varié

Он знает, что это неправильно. Неправильно, до разбитых колен, до воя до звёзд, сломанных ребер под напором барабанной сердечной дроби. Знает, что это грязно, отвратительно и нечестно, но ставит бутылку вина на стол, до боли впиваясь ногтями в ладонь, сжимая тонкое стеклянное горло. Она знает, что это неправильно. Неправильно, до изломанных пальцев, до надрывного крика в самой чаще, до перебитого дыхания в сжатом горле. Знает, что это грязно, отвратительно и нечестно, но ставит два стакана на стол, слишком сильно ударяя дном о поверхность. Они оба знают, что перебрасываемая, как мяч, между ними ложь, слишком сладкая и настолько же грязная, забивает легкие обоим. Забивает так сильно, что теряя возможность дышать, они предпочтут вдвоем, рука об руку, захлебнуться землей, зная, что ни один из них не сможет выжить без другого. Он думает: — Я её даже не люблю. Она думает: — Я его даже не люблю. Но они оба, соударяясь стаканами через стол, одним глотком, захлёбываясь в горечи вина, пьют в полной тишине. Пьют, пока две бутылки вина не опустеют, и красные подтеки, похожие на размазанную из разбитых костяшек кровь, не подсохнут на лакированном столе. И тогда она, первая сегодня, наклоняясь через стол, одними губами произносит: — Я скучала, Кэйа. Наклоняясь к ней в ответ, он накручивает на ладонь волосы, так отдающие цветом вина, но пропахшие дымом сигарет и туманным цветком. Чувствуя на губах вкус вишни, лепестков сакуры, оставляя снежинки, он говорит: — Ты снова врёшь, Розария. А она улыбается. Так натянуто-счастливо, словно рада, что он распознал её вранье с полувздоха. И тогда она ловит снежинки с его губ, оставляя крошки льда, треснутого от одиночества и настороженности, изломанного от усталости и разбитого на самые мелкие кусочки. Оставляет красный, размытый след губ на уголке чужих, вдыхая аромат мяты со смуглой кожи, и говорит: — Ты отвратителен. А он улыбается так лукаво и сладко, что сводит зубы. Сильнее наматывая ломкие и сухие волосы, дёргает на себя, от чего она шипит от боли, от тянущего чувства пустоты где-то в грудине, под ребрами. Оставляя холодный поцелуй на скуле, наклоняясь к самому уху, щекоча холодным дыханием, он произносит: — Ты такая жалкая. Они знают, что это омерзительно, но не могут остановиться. В попытках заполнить разрывающую и ломающую изнутри пустоту, готовы поглотить друг друга со всей грязью, болью и самыми тёмными, страшными мыслями. Тогда они оставляют формальности и переходят на пропахшую отчужденностью, виной и вьюгой, постель. Смазанные поцелуи, переходящие в сильные, до грубой ругани, укусы, до краснеющих следов, в попытках сожрать, присвоить себе, оставить напоминание. Оставаясь без одежды, резко контрастируя мертвенно–бледной кожей на фоне далёких руин прошлого, она говорит: — Кэйа. До боли сжимая запястья, изламывая, отдавая грязную, неправильную и нечестную любовь, в попытке забыть, вычеркнуть, заморозить все чувства, он произносит: — Розария. Они остаются на смятых простынях, пока она закуривает сигарету, чтобы захлебнуться, задушить тянущее чувство вины в легких, роняя пепел на испорченную жизнью грудь. Он забирает недокуренную сигарету из тонких, готовых впиться до крови, вырвать бьющийся механизм из надломанной грудной клетки, пальцев, чувствуя остатки вишни на зажеванном фильтре, и вдыхая удушающий, полный горечи и омерзения ко всему сущему, дым. Она поворачивается к нему спиной, пока он, с полной отчужденностью и нескрываемой пустотой в разрываемых Бездной звёзд, роняет остатки пепла на пол. — Ты такой жалкий, Кэйа, — говорит она, стискивая до скрипа челюсти, в попытках подавить волну холодного, морозящего до самых позвонков, плача. — Ты омерзительна, Розария, — отвечает он, сжимая зубы до звона в ушах, в попытках задавить волну разрывающего истерического смеха.