Из глубины

      Салимовская комната дыхнула на Джейсона свежестью и густым ароматом эфирного масла. На мгновение ему показалось, что он не в Англии, а в парфюмерной лавке, но такой, на которую можно наткнуться на старом базаре где-нибудь в Багдаде или Абу-Даби.       Держа в руке портплед, Колчек оглядывался, пытаясь найти перемены в спальне, но ничего, кроме торшера с кремовым абажуром возле кровати, с его последнего визита не появилось. Изменился сам Салим, американцу показалось, что тот сильно похудел. — Ты… — неловко начал Джейсон.       Осман выглянул из-за дверцы шкафа. — …купил новый торшер? — Да, чтобы как-то заполнить пространство, а то здесь пусто, не то, что в зале, — ответил он и посмотрел на руки американца — он перебирал пальцами ручку мягкого мешка с костюмом.       Салим понял, что это был вопрос для самого вопроса, а торшер тут не при чём, поэтому сказал: — Прикрой дверь, пожалуйста. — Посекретничать хочешь?       Как только Джейсон опустил ладонь на дверную ручку и нажал на неё, Осман сел на кровать. Он сцепил пальцы в замок и положил их на колено. — Ты неважно выглядишь, — признался Колчек. — Всё в порядке?       Иракец молчал, уткнувшись взглядом в рисунок на покрывале. — Я просто устал. Почему ты не писал мне?       Прямолинейность — это не в характере Салима, он больше предпочитает заходить издалека, чтобы попутно получить другую информацию, ухватиться за неё и, что называется, «спрятать козырь в рукав», о котором он никогда не забудет, и в нужный момент воспользуется. Поэтому для Колчека, неплохо осведомлённого в тонкостях общения с иракцем, такой манёвр был как ведро ледяной воды. От неожиданности у него даже в горле пересохло, и Джейсон бездействовал, молча и тупо смотря в чёрные глаза Османа. Чёрные — значит бездонные, бездна затягивает, манит к себе, точно кроличья норка, в которую провалилась Алиса. — Я заметил, — проскрипел Колчек, не желая отвечать на вопрос. — Извини.       Салим медленно моргнул и отвернулся к окну, которое расплывалось за плотным тюлем. — Ты помнишь, о чём мы говорили тем летом в Истборне?       Иракец сделал это снова — окатил Джейсона с ног до головы. Колчек слегка покраснел. Только сейчас американец понял, что нет, он бы не сдал Осману экзамен, окажись он перед ним в роли студента.       В Истборне было много всего, даже слишком. Оглядываясь назад, Джейсон не верил, что всё это случилось за четыре дня их совместного отдыха. Несмотря на то, что каникулы испортил форс-мажор, случившийся у него на работе, Колчек вспоминал о них с теплотой. Ему, им было хорошо.       Не позвони ему начальник в тот вечер, они бы стали ближе. И пускай они потом пожалели об этом, потому что всё, что случается по пьяни, вызывает только сожаление и стыд. Но это не про них, ведь цель всей поездки к побережью упиралась в одну-единственную вещь, о которой оба догадывались, но почему-то занимались ребячеством и игнорировали её.       Они понимали для чего они едут, и поэтому не взяли с собой Зейна, хотя он очень хотел. Обстоятельства встали на сторону Салима, который не знал, как отказать сыну. В университете начались летние спортивные игры, и их Зейн точно не мог пропустить, поскольку был единственным вратарём студенческой команды по мини-футболу. Вот так спорт помогает сбываться мечтам, пусть даже и чужим. Пусть даже и не до конца сбываться. — Да, помню, но не уверен, что всё, — ответил Джейсон. — Но я помню, как мы здорово хряпнули в том баре, а потом не могли найти дорогу к своему отелю.       Губы Салима тронула улыбка. Это и правда было смешно. — Три раза проходили мимо одной и той же арки и не могли понять, что она наша, — дополнил Осман, а потом мягкость ушла с его лица.       Джейсон понял о чём он.       Несколько шотов и бренди сделали из них не просто топографических кретинов, но кретинов с манерами, которые считали, что один из них слишком пьян и ему нужна помощь. Салим открыл дверь ключом и хотел пропустить вперёд Колчека, но тот заартачился и, выдав: «Старших надо уважать», сделал реверанс, приглашая иракца зайти первым. Хихикнув, мужчина вошёл, навалился на стенку спиной. Джейсон шагнул в темноту, ему тут же захотелось включить свет. Не разглядев своего друга, он споткнулся об его ноги и почти рухнул на Салима.       Каждый из них принялся шарить руками по шершавой стене в поисках заветного выключателя, но в один момент они поймали друг дружку за пальцы. И не торопились отпускать.       Колчек чётко помнит, как пальцы Салима с силой сомкнулись на его кисти, и как повисла такая неправильная тишина, которой, казалось, было не место после шумного веселья.       Кто-то из них шевельнулся, и Джейсон упёрся бедром в тугую ляжку Османа. В темноте всё ощущается ярче, а воображение восполняет недостающие элементы, зажигая приятные картинки. Колчек чувствовал, как ходила ходуном грудь Салима, и с какой силой в ней билось сердце. Это было не сердце, а самый настоящий зверь, желающий выбраться наружу.       Иракец подался вперёд и, перенося вес на другую ногу, мазнул бедром Джейсона по ширинке. Колчек принял случайность за сигнал — освободил руку и тут же провёл ею по боку мужчины. И тут раздался звонок. — Когда ты уезжал, то обещал, что мы поговорим. — О том, что… — американец стушевался. — Да, о том, что у нас не получилось. Ты уехал.       Салим резал Колчека без ножа, с этим отлично справлялись его глаза и слова. — Ты знаешь, что не по своей воле я уехал. — Да, но потом, когда ты прилетел на Рождество, мы так не поговорили. Я писал тебе, надеясь, что хоть в письмах смогу что-нибудь понять. Но ты обходил это стороной, а потом и вовсе прекратил отвечать, — ровным тоном проговорил Осман, следом посмотрел на шкаф и продолжил. — Скажи, что я должен был подумать?       У Джейсона не было ответа. Экзамен провален.       Положив портплед на кровать, американец обошёл кровать и опустился напротив мужчины. — Ничего. Ничего не надо думать. Я всегда верен. Себе и своим словам. Если я…       Салим изменился в лице и покосился на стенку — по коридору топал Зейн. Они тут же замерли и уставились на дверь, будто сейчас в комнату ворвётся сын и, всплеснув руками, скажет: «Ах, какой пассаж!» — Зейн? Надеюсь, он… — прошептал американец. — Давай костюм, повешу.       Уже глубокой ночью, в то самое время, в которое все работающие люди уже спят, Колчек прокручивал разговор с Салимом, пытаясь понять, что происходило в душе иракца в тот момент. Ему казалось, что Осман обиделся на него, причём обида дошла до такой степени, что начала покрываться сухой корочкой злости и непринятия.       Разбирая каждое слово, жест и взгляд на простые составляющие, Джейсон силился сложить пазл и увидеть общую картину. И несмотря на то, что Салим был как никогда прямолинеен, американцу казалось, что истинный порядок вещей совсем иной. И об этом порядке он точно никогда не узнает. Зато Колчек знал, что он скривил душой, когда говорил, что всегда верен своим словам.       Джейсон нарочно не хотел переступать черту, за которой стояло непонятное для них обоих будущее, и поэтому использовал любые возможности, чтобы избежать разговоров на эту тему.       Молодой мужчина перевернулся на левый бок и упёрся взглядом в спинку дивана, которая растворялась и рябила в темноте. Тяжёлые мысли мало того не давали спать, так ещё раздражали и без того измученные перелётом мозги. Он снова припомнил тот случай в отеле, то как скользнул рукой по боку Салима, намереваясь сделать… что? В юные годы, проведённые в колледже, американец с этого лёгкого, как дыхание, движения начинал свои прелюдия. Девушки были без ума от этой ласки и послушно изгибались, следуя за движением его ладони. А что он делал потом? Кажется, клал руки на ягодицы или брался расстёгивать штаны своей пассии. С Османом ему надо было поступать так же? Или как-то по-другому? Есть вообще какая-нибудь разница между мужчинами и женщинами? Колчек этого не знал.       Тишину квартиры нарушили шаги сверху. Соседи не спали. Они, видимо, тоже о чём-то думали. И их думы были гораздо тяжелее, раз они позволили себе среди ночи встать с постели.       Одно воспоминание вытеснило другое, и американец уже вовсю размышлял над тем, как в первые почувствовал странное волнение, когда говорил с Салимом на совершенно пустячные вещи на этом самом диване. О чём говорили — не помнит, что в это время показывали по телевизору — какая разница. Но то, как отреагировало его тело на иракца, он запомнил крепко.       По ощущениям это состояние было похоже на возбуждение, но Джейсон в упор не видел в нём ничего общего с тем, что случалось с ним при виде хорошенькой девушки или с ней же в постели. Он скорее подумал на боли в кишечнике, нежели на желание.       С ним никогда такого не случалось, разве что в школе, в мужской раздевалке, когда в неё пришли старшеклассники. Ему тогда было что-то около двенадцати лет, а главное, Джейсон в том возрасте отличался впечатлительностью. Большие, почти взрослые парни со сложившимся мышечным корсетом вызвали у него трепет, который он тогда объяснил весьма просто и по-юношески наивно— стремлением быть спортивным и сильным.       Он чётко понимает, что никогда не хотел трахнуть мужчину. Но то, что происходит с ним в течение трёх лет после знакомства с Салимом, американец не мог объяснить. Исходя из этого, Осман — не мужчина? Или Джейсона настолько потрепала война, что пошатнула его ориентиры? Этого Колчек тоже не знал. Но в иракце было нечто, что поднимало его либидо.       Сон отпугивали мысли, и это начинало злить. Джейсон резко поднялся, смяв ногами одеяло, и накрыл лицо руками. Щёки и лоб пылали, как при лихорадке. Или это руки у него слишком холодные?       Протерев глаза, Колчек шмыгнул носом и обнял колени. Внутри у него что-то томно ныло, елозило, будто черви, которые усердно подтачивали остов благоразумия. Ему было жарко – белые плечи покрылись испариной и намочили майку. Он слышал своё сердце, и оно раздражало. Он чувствовал себя подростком, который не понимает, что происходит с его телом, и в истерике готов был позвать либо маму, либо попытаться пережить этот страх самостоятельно. Но Джейсону знакомо это чувство – лёгкую щекотку в заднем проходе и общее напряжение, которое сопровождалось безрассудным желанием обладать.       Колчек пытался взять себя в руки, и подумывал даже о том, что он был бы не против закинуться бромом, служившим ему в армии добавкой к завтраку, обеду и ужину. Эта дрянь действовала крепко и надёжно.       Мужчина вёл неравную схватку со своими навязчивыми идеями, которые ему нашёптывало влечение, предлагавшее приласкать себя или пойти в спальню Салима. И эта мысль его тут же охладила. Он не мог себе представить. Вернее, мог. Джейсон видел, как тихо идёт по коридору, задерживает дыхание, когда проходит мимо комнаты Зейна, а затем приближается к двери, которая грезится ему чуть приоткрытой.       Американец откинулся на диван, натянул одеяло до подбородка.       Видение продолжилось.       Ему ничего не стоит слегка толкнуть дверь и зайти. Шторы приоткрыты, и рыжее свечение города ложится неровными линиями на мощную спину иракца. Колчек делает два кошачьих шага и опускается на край кровати. В полутьме Салим выглядит моложе.       Фантазия делает своё дело, оказывая сногсшибательный эффект. Джейсон тяжело вздохнул и расставил ноги. На жар и пот он не обращал внимания, они стали его союзниками.       Он бродил взглядом по лицу, смуглым плечам Османа, а затем положил руку на простыню и медленно запустил её под одеяло. Как только его пальцы наткнутся на бедро, Джейсон поднимется выше, по горячей коже, и она тут же станет жёсткой, покрывшись мурашками. Упругая ягодица хорошо ложится под руку, будто создана для прикосновений. Американец смотрит на Салима и замечает улыбку.       Дальше видение теряется, перед Колчеком выплывают из мрака его затуманенного сознания только статичные картинки. Он представляет, как позволяет взять себя сзади, видит покрытые чёрным волосом руки, которые скользят по его члену в такт движениям.       А потом, когда вымысел переплетается с реальностью, всё исчезает, оставив после себя только мгновения эйфории и влажное бельё. На часах было без пяти четыре. На кухне что-то щёлкнуло.       Квартира на окраине Лондона погрузилась в сон.