Красивый
6 января 2022 г., 04:36
Не то чтобы Венти претендовал на любовь и признание этого маленького несносного ребёнка. Не то чтобы ему было неуютно с ним. Не то чтобы барду хотелось, чтобы якша перестал шарахаться от него всякий раз, когда Венти просто проходил мимо комнаты.
Но всё же его так плохо скрываемый страх и жуткое недоверие вводили архонта в стрессовое состояние. Он уже сам начал шугаться из-за каждого шороха (вдруг Сяо кинется на него с вилкой?). Хоть большую часть времени адепт и жил, как тень, с девизом: «Я не трогаю тебя, а ты не трогаешь меня», — барда совершенно не устраивал такой расклад дел. Уйти из дома он не мог (а вдруг Сяо окончательно со стеной сольётся, пока его не будет?), а оставаться было слишком душно и скучно, даже вид на прекрасный храм из окна уже совсем не радовал.
Именно поэтому спустя два дня невыносимого затворничества (не считая недолгой прогулки до магазина одежды), когда Венти ходил на цыпочках, чтобы не пугать Сяо, почти не ел, чтобы не пугать Сяо своими походами на кухню, почти не спал, чтобы вовремя будить Сяо и избавлять его от кошмаров, почти не говорил и, самое ужасное, не пел, опять же, чтобы не пугать Сяо, Барбатос решил, что пора что-то менять.
С трудом уговорив адепта померить заботливо купленную ему одежду, — Сяо пять минут непонимающе моргал на кофту в его руках, а потом также непонимающе моргал на измученное лицо Венти, пока тот не начал молиться Барбатосу, тогда адепт просто испугался и быстро натянул на себя одежду. К слову, села, как влитая, архонт радостно хлопнул в ладоши, а потом грустно вздохнул, укоризненно глядя на вздрогнувшего ребёнка.
— Чтобы ты знал, — бард недовольно складывает руки на груди и показательно надувает губы, — ты меня тоже пугаешь, но я же не шарахаюсь от тебя в сторону каждый раз, когда ты посмотришь на меня?
Сяо непонимающе помаргивает на его недовольство.
А Венти понимает, что у него аллергия на молчание. Язык так и чешется поболтать, а адепт, как назло, только и делает, что испуганно жмётся и, хиличурлы бы его побрали, молчит.
Видимо, у Сяо аллергия на разговоры…
— Знаешь, — бард склоняет голову к плечу, — мы тут уже двое суток безвылазно сидим, — слышится звук открывающейся форточки, и Венти с наслаждением вдыхает свежий воздух, усаживаясь на подоконник, — ты вон, — кидает взгляд на замершего почти по стойке смирно адепта, — скоро плесенью покроешься, — хихикает в кулак, глядя на янтарное непонимание в глазах якши, — давай пойдем погуляем?
Адепт неуверенно кивает. Строит такое непередаваемо-сложное выражение лица, что у Венти почти рвётся наружу протяжный стон. Что не так?
— Кого?
— Что кого? — бард подходит к шкафу, распахивает его, снимает с вешалки свой плащ, быстро накидывая его на плечи. Оборачивается к Сяо, недоумённо приподняв одну бровь.
— Убивать, — Сяо склоняет голову к плечу, и моргает, моргает. Венти удивляется тому, насколько чистый, распахнутый и открытый миру у него взгляд. Совсем не тяжёлый, заставляющий коленки неконтролируемо трястись от страха, как раньше, когда он ещё был взрослым.
— Убивать? — Барбатос так и замирает на месте, вперив свой ошарашенно-аквамариновый взгляд в зажавшегося адепта. — Мы никого не будем убивать, — хмурится, — с чего ты вообще это взял? Тебе что, — испуганно округляет глаза, — хочется кого-то убить? — о нет, думает Венти. Теперь он точно по ночам спать не сможет, думает Венти. А вдруг Сяо его убьет, обречённо думает Венти.
— Когда Мастеру надо было кого-то убить, он звал меня «гулять», — беззастенчиво и безгранично честно выкладывает, рапортует якша.
Венти давится воздухом.
Теперь убивать хочется ему.
— Мы не будем никого убивать. Убивать не есть хорошо. А гулять есть, поэтому мы будем гулять и смотреть на одуванчики. Ну, и сесилии. И цветки-сахарки, — Венти торопливо завязывает на шее плащ, чтобы не сваливался, — а ещё посмотрим на море. Ты видел море? Хотя, да, ты точно его видел. Но Мондштадтское не видел, поэтому я тебе покажу, оно невероятное, — расхаживает по комнате, собирая вещи, пока Сяо неуверенно перетаптывается с ноги на ногу, прижимаясь ближе к стене, — тут вообще всё удивительное, особенно одуванчиковое вино. А, чёрт, тебе же нельзя вино, тогда…
— Почему нельзя? — не знаю, как Сяо вообще удалось вклиниться в этот бесконечный поток слов, льющийся изо рта непоседливого архонта. Однако, его вопрос всё же заставляет барда замолчать — тот поражённо останавливается и смотрит на якшу почти с восторгом. Он, что, только что сам проявил инициативу в разговоре?
— Ты ещё маленький, — правда, заострять внимание на этом Венти не планирует (вдруг это отпугнёт Сяо?), поэтому просто коротко треплет адепта по голове — адепт испуганно жмурится и втягивает голову в плечи — и тут же шмыгает в коридор (вдруг ему сейчас руку оторвут?).
Сяо открывает глаза, напряжённо осматриваясь. Осторожно касается кончиками пальцев своей макушки, поражённо уставившись на копошащегося в прихожей барда.
Зачем он это сделал?
— Чего застыл? — удивленный голос Венти заставляет его отмереть. Якша испуганно вздрагивает и непонимающе моргает, — пошли давай, одуванчики сами себя не сдуют.
***
— О, пришли, — Венти довольно потягивается и делает несколько шагов вперёд, оставляя Сяо позади себя. Хотя, в принципе, тот всегда плетётся сзади, пиля спину барда таким взглядом, что у того аж лопатки сводит, — смотри, — показывает рукой на поле одуванчиков перед собой, — разве не красиво? Адепт неуверенно пожимает плечами. — В смысле? — Венти показательно хмурится — Сяо не показательно пугается, — почему не красиво? — Я… — якша отводит взгляд в сторону, сжав край кофты в своих крохотных кулачках, — красиво… это как? Пришла очередь Венти удивлённо моргать: — Ну, — смущённо кашляет, — красиво это, ммм… — подносит кончик указательного пальца к губам. — А, — вскидывает его вверх, не обращая внимание на вздрогнувшего якшу, — это когда что-то выглядит так, что тебе хочется видеть это, что тебе нравится смотреть на это, — довольно улыбается и срывает одуванчик, протягивая его Сяо, — вот, смотри, тебе нравится? Адепт осторожно забирает цветок из рук Венти, подносит ближе к лицу и так усердно рассматривает, что бард умиляется. — Нравится, — кивает, также осторожно и бережно протягивая руку с одуванчиком к Венти. Неожиданно сильный порыв ветра сдувает белоснежные семена, распускает их по ветру. Якша испуганно роняет стебель на землю и смотрит так виновато, что Барбатосу хочется плакать. Вместо этого он смеётся. — И чего ты пугаешься? — присаживается на корточки, срывая новый цветок. — Всё же нормально, смотри, — тянет Сяо за рукав ближе к себе. Тот деревянно повинуется, напряжённо поджав губы. А Венти просто дует на бутон, выпуская все семена прямо в напрягшееся лицо адепта. Тот чихает и отшатывается в сторону, удивлённо тараща свои бездонно-янтарные глаза. Трёт рукавом кофты нос и недовольно фыркает, — у Венти сердечный приступ. — Это семена одуванчиков, они просто сдуваются от лёгкого порыва ветра, — Венти касается кончиком пальца бутона одного из растущих на земле цветов, выпуская свою анемо энергию. Через мгновение их окружает вихрь из белоснежных, похожих на летние снежинки, семян одуванчиков, а потревоженные бутоны облегчённо качаются на траве, кивают, соглашаясь со словами барда, — так что не переживай, ты ничего не испортил. Сяо поражённо вытягивает руку, будто пытаясь поймать эти лёгкие, пушистые снежинки, а Венти улыбается, глядя на восторженное лицо якши. — Красиво… — адепт не меньше Барбатоса удивляется сорвавшихся с языка словам. Непонимающе моргает, рассматривая окружившую их тёплую, мягкую, нежную метель, и почему-то испытывает незнакомое ему и странное чувство восторга. Венти только понимающе улыбается. — Да, красиво, — соглашается, открывая свою сумку, — хочешь покажу, что ещё красиво? — поглядывает на Сяо из-под ресниц — тот недоверчиво косится на барда. — Что? — и всё же любопытство берёт верх, а Венти ликует, доставая из сумки фотоаппарат. — Не двигайся, — наводит камеру на Сяо, пока тот испуганно замирает и, кажется, молится, чтобы Венти просто его не убил. Ну, по крайней мере, если бы умел молиться, точно бы так сделал. Щелчок. Вспышка. Сяо испуганно ойкает и пятится назад, пока Венти, высунув язык от предвкушения, ждёт, когда фотография полностью вылезет и проявится. — Вот, смотри, — манит к себе рукой, рассматривая снимок, и заливисто хохочет, пока якша неуверенно подходит ближе и смотрит на непонятное нечто в руках барда. — Это кто? — спрашивает так недоумённо, рассматривая ребёнка на бумажке. У того от испуга смешно расширились янтарные, бесконечно-красивые глаза, и рот приоткрылся в недоумении, а в сине-изумрудных растрёпанных волосах застряли семена одуванчиков. И сам он весь в этой пушистой метели, будто маленький эльф, потерявшийся по дороге в сказку. Выглядит мило, как считает Венти. Выглядит… непонятно, как считает Сяо. — Это ты, — Барбатос переводит свой задорный, искрящийся взгляд на якшу с удовольствием подмечая эту милую смесь эмоций на его лице. Удивление, непонимание, шок, неверие, недоверие, даже страх, а потом жу-у-уткое любопытство. — Я? — поднимает свой расскажи-мне-всё взгляд на барда и даже пальцем на себя показывает. — Да, ты, — Венти кивает, протягивая ему фотографию. — Красивый, да? Сяо осторожно забирает снимок и долго-долго всматривается в него. — Это магия? — настороженно рассматривает Барбатоса, будто пытаясь найти подвох в его волшебно-чистых глазах цвета неба. Его же сейчас не прокляли? — Нет, — Венти смеётся и показывает якше фотоаппарат, — это специальная штука, которая может делать фотографии, — показывает на снимок в руках Сяо, — никакой магии, просто наводишь камеру, — наводит объектив на якшу, — на то, что хочешь сфотографировать, то есть сохранить на картинке, и нажимаешь на эту кнопку, — показывает пальцем на ту самую кнопку, — и вуаля, — жмёт на неё, снова ослепляя Сяо яркой вспышкой, — у тебя появляется фотография, — пока адепт недовольно трёт глаза, Венти рассматривает получившийся снимок. Тут Сяо вышел таким сосредоточенно-серьёзным, слегка нахмуренным и до жути внимательным, внимающим каждому слову барда. Так мило, что аж щёки сводит. Венти прикусывает язык. Сяо молча рассматривает вторую фотографию. — Если тебе что-то очень нравится или ты считаешь это красивым, то можешь сфотографировать, чтобы у тебя навсегда остался снимок, — дополняет бард, довольно жмурясь от слепящего глаза солнца, — хочешь попробовать? Сяо испуганно мотает головой и пятится назад. — Фотоаппарат тебя не съест, — Венти вздыхает, прикладывая руку ко лбу, — а если и съест, то сразу же выплюнет, потому что ты невкусный, — «и ядовитый», — на держи, — протягивает камеру, — попробуй. Якша недоумённо хмурится и неуверенно берёт в руки фотоаппарат. — Смотри вот в это окошко, — подсказывает бард, — чтобы видеть, какой получится фотография, — Сяо жмурит один глаз, поднося камеру к лицу и наводит объектив на одуванчики — Барбатос довольно улыбается, — нажимай, — и Сяо жмёт на кнопку, даже не вздрогнув от яркой вспышки.***
— А это место называется Мыс Веры, — Венти плюхается у обрыва, свешивая ноги над пропастью, — тут тоже очень красиво, садись рядом, — хлопает по траве рядом с собой. Сяо неуверенно присаживается, отодвинувшись на приличное расстояние — Венти еле сдерживает себя, чтобы не закатить глаза. Пусть он сегодня и молчал почти всю их прогулку, лишь редко-редко задавая вопросы, и то с таким видом, будто его сейчас убьют за эти лишние два-три слова, бард считает, что всё же этот день был более прогрессивным, чем предыдущие два. Сяо стал меньше бояться. Ну, или ему так кажется. — Тебе не холодно? — переводит свой нежно-аквамариновый взгляд на хмуро вглядывающегося в даль адепта. Тот неуютно ёжится от ветра, но всё равно отрицательно качает головой. Барбатос только тяжело вздыхает, стаскивая с себя плащ: — Если холодно, не нужно молчать, говори, — накидывает его на плечи якше, — я же не умею читать мысли, как я пойму, что что-то не так, а? — осуждающе качает головой и снова поворачивается лицом к закатному солнцу. Небо окрасилось в нежно-персиковые, лиловые, сиреневые и бледно-солнечные оттенки, разбавленные молочным цветом пушистых облаков. Всё это разводами отражалось в море под их ногами и ласково переливалось в янтарном взгляде якши, мешаясь с печалью и усталостью. Венти болтает ногами в воздухе и просто болтает. Весь день только и делает, что болтает — сказались два дня сурового молчания. Возможно, стоило сделать это раньше, думает он, глядя на более расслабленное, чем в первую их встречу, лицо якши. Может, так он быстрее бы завоевал его если не доверие, то хотя бы его подобие. Но, что сделано, того не воротишь, поэтому Барбатос просто решает теперь выбираться гулять чаще и головой биться в эту железную дверь, за которой Сяо спрятался от всего мира. Зачем ему это, он подумает потом. Сейчас он поступает так, как велит сердце. А сердце велит ему петь: — Я сы- — Венти, — у Барбатоса сердце пропускает удар, когда якша так неожиданно и впервые зовёт его по имени. Все слова мигом испаряются из головы и ему остаётся только удивлённо моргать с приоткрытым ртом, — можно я… — Сяо мнётся, видно, что боится, страшится, но почему-то всё равно продолжает, — сфотографирую…? Венти сглатывает ком в горле и тянется дрожащими руками за сумкой. Он же не выкинет его камеру в море…? — Тебе понравился закат? — уточняет с ласковой улыбкой на губах, протягивая ребёнку камеру. Якша неуверенно пожимает плечами. И наводит камеру… На Венти. Щёлкает затвор. Вспышка. Барбатос успевает только удивлённо моргнуть и в последнюю секунду улыбнуться, чтобы не получиться таким же, как и Сяо на своей первой фотографии. И вот якша уже во всю рассматривает получившийся снимок. — Ты сфотографировал, — поражённо вздыхает, двигаясь ближе, чтобы рассмотреть фотографию, — …меня? Сяо смущённо кивает и вообще отворачивается, прижимая снимок к груди, как самое ценное сокровище в мире. Бард смотрит на его алые уши и тихо смеётся. — Можешь оставить фотографию себе, — улыбается. «Наверняка, я там ужасно получился». Сяо почти сияет, пряча снимок в карман штанов. «Вот обрадуется, когда вырастет и увидит это недоразумение», — Венти корчит лицо и фыркает. А потом материализует лиру: — Не против, если я сыграю на лире? — зачем-то спрашивает, зная, что Сяо точно не откажет. Не потому что хочет, чтобы Барбатос поиграл, а потому что побоится. Якша поворачивается к Венти всем корпусом и удивлённо склоняет голову в бок. Бард поясняет: — Это лира, — указывает взглядом на инструмент, — штука, с помощью которой люди создают музыку. — Музыку? — тихо, шелестяще переспрашивает Сяо. — Сейчас покажу, — Венти улыбается. И начинает играть. Мелодия тихо льётся, из-под загрубевших от тетивы лука и жёстких струн пальцев. Нежный, ласкающий голос поёт о свободе и освобождении. О мечтах, о потерях и скоротечности времени, поёт о переменах и прощении. Поёт и ласково обволакивает, укутывает в тёплый плед заледеневшие пальцы маленького якши, что восторженно рассматривает умиротворённого архонта, так погрузившегося в свою игру, что казалось, уйди Сяо сейчас, тот бы и не заметил. Солнце прощальными бликами мерцает на его щеках, скулах, тёмно-синих, морских косичках, тонких и аккуратных пальцах и волшебно переливающейся лире. Ветер нежно ласкает растрепавшиеся пряди и ласково трогает слабую улыбку, а Сяо жалеет, что он не может сфотографировать Венти сейчас, а не пять минут назад. А ещё жалеет, что он не может сфотографировать музыку. Её печальные ноты вовсе не навевают тоску. Они наоборот почему-то лечат сердце, заставляют его биться чаще, радостно ёкать и надеяться, что бард и правда такой замечательно-искренний. И что Сяо действительно свободен. Венти перестает играть, когда солнце уже полностью садится за горизонт. Открывает свои невероятно-аквамариновые глаза и ласково улыбается, глядя на пристроившегося у него под боком, мирно сопящего адепта. — Ох, Сяо, — смеётся, нежно потрепав его по макушке, — как бы ты не устал, — осторожно поднимает адепта на руки и поднимается с земли, — спать всё же нужно в кровати, — и осторожно ступает по остывшей траве, боясь потревожить сон якши, — я так с тобой с ума сойду, знаешь? — смотрит на полную луну, указывающую молочным светом ему путь домой. И устало улыбается ей. — Сначала шарахаешься от меня весь день, — ворчит под нос, — а потом засыпаешь у меня под боком, будто я вовсе не чудовище, от которого ты всё это время прятался в комнате, — качает головой, рассматривая умиротворённые черты лица адепта: его взволнованно подрагивающие ресницы, растрепавшиеся изумрудно-синие пряди, прячущие от любопытных глаз таинственный фиолетовый ромбик, надутые, молочно-бледные щёки, которые так и хочется растянуть в стороны (однажды он точно это сделает), улыбается, когда якша что-то бормочет, кутаясь плотнее в плащ и причмокивая губами во сне, стойко выдерживает эти внезапные приступы умиления, — ох уж эти чары, чары, — корчит лицо, — хватит уже заманивать меня в ловушку, так нечестно, — недовольно фыркает, сильнее прижимая якшу к себе, — мне вообще-то тебя ещё ненавидеть потом надо будет, какой же ты несносный, перестань быть таким милым. Сяо только морщит нос во сне и тихо чихает. Венти вздыхает, ускоряя шаг: — Нет, ну точно с ума сойду.
