varié

И она улыбнулась. Впервые за очень долгое время Розария кому-то искренне, с неподдельной и нескрываемой добротой, улыбнулась. Эта неровная полу–ухмылка, с чуть опущенными уголками губ, была обращена в сторону миниатюрной, полной солнечного света и тепла пасторше собора святого Барбатоса. Большие синие, как самое тяжёлое, высокое небо, глаза, с трепетом и с полной нежностью со всепрощением, смотрели прямо в самое нутро стальных, полных холодной вьюги, зрачков. — Ты снова куришь. Мелодичный, похожий на слабый перезвон лесных колокольчиков, голос, так будоражущий сознание и острый осколок льда за ребрами, с налетом упрека ворвался в завывающую в ушах метель. — Ты могла не уходить так далеко, чтобы покурить. — Ты замерзнешь. Сигаретный дым, опустившийся неподъемным камнем к ногам Барбары, медленно растворился от соприкосновения с чем-то светлым, правильным, божьим. Тёплая, с идеальными по длине пальцами, ладонь с аккуратными и ухоженными ногтями, с мимолетным касанием перехватила на половину выкуренную сигарету. И пасторша, так смешно морща нос и хмуря тонкие светлые брови, с упреком смотрела на монахиню. — Ты идеальна, — хочется сказать Розарии, глядя сверху-вниз на маленькую пасторшу. — Ты прекрасна, — хочется прокричать Розарии, пока она отбирает сигарету обратно, нарочито медленно втягивая последний дым в переполненные снегом легкие. — Я люблю тебя, — хочется прошептать ей на ухо, пока она, со свойственной ей грубостью, выдыхает тонкие струйки дыма через ноздри, глядя куда-то в сторону, избегая прямого взгляда синих, как само море, глаз. Но вместо этого она говорит: — У меня перерыв. Она повторяет: — Ты замерзнешь. — Я искала тебя. Сейчас Барбара снова скажет, что она отлынивает от работы. Повторит, что она не очень хорошая монахиня и ей нужно стараться больше. Упрекнет её тягу к курению и алкоголю. Но Барбара говорит: — Я волновалась. Розария замирает. Словно кролик перед лицом хищника, она дрожит в странном, неизвестном ей предвкушении. Фраза, ледяным дождем, который больно, до царапин, обрушивается на кожу, тонет в завывании ветра Драконьего Хребта. Барбара, дрожа от холода, сжимает ледяную ладонь Розарии, глядя снизу-вверх, с налётом печали во взгляде. — Розария, — повторяет Барбара, наклоняя голову набок, с беспокойством сталкиваясь со сталью во взгляде. — Ты меня слышишь? — Прости, — срывается с потрескавшихся губ, уносясь вслед за снежными хлопьями. — Что заставила волноваться. Беспокойство на идеальном, округлом лице, обрамленное волнистыми, точно пшеница, локонами, сменяется теплотой, волной безграничной любви, заботой. Барбара, привставая на носочках, прижимаясь ладонью к мертвенно–бледной щеке, касается невесомым, полным надежды, поцелуем чужих губ. — Я заморожу её, — думает Розария, сжимая в руках тонкую талию, утопая в запахе вьюнков, горячего хлеба и астры. — Я уничтожу её, — думает Розария, сминая вьюгой сладкие, как виноградный сок, губы. — Я испорчу её, — думает Розария, непозволительно крепко целуя пасторшу, нарушая данные обеты и обещания, сминая, как лавина, волю Барбары. — Прости меня, — говорит Розария, разрывая, как бумагу, чужие заветы, под тенью Мондштадта, пока никто не видит. Барбара улыбается, той самой смущенно–счастливой улыбкой, с робкой надеждой и не понимая, почему она просит прощения. Пятная чистую, совершенную пасторшу, монахиня думает: — Мне нужно будет помолиться. Сердце, собранное из множества осколков льда, билось о ребра испуганной птицей под перезвон колоколов. — О, святой Барбатос, услышь мои молитвы. Не дай мне оступиться в своем стремлении, не позволь мне сломать и разрушить её. Розария, полная трепетного, боязливого чувства, сжимала в руках смеющеюся пасторшу, упиваясь запахом астры. — Не дай мне запятнать идеал грязью и лицемерием под вольным небом Мондштадта. Покрывая лицо поцелуями в счастливом изнеможении, дрожащими пальцами очерчивала идеальные, полные совершенства скулы, плечи и запястья, Розария думала: — Не дай мне заморозить её, Барбатос, прошу. А Барбара, крепко обнимая Розарию за шею, улыбалась, глядя прямо в стальные, полные мороза, зрачки.