О трудностях обучения русскому произношению

      «Если я языками человеческими говорю и ангельскими, но любви не имею, — сделался я медью звучащею и кимвалом звенящим. И если я имею пророчество и постигаю все тайны и всё знание, и если имею всю веру так, чтобы и горы переставлять, но любви не имею, — я ничто…»* — так говорил в своей проповеди, среди лучей тихого зимнего солнца, священник, но Альфред, сидя на скамье рядом с Мэттью и уронив голову на грудь, не слушал. Душа его была далеко от этой церкви, уже поветшалой, но всё такой же чистенькой, белой, как напудренная, кудрявая по-ягнячьи старушка, от которой пахнет розмарином и оладьями. И так же холодно, не католически мрачным буйством калейдоскопа, но хрустальной тишиной, оттенков зимнего заката: светло-розовым, желтым, сиреневым и голубым, — светились витражи в окнах. И этот голубой цвет — как его глаза, бледно-розовый — губы, и под глазами — чуть тронуто фиолетовым мельчайших вен. И белая, белая, светящаяся, как зимнее солнце, кожа.       Страшное бесчувствие охватило Альфреда после вчерашней ночи среди заснеженного кукурузного поля. Теперь он не прекословил, шел, куда вела его бабушка Маргарет, только не поздоровался у входа в церковь с троюродным братом отца и его молоденькой женой. Равнодушен остался и к идиотским шуткам Якоба — приятеля дедушки Томаса, тоже фермера, который, кажется, кроме фермы-то, коров, лошадей, коз и свиней, да еще, пожалуй, новостей от BBC, не видал другой жизни, — идиотских шуток, навроде: «Как там, Альфред, не покусали тебя медведи?» И на расспросы его лишь качал головой: «А правда, что все русские каждое лето ездят на dacha? Я читал недавно статью: Москва пустеет, как будто от мора, потому что все едут на dacha. Только ты мне объясни, что за феномен такой?» Жена Якоба, дама необъятная, похожая на этих русских деревянных кукол… да, матрёшек, которых просила ему привезти одноклассница оттуда, — жена Якоба, Оливия, тоже заметила: «Альфред, как хорошо, что ты бросил все эти глупые затеи и вернулся домой! Мы все за тебя молились, очень уж страшно. Правда, ну, хочется тебе острых ощущений, съезди на Ближний Восток, там хотя бы не замерзнешь».       А здесь было куда холоднее, чем там. Здесь Альфред совсем не мог отогреться, изнутри его постоянно колотило мелкой ознобной дрожью.       «И если я раздам всё имение мое, и если предам тело мое на сожжение, но любви не имею, — нет мне никакой пользы…» — говорил священник. Это он — что-то об апостоле Павле, о любви и милосердии, сухонький, лысый, с квадратным подбородком, но в черных глазах — поистине апостольский огонь.       Сзади кто-то перешепнулся. Коротко, но Альфреда вдруг резануло по сердцу: «Это тот Джонс, у которого мама?..» — «Да, да, покончила с собой». И прошипело — змеей проползло по сухой траве, дыханием снегов на равнинах, ветров в полынных степях — прошептало: «A Russian man».**       Альфред попытался вскочить со скамьи, но с одной стороны его схватил Мэттью, с другой — вцепилась в руку Маргарет, горячим шепотом — ему: «Сядь! Не позорь нас!» Альфреда трясло. Да, вот оно. То, чего он раньше не замечал, вернее, пытался не замечать, но что всегда преследовало и его, и его семью. Измена Эмили. Его мать, выходит, была предательницей, изменщицей, «падшей женщиной». И эти косые взгляды, и эти усмешки, бешенство Джеймса, Маргарет, которая об Эмили говорила: «Эта, та, ну, твоя эта… мать».       Потом Альфред был на её могиле. Вместе с ним перед латински строгим, белым крестом стоял и дедушка. Остальные отправились домой, к теплому камину, завтракать. Дедушка Томас отчаянно мерз, кашлял сухо и надрывно, точно от табака, пытался согреться, на груди стягивая края кожаной куртки, подбитой кроличьим мехом.       — Альфред, может, пойдем уже? — наконец робко окликнул Томас. — Что сердце растравлять понапрасну? А ты очень бледен: всю ночь не спал.       — Оставь меня.       Томас не мог оставить: Маргарет приказала, чтобы он глядел в оба глаза за внуком.       — Зачем убиваться? — снова заговорил старик, подошел, положил руку Альфреду на плечо. — Эмили не вернешь…       — Не по ней, ты сам понимаешь, — Альфред вскинул глаза. — Мне не ее жаль теперь, а всей моей прошлой жизни.       — Тебе лучше тут.       — Нет, не лучше, — упрямо возразил Альфред.       — У нашей фермы и вправду большие проблемы. Джеймс и Маргарет тебе не врали. Мы не потянем и твое, и Мэттью обучение. Нужно выбирать.       — И выбор, как я понимаю, не в мою пользу?       — На ферме тоже хорошо. Тебе будет хорошо. Со временем.       — Ей стало хорошо оттого, что она вернулась сюда?       Томас вздохнул клубами пара и ответил:       — О, мальчик мой. Всё куда сложнее. Куда сложнее…       — Мне не понять? — горько усмехнулся Альфред.       Томас долго, по-стариковски мудро и ласково, как он вообще редко смотрел из-за стесненности волевой Маргарет, поглядел на Альфреда.       — Я знаю: вы ее все ненавидите, — продолжал Альфред. — Я знаю теперь, почему отец против моего увлечения русским языком. Я. всё. знаю.       — Эмили плохо поступила, — осторожно произнес Томас. — Ведь Джеймс её очень любил.       Альфреду сделалось больно. К горлу остро подкатило слезами. Он отвернулся к заснеженной могиле, к белому, как соль, кресту.       — Но я не ненавижу её, — продолжал Томас. — Мне было жаль Эмми. Она увядала на глазах, бедняжка, и так мучилась, так тянуло её куда-то…       — А отец запер её, как меня, и всё отобрал?! — В Альфреде вдруг вскипела обида на отца.       — Нет, всё было сложнее. Ей просто некуда было идти. У того мужчины была семья. — Томас внезапно замолчал, украдкой взглянул на внука. Но Альфред теперь бы не отпустил его без объяснений, ни за что: хватит с него этих недомолвок. Он должен был знать.       — А кто был тот человек? — спросил Альфред. — С которым, ну, мама…       Сердце в нем как-то вздрогнуло. Не по себе сделалось, что вот он сейчас услышит и что услышит. Не по себе было, что вслух говорит так об Эмили.       Томас опять пристально глянул на внука. Не мог понять, откуда узнал и как много знает.       — С которым мама что?..       — Убежала в Россию от отца.       — Это Мэттью тебе разболтал?       Альфред промолчал. Томас горько и печально улыбнулся. Поглядел на серое небо, с которого падал редкий снег.       — Поганец, однако, — сказал Томас, — твой братец. — Он перевел взгляд на крест, собрался с мыслями и проговорил: — Я видел того человека только один раз. Он… заходил в наш дом.       — Что он у нас-то забыл? — нахмурился Альфред.       — Эмили ведь по образованию переводчиком была. И по-французски, и по-немецки, и по-испански шпарила; русский начала учить. А у нас в то время за долги хотели отобрать ферму. Тяжело было. Эмили и уехала в город — работать. Устроилась в посольстве. Там и познакомилась с тем человеком. Тогда много всяких русских послов было. Отношения наладились.       Задуло промозглым ветром. Мело снегом по могиле.       — И знаешь, Альфред, — говорил Томас, — я совсем не удивлен, что у твоей матери «снесло крышу». Я никогда не видел в мужчине такой красоты, удивительной красоты. Кожа — совершенно белая, а глаза — черные, ресницы — тоже черные и густые. Как у тех грузинок с фотографий, помнишь, я тебе в журнале о путешествиях показывал в детстве? И ещё — высокий, широкоплечий, голову нес, как аристократ; мы с Джеймсом на его фоне — так, дрянь, а не люди. — Томас наклонился, взял с могилы в ладонь снегу, помял. Снег таял в его ладони. Наверное, обжигал. У Альфреда на холоде свело все пальцы.       — А как он улыбался, как говорил! — вспоминал Томас. — Я тогда не всё понимал, что он говорит, английский он беспощадно коверкал, но мне и тогда ясно было: это человек большого ума. Правда, не нашего полета птица.       — В каком смысле? — удивился Альфред.       — Богат, как Ротшильд, ну, всё же, может, не так богат, но при деньгах точно — и не малых деньгах.       — Откуда ты знаешь?       Томас обернул к внуку голубые, печальные глаза.       — Только сильно не болтай об этом, — сказал он Альфреду. — Тот человек приезжал к нам на ферму, Эмили его уговорила, я с ним общался, чтобы он, скажем, вложил в наше предприятие свои деньги…       — Он заплатил долги фермы?!       Томас улыбнулся морщинами на глазах.       — Да, заплатил. Джеймс и Маргарет — не в курсе. Они ведь гордые, это у них по той линии — семейная гордость. А я, знаешь, ферму только хотел отцовскую спасти.       — А что он попросил взамен?       — Ничего.       — «Ничего»?! Как это может быть?!       — Хотел, наверное, произвести впечатление на твою мать. Деньгами он швырялся, попросту говоря. Они его не интересовали. Он вообще был… сложно сказать, сумасшедший — не сумасшедший, но как будто не с другого континента, а из другого мира. То мрачный, то смеется, то чуть не плачет и руки, как в истерике, заламывает. Нервный и… красивый. Да, по таким женщины сходят с ума. — Томас рассмеялся. — Я не знаю, каково это, когда женщины сходят по тебе с ума. Наверное, и сам делаешься немножко безумным от такого количества любви. Не представляю! Ты у нас только в семье и Мэттью хорошо уродились, как сладкие яблоки у Якоба в саду.       — А что случилось потом? — спросил Альфред.       — Потом он писал ей, звонил, звал с собой туда. Эмили схватила тебя, собрала вещи и одним зимним утром — исчезла… Только сквозняком задувало: о́кна она не закрыла.       Альфреду странно было слушать деда, даже дико как-то. Томас точно не осуждал Эмили, не гневался на нее, как не осуждают совсем маленьких детей и не гневаются на пожар или ураган. И когда он говорил о том человеке, в его голосе не звучало ни раздражения, ни ненависти, словно того человека, раз увидев, нельзя было не полюбить.       — Но почему мама вернулась в Америку? Дедушка, почему?       — У того русского была семья.       — Разве он не мог бросить её, как бросила Эмили?       — Не мог, видно. Этого уж я всего не знаю. Джеймс полетел за Эмили в Россию, там где-то её отыскал на полпути в Сибирь. С поезда почти силком стащил. И вот, вы с ней вернулись. — Томас бросил комок снега, встряхнул от воды морщинистую, но жилистую руку.       — И потом мама, — заговорил Альфред, теперь уже всё понимая, — как Анна Каренина?       Томас удивленно посмотрел на Альфреда.       — Нет, под поезд она не бросалась, — вдруг слабо рассмеялся старик. — Но, выходит, что и вправду — как Анна Каренина. Ты, наверное, по-русски читал эту книгу?       — Да, по-русски, — обледеневшими губами проговорил Альфред.       — Я Leo Tolstoy уважаю, — с важностью заметил Томас. — Очень уважаю. Мне «Война и мир» нравится.       — А мне больше — «Воскресение», — говорил Иван во время той их первой прогулки возле Новодевичьего монастыря. — «Анну Каренину» мне тяжело читать. Из-за такого конца.       — Толстой осуждал Анну Каренину. — Альфреду хотелось похвастаться своими знаниями в русской литературе. — Вообще-то это закономерный для нее… конец. Она почти заставила Каренина на себе жениться, ребенок у нее, а она… Это плохо. Я тоже ее осуждаю.       Иван улыбался. Сквозь солнце. Сквозь странную душевную боль, которая читалась в его глазах.       — Еще хуже — ханжество, Альфред, — отвечал он. — Не нам судить. Потому — и эпиграф: «Мне отмщение, и Аз воздам». Бог воздаст ей, если осудит её. А если нет — она будет прощена.       — Но Толстой написал роман, чтобы показать, как это плохо. Верно? Супружеская измена.       Иван рассмеялся:       — Альфред, стоит ли быть Толстым, чтобы писать роман о том, как плохо изменять супругу!       — Не понимаю.       — Я говорю: может, и осуждал, но всё то лицемерие, та ложь, которыми была окружена Анна, в сто крат хуже, так что её измена — как будто не самое страшное, потому что это искренние порывы чувств. Это настоящая любовь. — И смотрел, приподняв подбородок, со взглядом, полным тихого восторга, на крепостные стены Новодевичьего монастыря, на золотые купола церквей. — Мы с одним моим учеником-китайцем однажды читали рассказ. Там, кажется, какой-то интеллигент привел необразованную девушку, почти крестьянку, в театр, на постановку «Карениной». И та девушка так же, как ты, осуждала ужасно Анну за измену. Но в конце, видно, сломались какие-то декорации, какой-то механизм, и поезд, под который должна была броситься героиня, не поехал. И публика кричала в гневе: «Где поезд?! Где поезд?!» Им хотелось увидеть поскорее, как Каренина кинется на рельсы. Но та необразованная, глупая девушка вдруг разрыдалась и сказала: «Как хорошо, что поезд не поехал. Анна спасена».       — Дедушка! Альфред! — крикнули им со стороны церкви. Махал рукой Мэттью.       — Идем домой, — предложил Томас. — Только о нашем разговоре — ни слова никому, понял?       Альфред кивнул. Чувствуя, что душа его — в полном разладе от услышанного, поплелся, скрипя по снегу, след в след, за Томасом.

***

      Сперва Альфред думал, что сможет смириться. Что так и вправду лучше. Что Эмили сама виновата. Что это правильно. Что она заслужила такой конец. Что она предала отца, предала его, Альфреда. Что она полюбила другого — и это, как говорил священник на проповеди, «грех против Господа нашего». И вспоминался отчего-то снова и снова Новодевичий монастырь с его золотыми и серебряными куполами, и вспоминался Иван, до остроты отчетливо, как они сидели на лавке, как солнце сверкало на синем небе, запах его парфюма, его слова: Арина Родионовна — няня Пушкина — твердили им на всех уроках по русскому языку. Ивана тоже воспитывала няня. Как странно…       А ведь они готовили спектакль по «Царю Салтану», и он, Альфред, играл там главную роль. Он столько раз репетировал, учил стихи… И всё? Он больше никогда не увидит Ивана? Никогда, никогда, никогда?!       Нет.       Так не должно быть.       Он не хотел закончить, как Эмили.       В этой клетке.       В этой тюрьме.       После завтрака, когда внизу включили телевизор и радио, а отец с Мэттью ушли проведать беременную корову, Альфред проскрипел ступеньками наверх. Голова у него была горяча. «Наверное, он спрятал мои документы и телефон у себя. Не мог же он их выкинуть в самом деле!» — судорожно думал Альфред, заглядывая в кабинет отца, который служил для Джеймса и спальней. Альфред принялся выдвигать ящики стола, руки у него мелко тряслись, в ушах зашумело от страха. «Нет, нигде нет… Куда же он мог их сунуть?» На подозрительные звуки, видно, среагировала бабушка.       — Альфред! — позвала она с кухни. — Ты где там? Пойдем поедим пирог с вишней!       Альфред уже шарил по книжным полкам. Скорее, скорее! Потом упал на колени, сунул руку под кровать. Бинго! Он нащупал свой рюкзак. Однако в этот момент внизу, в прихожей, затопали сапогами от снега. Маргарет что-то крикнула. Топот раздался на лестнице. Альфред выдернул свой рюкзак из-под кровати. Паспорт, виза, телефон… всё — на месте! Правда, телефон оказался разряжен.       И тут его грубо дернули от кровати за ворот рубашки, как щенка — за шкирку.       — Нет! Это мое! Мое! — закричал в ужасе Альфред, когда почувствовал, что его пальцы пытаются разжать.       Он ведь совсем не ожидал такого. Что Джеймс вдруг кулаком огреет его по лицу, потом ещё раз, и ещё. Альфред сам выронил телефон. Джеймс отобрал рюкзак. Мэттью, смеясь, кричал:       — Наш голубоглазый принц, как вор, залез в чужую комнату и шарится по чужим вещам!       — Пошел отсюда, сученыш! — рявкнул Джеймс.       Альфред вскочил и выбежал из комнаты. Едва не упал — вниз — с лестницы. На улицу. Опять — без верхней одежды — на мороз. Его трясло. Слёзы катились по щекам. Он уже не видел никакого выхода, и всё только шёл, шёл вдоль полей кукурузы. Вдали гудел поезд, быстро бежали по рельсам составы.       А можно пойти вдоль этой дороги. Так думалось ему. Дико. Безумно. Волнующе и прекрасно. Грезилось ему сквозь слёзы, морозный ветер и снег. Потом пересечь несколько штатов. Автостопом. Как-нибудь перебьется. Будет попрошайничать. Ведь если бы он и отобрал свой телефон, денег на счету у него — ни доллара, ни рубля. Наличные — в сейфе отца. К семейным счетам в банке, где кое-что хранилось, доступ имели только Джеймс и Маргарет. Даже дедушка не мог ему помочь, единственный человек, который понимал, жалел его и Эмили. А может, он пристроится грузчиком или другим чернорабочим? Что угодно. Там и на самолет хватит.       Ну, а дальше? На учебу-то не хватит. Найти бы в Москве подработку. А жилье? Раз он больше не студент, не станет комнаты в общежитии. Что ему делать?       Что делать? Только это пульсировало в мозгу, в воспаленном сознании.       У него нет денег, чтобы доехать. Нет документов, чтобы учиться и жить. Ничего нет. Ничего. Ничего.       Альфред и не заметил, как ушел далеко-далеко от дома. И шёл быстро, через кукурузное поле, — к железной дороге. По этим рельсам, ему в отчаянии казалось, даже по воде, через океан, он сможет добраться до другого континента, до того мира, где жил Иван.       Сзади заскрипели по снегу шаги. Нет, в этот раз не поймают. Альфред бросился бежать. Но ноги почти не слушались, увязали в сугробах, точно в весенней грязи русских распутиц. За ним бежали, по-видимому, двое. Краем глаза он сначала приметил Мэттью. Потом сзади, между лопаток, саданули жестоко. Отец. Альфред упал. Его опять схватили за ворот. За руки.       — Ты что собирался сделать, а?! — крикнул Джеймс. — Карениных сначала обсуждаешь с дедом, а потом сам решил — туда?!       «Что за бред…» — в немом отчаянии подумал Альфред, уткнувшись лицом в снег. Его опять дернули вверх, чтобы поднялся, за запястья, как кандалами, сжав. Помогал теперь и Мэттью. Вместе они почти силком довели Альфреда до дома.       А там Джеймс не придумал ничего лучше, чем наказать — за попытку к бегству и сопротивление, вероятно. Он втолкнул Альфреда в кладовую. Альфред попытался цепляться за дверной косяк, за что опять получил по лицу, потом Джеймс чуть не прищемил ему пальцы дверью. Мэттью старательно, оскалившись, пинал брата из-за спины отца.       Бабушка с дедушкой хранили молчание на кухне, хотя Альфред звал:       — Да пустите!!! Ба, деда! Скажите ему, чтобы он не бил меня, я не хочу! Пустите меня!!!       Наконец дверь захлопнулась, щелкнул замок. Альфред отпрянул, грохнулся на пол, рыдая, как ребенок, сжав голову руками. Навсегда. Значит, навсегда он — здесь.       В этой тюрьме.       Где умерла его мать.       Где он теперь всю жизнь будет рабом.       Всю жизнь слушать шепот за Литургией.       Насмешки про медведей, дачу и водку.       И вспоминать, как он был счастлив там.       С Иваном.       «А мою роль царя Салтана отдадут Гилберту!» — подумал Альфред и опять горько разрыдался.       На стене висело темное деревянное Распятие, похожее на то, которое имелось в их с Мэттью спальне. И Альфред, в изнеможении, когда ни плакать, ни выдумывать план побега уже нет сил, сложил руки ладонями и прошептал: «Боже, если Ты есть, пожалуйста, сделай так, чтобы всё это кончилось! Я так хочу обратно! Я так хочу… мне ведь эту роль дали, а не Гилберту!» Всхлипнул, утер подбородок рукавом. Щеки щипало и стягивало от высыхающих слёз. Он пристроился спиной к каким-то коробкам со старыми вещами, ещё раз швыркнул носом и — в бессилии задремал.       Альфреду показалось, что его разбудили среди ночи. Когда щелкнул замок и дедушка просунулся к нему в кладовую, он вскинул голову — в надежде, что его пришли спасти. Но Томас только сказал:       — Выходи. Съездим на станцию за досками для амбара. Якоб ждет. Уже три часа дня.       Томас спрятал глаза от внука. Стыдно, что ли, ему?.. Альфред с трудом поднялся. Голова кружилась. Колотило ознобом. Где-то возле скулы и под глазом всё болело. Альфред пощупал: да, и распухло синяком.       — Пап, следи там за ним, чтобы без выходок! — крикнул с кухни Джеймс.       Томас вздрогнул.       — Ах, Боже, Боже!.. — прошептала Маргарет. — До́жили!       Дедушка вел себя как-то странно. Как и в тот день, когда увозил Альфреда со станции домой, скрывая обман, что бабушка вовсе не больна. Теперь он тоже… точно прятал что-то. Сердце у Альфреда забилось часто.       Когда они шли к машине, Томас сказал — робко и оглядываясь:       — Садись, скорее. Пока твой отец не увидел, что документов и телефона нет.       Альфред чуть не вскрикнул от радости, распахнул дверцу автомобиля, заскочил на переднее сиденье. Томас дрожащей рукой повернул ключ зажигания. Пока они ехали, говорил:       — Я купил билет. Электронный. Кое-как разобрался. Сразу до аэропорта на это время не оказалось, так что придётся сделать пересадку.       — Откуда ты взял деньги? — изумился Альфред. — У меня их не было.       Томас побагровел.       — Я занял. Кое у кого.       — У Якоба?       — Какое там! Ты же знаешь: он сразу Маргарет доложит. Но ты ни о чем не беспокойся, главное, доедешь до аэропорта, а там — позвони мне. Сними комнату, если самолета не будет. Денег тебе на всё хватит. И хватит первое время на жизнь и учебу в Москве.       — Ты уверен?! — воскликнул Альфред. — Сколько же ты занял?! Ты сможешь вернуть?       Томас бледно улыбнулся:       — Ты не тревожься, дружище. Главное — поезжай. Не хочу я видеть, как ты будешь чахнуть здесь. Как она.       На перроне они крепко обнялись. Альфреда почти подбрасывало от счастья. Точно крылья у него отросли, на месте стоять не мог, чуть ли не подпрыгивал, так что от прежней апатии и усталости и следа не осталось.       — Тебе за это достанется, да? — спросил Альфред, улыбаясь.       — Ерунда. — Томас потрепал его по золотистой макушке. — Что они мне, старику, сделают? Ну, иди!       Однако, уже сидя в купе, под мерный гул колес о рельсы, Альфред задумался. До этого задумываться времени как-то особо не было. Хотелось только сбежать поскорее — лишь бы отец не заметил пропажи и не перехватил на полпути. Но теперь… Альфред ощупал в кармане документы, даже ключи дедушка ему вернул, телефон… Он был заряжен и включен. Альфред поглядел на последние «входящие» и весь похолодел.       В одном из сообщений значилось: «Перевод на ваш счет…». Что?! Банки Италии и Швейцарии?! И такая сумма, каких Альфред в жизни не видывал, столько нулей! А отправитель…       Иван Брагинский.