понимал, что́ значила иррациональная, жестокая ненависть Джеймса ко всем русским и ко всему русскому, что значила враждебность по отношению к Эмили Маргарет и Томаса, что означала та поездка в Россию зимой по тайге, и косые взгляды фермеров-соседей после нее, и перешёптывания в церкви во время службы, и злые слова Мэттью: «Именно, я-то всё знаю. Про нашу любимую мамочку. Рассказать?»       Альфред до сих пор не мог поверить. Нет, он не осуждал мать, не смел осуждать, но… почему он не знал об этом? Почему она покончила с собой? Из-за того мужчины? Лишила себя жизни?! Она, такая красивая, улыбчивая и ласковая, с золотой чёлкой и голубыми глазами, с ямочками на щеках и —       Из-за русского.       Отец, выходит, был прав. Бабушка с дедушкой были правы. Та страна сгубила ее. Альфреду вдруг больно, мучительно больно сдавило грудь, и снова — колючий ком слез и отчаяния подкатил к горлу.       Уже начинало темнеть. За дверью слышались тихие шаги. Маргарет о чем-то шепталась с Томасом, иногда жалобно звала: «Альфред, милый, выходи. Тебе нужно покушать и отдохнуть». Изредка стучался отец, уже не так грозно, и тоже упрашивал:       — Альфред, прекрати вести себя как дитя неразумное! Ты взрослый, здоровенный парень! Рано или поздно пришлось бы обо всем узнать.       Пришлось бы обо всем узнать! Как глупо! Эти бесконечные намёки, эти оскорбления в адрес Эмили! Если бы Альфред хотел узнать, уже давно бы узнал, потому что как раз это-то — измену Эмили мужу — никто не пытался от него скрывать.       Наверное, отец чувствовал что-то похожее на то, что ощущает теперь Альфред из-за Ивана, из-за его поцелуя с Гилбертом. Ведь Джеймс очень любил Эмили; Альфред помнил:       …рождественский каминный жар, запах выпечки, хвойной смолы и горячего шоколада, смех и шорох подарочной бумаги; отец украдкой целует Эмили, надевает на ее шею жемчужное ожерелье и смотрит на жену с любовью и тоской…       Неистовая ненависть вдруг поднялась в душе Альфреда — ненависть против того, кто разрушил его семью. У него были волчьи зубы, и гипнотически-черные глаза, и черные кудри, и белая, как таёжные снега, шея, и пронзительный запах одеколона. Ненависть вдруг уступила место странной му́ке, нытью в сердце; Альфред вспомнил, что у Ивана тоже белая шея, и глаза — чудны́е и чу́дные, и от него тоже всегда сладко и холодно пахнет духами. Если бы Ваня захотел быть с Гилбертом, что сделал бы Альфред? Что сделал отец, когда Эмили полюбила другого? Наверное, Джеймс сказал ей… сказал…       Мысли у Альфреда ужасно путались. Как звали того поэта, которого все ужасно любят в России? «Солнцем» называют еще. Он написал:

Я вас любил так искренно, так нежно, Как дай вам Бог любимой быть другим.

      Так, наверное, сказал Джеймс Эмили. Так скажет и Альфред Ивану.       Но почему же всё-таки мама покончила с собой?       — Альфред! Немедленно отопри дверь! — рявкнул из коридора отец; кажется, он начинал терять терпение.       — Джеймс, — шепнула сыну Маргарет, но шепот ее был взволнованный и громкий, так что Альфред всё расслышал. — Дай-ка я. Ты неправильно с ним говоришь. Бедное дитя совсем запуталось, сбилось с пути, ему нужна забота, а ты лишь делаешь хуже. — Она обратилась к Альфреду. — Мой голубоглазый принц, миленький, ну же, отопри дверь. Я приготовила яблочный пирог и зажарила ягнёнка в малиновом соусе. Это очень вкусно.       — Оставьте меня в покое! — крикнул Альфред.       — Если выйдешь, мы всё обсудим, — протараторила Маргарет. — Мы вернем тебе твои вещи, а если ты будешь хорошо себя вести, то и — телефон. Ну, раз ты станешь ласковым и послушным мальчиком, может быть, отец позволит тебе возвратиться в Россию.       Альфред встрепенулся, утер рукавом слезы и тяжело вздохнул. Надо было возвращаться. У него там остались незаконченные дела. Во-первых, концерт на Новый год, в котором он играл царевича, а во-вторых, Ваня.       Альфред с трудом отодвинул диван: сил у него совсем не осталось от голода, слез и усталости. Открыл дверь. Маргарет, обрадованная, посторонилась.       — Паспорт и телефон, — сказал Альфред, протягивая к ней руку.       Но Джеймс вдруг перехватил юношу за запястье и, пока Альфред не успел опомниться, силком стащил его в кухню.       — Пусти! — закричал Альфред, вырываясь от отца и оседая на пол.       — Сядь за стол и слушай! — зарычал Джеймс. — Я только что разговаривал с твоим русским учителем.       Альфред от неожиданности покорно уселся на стул, на который его толкнул отец. Пока Маргарет торопливо и радостно выкладывала кусочек ягнятины и теплого яблочного пирога на тарелку для внука, Джеймс рассказал, как на телефон Альфреда позвонил некий Иван Брагинский и начал что-то болтать на русском языке, а потом…       — Кто вы такой? — спросил Джеймс.       — А? Я его п-преподаватель. Из университета… А м-можно Альфреда?.. Я хочу поговорить с ним…       — Альфред сейчас не может говорить. К сожалению, учиться он больше не будет.       — Вот как? П-почему?.. Он очень способный… К-как же так?       — Он сделал много глупостей. А главное — собирался жениться без ведома родных… Вы знали об этом?       — Жениться?! Ха-ха! Вы что?! Это просто невозможно!       — Почему «невозможно»? — изумился Джеймс.       — В России это запрещено. И знаете, порицаемо общественным мнением. У нас не такие свободные нравы, как у вас. Понимаете?       «Что это значит? — подумал Джеймс. — Женитьба американца на русской — порицаемо обществом?»       — Разве у Альфреда нет невесты? — спросил он.       — Невесты?! Нет, что вы! Какая невеста?! Ха-ха! Он, наверное, вам что-то не то рассказал. Просто друг! «Навеста» — это даже смешно! Что он там себе напридумывал? За кого он меня принимает?       У Джеймса даже от сердца отлегло.       — Что ж, очень рад, — сказал он. — Но Альфред всё-таки учиться не будет. У нас нет на это средств. Нет даже денег, чтобы купить ему обратный билет. Всего вам хорошего.       — А?..       Джеймс бросил трубку.       Альфред ошарашенно поднял голову от нетронутого куска яблочного пирога, который поставила перед ним бабушка:       — Нет средств?..       — Бабуль, а мне можно пирог? — спросил Мэттью, заглядывая в кухню.       — Возьми сам, Мэтти, — отозвалась бабушка и заботливо погладила по голове Альфреда, в ужасе глядевшего на отца.       — Ты солгал насчет русской невесты, — задумчиво рассуждал Джеймс. — Наверное, хотел меня побесить. Не вышел еще из подросткового возраста? Впрочем, сам виноват, что всё так сложилось. Мне же легче.       — Почему «нет средств»? — пролепетал Альфред побелевшими губами.       Мэттью уселся с тарелкой за стол и подпер кулаком щеку, исподлобья посматривая на брата.       — Альфред, не делай такое лицо! — перепугалась Маргарет. — Дело в том, что из-за очень жаркого лета и ранних заморозков ферма понесла большие убытки.       — Но вы же с дедушкой оплачивали мою учебу! — возразил Альфред; отчаяние постепенно заволакивало ему душу и рассудок.       — Эти сбережения лучше оставить для нашего семейного дела, — настойчиво заметила Маргарет. — Верно, Томас?       Томас втянул голову в плечи и виновато поглядел на внука.       — Верно, Томас? — с расстановкой повторила бабушка.       — Верно, Маргарет.       — А Мэттью?! — вскричал Альфред. — Он тоже не будет больше учиться в Канаде?       — Альфред, успокойся… — Джеймс поморщился от криков сына.       Мэттью усмехнулся и откусил от яблочного пирога; пирог уже остывал. Альфреда трясло, как в ознобе. Тикали часы; где-то вдалеке, среди бескрайних равнин, протяжно завыл свисток поезда.       — Нет, Мэттью продолжит учиться, — сказала Маргарет, поглаживая дрожащего внука по плечу. — Всё-таки учеба в Канаде — это куда как перспективнее, чем… твоя.       — Но я смогу сам себе заработать на жизнь! — всё еще сопротивлялся Альфред. — Я могу, если вернусь, оплатить свою учебу…       — Не можешь, — грубо отрезал Джеймс, — мы заплатили лишь за год твоего обучения. Еще три. Но денег я тебе не дам. Ты останешься на ферме и будешь заниматься нашим, семейным делом.       — Ты хочешь, чтобы я сгнил в этой дыре?! — завопил Альфред; слезы снова брызнули у него из глаз. Маргарет сжала его плечи и крепко держала, чтобы он не кинулся на отца.       — Как ты смеешь?! — сквозь зубы прошипел Джеймс. — Эта ферма стои́т здесь со времен революции. Твой прапрадед купил её, твой прадед души в ней не чаял, твой дед… отец, скажи же ему что-нибудь!       Томас вздрогнул и пробормотал:       — Альфред, слушайся старших.       — Да, Альфре-е-ед, наш голубоглазый принц, — издевательски улыбаясь, протянул Мэттью, — вспоминай, как кормить свиней и доить коров.       — Я так старался… я хорошо учился… меня всегда хвалили… — Альфред всхлипнул.       — Это не имеет значения, — сказал Джеймс. — Завтра придет Якоб, поедете с ним на станцию, заберете строительные материалы, доски и прочее — для нового амбара. Пришло время взяться за ум.       Альфред вдруг вскочил со стула, сжимая голову обеими руками, оттолкнул бабушку и выбежал на террасу. Оттуда — в заснеженное кукурузное поле, золотившееся в светлых сумерках. Небо было белым, хотя уже надвигалась ночь. Альфред бежал, не чуя под собой земли, и морозный воздух разрывал ему изнутри легкие, и слезы выстыли на щеках, но ему было всё равно.       Наконец, Джонс споткнулся и упал грудью на снег, оцарапавшись о камни и острые кукурузные листья. Сзади скрипел снег — кто-то догонял его. Опять — свисток поезда, зазвонили на далекой колокольне.       Как же он ненавидел эту проклятую кукурузу!