Сказка об украденном сердце

— На, держи, — Венти протягивает Сяо тарелку с чем-то странным, белым, но невероятно вкусно пахнущим, — оно холодное, поэтому придётся запивать горячим чаем, — ставит рядом кружку, — сочетание не самое лучшее, но я думаю, всё равно будет вкусно. Сяо недоверчиво косится на тарелку с едой и сглатывает слюну. Венти всегда давал что-то вкусное, но это… почему-то странное блюдо вызвало у него какие-то уже знакомые, узнаваемые чувства. Будто он когда-то это пробовал. — Что это? — якша осторожно нанизывает странный белый кусочек на вилку (увидел бы Чжун Ли, что Сяо ест миндальный тофу вилкой, его хватил бы инфаркт). Венти испытывает невероятное чувство восторга, когда у адепта, попробовавшего совсем чуть-чуть, уже загораются в глазах звёзды. — Нравится? — Барбатос довольно улыбается, подперев подбородок рукой. Сяо кивает, отчего Венти готов замурчать, как наевшийся сметаны кот. Что что, а какое любимое блюдо у Охотника на демонов, наверное, знает весь Тейват. Ну, бард уж точно. — Чаем запивай, холодное же, — напоминает Барбатос, двигая стакан ближе. Сяо слушается, недовольно отрываясь от блюда, и судорожно делает два больших глотка. И давится… — Боже, Сяо, не торопись, миндальный тофу от тебя не убежит. Ешь спокойно. — Миндальный тофу? — откашлявшись, переспрашивает адепт, забавно сверля взглядом тарелку с лакомством. — Оно так называется? — Да, — Венти кивает, — тебе нравится? — Нравится, — соглашается Сяо, — и… спасибо, — опускает взгляд в тарелку, сжимая вилку в руке. Отчего-то благодарить барда было как-то неловко. — Мой знакомый говорил, — архонт щурит глаза, мысленно умиляясь со стесняющегося адепта, — что миндальный тофу похож на кусочки сновидений. Это правда? Якша удивлённо моргает, во все глаза уставившись на барда, а потом переводит недоумённый взгляд на тофу. — Твой знакомый… — Сяо мнётся, — тоже ел сны? Венти кивает. — И они ему нравились? — в голосе адепта столько ужаса и недоумения, что Барбатос удивляется. — А тебе не нравились? — задаёт встречный вопрос бард. Сяо отрицательно качает головой: — Мастер заставлял меня съедать его кошмары. Они страшные и невкусные. А если я был голоден, то приходилось питаться снами убитых мною людей. Эти сны тоже невкусные и мерзкие. Снег мне нравился больше. Венти глупо моргает, а к горлу подступает ком. Почему каждый раз, когда ему кажется, что всё, хуже вещи он не узнает, адепт делится с ним очередной новой подробностью его ужасной жизни с Мастером? Главное, не заплакать прямо перед Сяо. — То есть нормальные… хорошие сны ты не пробовал? — Мастер запрещал есть его приятные сны, чтобы они не пропали. А у мёртвых… — замолкает на секунду, — у мёртвых даже хорошие сны невкусные. Барбатос шумно сглатывает. Он-то думал, что Сяо уже пробовал, ну, вкусные сны. Видимо, это произошло позже. А, может, вообще не произошло, просто адепт привык… Почему-то от этой мысли становится больно. Если всё так, то всё это время якша ел миндальный тофу, напоминающий ему о самой мерзкой пище, которую он пробовал? — Если когда-нибудь мне приснится хороший сон, — помолчав, начинает бард, — можешь съесть его. Уверен, он будет вкусным. Сяо испуганно качает головой: — Нет, — отодвигается на стуле от него, — не буду. — Почему? — Венти даже обиделся немного. — Ты сказал: «когда-нибудь». Значит, они не часто тебе снятся, — якша поджимает губы, нервно стискивая в руках вилку, — поэтому не буду. В груди теплеет. Венти надеется, что это просто температура. — Мне не жалко, — пожимает плечами, ободряюще улыбаясь, — ешь миндальный тофу и пей чай, а то остынет. У тебя горло не болит? — Нет, — Сяо качает головой и принимается за еду, набивая полные щёки. И, кажется, выглядит очень довольным. Даже ногами под столом болтает. Барбатос счастлив. — Вот и славно, доедай, а потом приходи в комнату, я там подожду. Будем читать сказку о «Снежной королеве», — Венти встаёт со стула и немного разминает затёкшие мышцы. — Сказку? — переспрашивает якша, — про которую ты говорил днём? — Именно, — кивает Венти, — ты сегодня прокачал уровень дружбы со снегом до максимального уровня. Так что она вполне подойдёт для завершения твоего невероятно холодного приключения, — смеётся. — Шутишь? — осторожно интересуется адепт. Он не понимал его шуток, но понимал, когда он шутит. Всё дело в интонации… — Шучу, — бард невесомо улыбается. Сяо чувствует себя… счастливым? — А я думал, ты сказал это, чтобы я отстал, — смущённо бубнит под нос якша. — Что?! — Венти даже возмущённо приоткрывает рот. Серьёзно? То есть, после всех вопросов, на которые он честно ответил, в голову Сяо смеют приходить такие ужасные мысли? — Нет, конечно, о архонты, Сяо, я отвечу на все твои вопросы, может не сразу, но отвечу, даже не думай о таких вещах. Адепт серьёзно кивает. Венти не хочет, чтобы он снова становился взрослым.

***

— «Так сидели они рядышком, оба уже взрослые, но дети сердцем и душою, а на дворе стояло лето, тёплое благодатное лето», — Венти дочитывает последние строки и закрывает книжку, откладывая её в сторону, — вот и конец, — глядит на сосредоточенного якшу на кровати и улыбается, — понравилось? Вопрос был чисто риторическим, Барбатос и так знал, что ему понравилось. Ещё бы, тот весь извёлся, то и дело вскакивал, ошарашено распахивал свои прекрасно-янтарные глаза на особо неожиданных моментах, и даже немного строгий голос барда («Сяо, ляг обратно, хватит вошкаться») не заставлял его успокоиться. — Это и есть сказка? — восторженно спрашивает Сяо, любопытно хлопая глазами. Венти смеётся и кивает: — Есть ещё много других сказок, например, сказка о Колобке или Красной шапочке, но они простые и совсем детские, — делится страшной тайной, Сяо жадно ловит каждое его слово, — а ещё у каждой сказки есть мораль, — загадочно, будто фокусы тут показывает, а не проводит урок литературы, вещает бард и, предугадывая следующую реплику якши, сразу же спешит пояснить, — мораль — это как правило, нет, скорее объяснение, что такое зло и добро, справедливость, честность и многое другое, — Венти никогда не думал, что объяснять значения слов детям так сложно. Это же надо так извертеться, чтобы не употребить ещё кучу новых терминов, которые придётся пояснять, — и мораль в сказках показывает, как стоит поступать, а как нет. — Я не понимаю, — пропустив через себя информацию, начинает Сяо. Переводит недоумённый взгляд на барда, немного хмурится, — то есть мне нужно идти спасать человека, даже если он грубит всем и ведёт себя нехорошо? Такая мораль у «Снежной королевы?» — Не совсем, — качает головой бард. Укладывается на кровать, пристраиваясь рядом с Сяо, и закидывает руки за голову, — мораль этой сказки заключается в том, что настоящей дружбе или любви никакие преграды не страшны, а ещё, что человек с добрым, любящим сердцем добьётся любой цели. — И всё равно, — не унимается якша, приподнимается на локтях, недоумённо глядя на Венти, — почему Герда пошла за Каем? Он же сам разрушил всё и обижал всех. — Потому что он был ей дорог, — терпеливо поясняет Барбатос, — она хотела растопить лёд в его сердце, поэтому и пошла. — Но ей пришлось столкнуться с трудностями. Она даже чуть не погибла. Разве оно стоило того? — адепт возмущается, хмурится, прикусывая тыльную сторону ладони, и смотрит на Венти так умоляюще: «Объясни». — Если сильно любишь человека, то пройдёшь через любые трудности, чтобы его спасти, — помолчав начинает Барбатос, — некоторые люди очень нуждаются в спасении, знаешь? «Например, ты.» Сяо пожимает плечами. — Им в глаза тоже попадают осколки дьявольского зеркала, — продолжает бард, — и они становятся злыми и холодными, боятся увидеть что-то хорошее и отталкивают от себя всех, кому они дороги, — горько усмехается. «Прямо как ты.» — Но на самом деле, глубоко в душе, — Венти тыкает пальцем себе в грудную клетку, туда, где грустно бьётся сердце, — они жаждут спасения. Ждут такую Герду, которая сможет растопить лёд и согреть их. «Жаль, что я не понимал этого, когда с тобой ещё всё было хорошо.» Сяо непонимающе склоняет голову набок. — А мне в глаза тоже попал осколок дьявольского зеркала? И сердце заледенело? Венти задерживает дыхание и переводит взволнованный взгляд на Сяо. Тот смотрит грустно, расстроенно, виновато. — Почему ты так думаешь? — спрашивает осторожно, будто якша сейчас закроется в своей раковине и замолчит. — Я тоже отталкиваю всех и не доверяю, и боюсь. И грублю, и… — Даже если и заледенело, — перебивает его Венти, — то уже начало таять, — кладёт голову на сине-изумрудную макушку и ласково гладит, — не переживай. Адепт молчит несколько секунд, а потом переводит свой янтарно-серьёзный взгляд на Венти: — Когда ты рядом, мне тепло, — хмурится и смущённо отворачивается. — Говорю же, тает, — смеётся Венти, притягивая Сяо ближе к себе за плечи, заглядывает в недоумевающие янтарные глаза, — холодно больше не будет, — улыбается, — я обещаю. — Не нужно обещать, — качает головой Сяо, испуганно стискивая руки барда своими, — если я замёрзну, то это будет значить, что ты не выполнил обещание. — Это метафора, — смеётся Венти и ловит непонимающий взгляд адепта, — как образное выражение, то есть, — паникует, понимая, что ещё больше путает ребёнка, — сравнение, только не такое явное, скрытое, во. В общем, говоря, что холодно больше не будет, я имею в виду, что ты больше не одинок. Глаза Сяо наполняются пониманием. — Тогда ладно, — кивает и устраивается поудобнее прямо под боком барда. Сонно зевает, прикрывая рот ладошкой, и закрывает глаза. Венти смотрит внимательно и улыбается ласково, будто сейчас сам растает от счастья. «Умаялся, бедняга». «А раньше мог сутками скакать, как кузнечик, со своим копьём вверх, вниз и глаза не сомкнуть», — от воспоминания коронного приёма адепта, у Венти закружилась голова. Он всегда не понимал, как Сяо потом не мутит после таких выкрутасов? — Спи, — осторожно встаёт с кровати, укрывая адепта одеялом, — сегодня был насыщенный день. — Венти, — Сяо приоткрывает заспанные глаза, а в них блестит янтарное беспокойство, — а когда моё сердце растает, я тоже стану взрослым? Барбатос замирает. Сердце с гулким стуком падает куда-то к ногам. Ох, если бы Сяо знал… Если бы он только знал… насколько близко сейчас он попал. В самое сердце барда. Так его и до слёз можно довести. — А ты не хочешь взрослеть? — Венти на то и бард, что прекрасно владеет искусством речи. И поэтому ловко избегает ответа на волнующий их обоих вопрос. — Не хочу. — Почему? — Барбатос искренне удивляется. Редко можно увидеть ребёнка, который не хочет поскорее вырасти. — Потому что мне нравится, у-а-а… — Сяо снова зевает, Венти растягивает губы в улыбке, присаживаясь на край кровати, — вот так… — язык уже заплетается, Барбатос хоть и не умеет видеть сны, но буквально на кончиках пальцев ощущает, как вокруг адепта вьются грёзы. Аж самого в сон клонить начало… — как сейчас, — якша нервно, как будто боится не успеть и потерять, хватается рукой за край рубашки барда, — хочу так всегда. С тобой. У Венти слова застревают в горле. И почему-то больно в груди. И почему-то мысли о том, что это рано или поздно должно закончится, наводят тоску. Архонты бы побрали этого Чжун Ли и чтеца бездны. Обоих бы в вихре закрутил, что б их. Нельзя так привязываться к тому, кто в скором времени грозится стать злобным адептом, который выплёскивает кислоту в лицо вместо приветствия и кидает ножи в спину вместо прощания. Нет, это, конечно, метафора, но всё же… — Даже если ты вырастешь, я всё равно буду с тобой, — но Венти — дурак. Он почему-то продолжает только глубже закапывать себя, сам ныряет в бездну, прекрасно понимая, во что выльются все эти разговоры позже. А выльются они в странную тоску по человеку, нет, маленькому человечку, который стал слишком близким. Стал… семьёй? — Обещаешь? Венти хочется откусить себе язык. Хочется заклеить рот, зашить его, чтобы не говорить ужасных, нечестных, лживых, ядовитых слов. Но он не может: — Обещаю. — Тогда ладно, — Сяо отпускает рубашку барда и подкладывает ладошку под щёку, окончательно проваливаясь в сон, а Барбатос наконец-то делает полноценный вдох, — спокойной ночи, Венти. — Спокойной ночи, Сяо. Этой ночью Сяо не снятся кошмары.