Хватит бегать.

Вандер набирает в грудь воздуха, пропитавшегося ароматом Силко. Негромко начинает хриплым голосом: — Силко, прости меня, я полный… Но не договаривает, потому что Силко крепче сжимает куртку в ладонях и шипит в самую шею, скалясь. — Заткнись, чёрт возьми. Вандер замолкает, узнавая в этих трёх словах всего его. Того, кто стоял плечом к плечу десять лет назад, того, кто смотрел вперёд, в будущее с такой смелостью в глазах, что по-другому быть не могло. Смелость жила даже в испуганных глазах и мелко дрожащих чёрных зрачках, в теле, прошибленного страхом насквозь, парализованного и сжавшегося особенно сильно. Его Силко. Вандер повинуется с непривычностью, ведь столько времени прошло, он изменился. Ещё тогда он не всегда с охотой прикусывал язык после грозного слова Силко. Некоторые смеялись над ним, мол, как такой могучий лидер, кричащий о своём превосходстве при первом же взгляде на него, позволяет себе слушаться как верная псина. Но они ни черта не понимали и не поймут. Им никогда не приходилось чувствовать себя по-настоящему нужным и важным в глазах человека напротив, поэтому их забавляет такая картина, порождает поводы для слухов и любого бездумного слова, которым можно сотрясти воздух. Но всё-таки Вандер имел свой характер и спокойствием похвастаться никогда не мог по сравнению с Силко и его железной выдержкой. Наблюдать за последним было одно удовольствие. Как он до последнего выслушивал собеседника, даже если идеи не нравились с первых слов и внутри рождалось очевидное предчувствие обмана, отвода глаз. А как до этого он одним звуком или жестом утихомиривал своего друга, намеревавшегося подскочить со стула, взять гада за грудки и поставить на место, показать, что шутки с ними плохи. Это рождало в душе злость на Силко: «Так же нельзя! Притворяться глупцами и прогибаться как им хочется!», но одновременно и понимание со сменяющим его восхищением чужой натуре. Тем не менее глубокие светло-голубые глаза заставляли усиживаться на месте, хмуриться, но в чужую речь вслушиваться, делать невозмутимый вид, чтобы разнести в пух и прах не кулаками, а одним только бесстрастным видом. Но Силко был вспыльчив и грозен не меньше Вандера. Просто умел выбрать нужный момент. И справлялся превосходно. И сейчас он позволил вылезти своей слабости обратно наружу, будто вспомнив всё, что было тогда, и принимая это с великой честью. Так, как и должно было быть до этого. Силко выбирается из-под чужой куртки, оставляет руки на плечах. Вандер тоже отстраняется, неосознанно дёргает уголками губ при виде полнейшего беспорядка на чужой голове. Совсем непривычно видеть Силко таким. Все эти десять лет тянулись так долго. Каждый день, сплошь пропитанный болью и тяжестью на сердце, оставался в памяти невыносимым воспоминанием, который не забыть, не выкинуть из мыслей. Вандер осознал это в полной мере только сейчас. До этого только бегал от всей боли десять лет. Десять! С ума сойти! Из мыслей вывело ощущение внимательного взгляда на себе. Точно. Они же… должны поговорить. Обязательно. И прямо сейчас. Да, Вандер, прямо сейчас. Он несколько раз открывает рот, собираясь наконец начать, но не выходит ни звука, и приходится опять его закрывать, потупляя взгляд под ноги. Выглядел, наверное, как рыба без воды. Забавно. Но Силко не смеялся, не двигался совсем, даже с ноги не переминался. Видно, что не раздражался от затянувшегося молчания и неумения Вандера подобрать слова. Чёртова его выдержка. — Это и я пытался тебе сказать тогда, — начал наконец, шумно вздыхая. — Десять лет назад, на реке. Силко еле заметно поморщился, дернул искалеченной губой, но глаз не отвёл. Внимательно слушал, как и всегда. — Пилтовер всегда был на шаг впереди, как бы мы ни старались и не хотели этого. Он всегда находил поводы для отказа нам или предлагал такие условия, как предложенные советником, манипулируя и давя на самые больные точки. Я уверен, что он порой сам не понимает, как ему удаётся ссорить тех, кто раньше был одной семьей, одним целым. Вандер как будто издевался. Силко сжал челюсти, дергая пальцами на чужих плечах, — он уже и забыл, что всё это время стоит вот так, с ладонями на тёплых, твердых плечах — опустил их вдоль тела, до последнего держал взгляд. Испепелял почти. Особенно красно-оранжевым. — Ты желал крови, потому что она была просто необходима, зная такого противника как Пилтовер. Я же стремился добиться наших целей дипломатически. Но никто из нас не достиг того, чего желал. Я думаю, ты понимаешь. Всё равно была война. Всё равно погибли наши люди. И ради чего? — Мы не добились ничего из того, что хотели, — сказал задумчиво, словно пробуя на вкус эти слова, от которых бегал, не переставая, десять лет — «Ведь, это неправда. Вандер не прав!» — Никто не выиграл. Всё осталось на том, чём было. Мы оба друг друга предали, Силко, — аккуратно закончил Вандер, понизив голос. — И мы — наши идеи тоже. Силко молчал. Гулял взглядом по лицу друга. Так нежно, как касался когда-то ранее. Взвешивал и анализировал всё сказанное в голове. Но не кидался, не рычал. Значит… смирился? Понял? — Но я не хотел оставлять тебя одного ни на миг. Я ненавидел себя за то, что смог поднять руку и сделать… — он поднял глаза на полностью исполосованную глубокими шрамами левую сторону лица. Настолько поврежденную, что даже пудра и тональный крем, используемые Силко, не сильно скрывают клеймо, которое оставил друг его жизни, брат и часть его самого. Вандер не мог спокойно спать, держа эту мысль у себя в голове. — Сделать то, что сделал. Но… Силко, я всё ещё верю и знаю, что Заун достоин своей независимости. И сейчас для этого необязательно жертвовать всем, что у тебя есть. Будь это дружба или семья. Потому что я всё ещё на твоей стороне и готов с тобой хоть на край света, слышишь меня? Силко уже не смотрит на Вандера, по привычке желает спрятать лицо за темными, льющимися, как ленты, прядями, но вместо вечно небрежно лежащих волос только стриженные, с проседью у макушки и на бритых висках. И понимая это, только ниже опускает голову к широкому воротнику черно-красного пальто. Вандер пригибается, намереваясь заглянуть в родное лицо. — Силко? Посмотри на меня, — касается пальцами подбородка и лишь намекает на движение, вовсе не заставляя. Силко вздрагивает от едва ощутимого контакта, но опять впивается разными глазами в лицо. И кажется, здоровый голубой постепенно наполняется слезой, блестит больше обычного. У Вандера тут же горло сдавливает, сердце точно пропускает удар. Он неконтролируемо тянется ладонями к чужому лицу, обхватывая и повыше поднимая на себя. — Силко! Ты чего? — аккуратно оглаживает под искусственным глазом, успокаивая не только взглядом. Силко кладёт худые ладони поверх чужих и улыбается слабо, но искренне, по-настоящему, красиво скаля белые зубы. На здоровой стороне лица у глаза собираются лучики морщинок, от которых Вандера ведёт. Всего лишь десять лет назад они только начинали очерчиваться, а сейчас уже вон. Господи, кажется, что прошла целая вечность! — Ничего, просто… — с губ сорвался смешок, Силко попытался уйти от такой близости, разорвать зрительный контакт, потому что непривычно, отвык. — Что «просто»? Говори! — Вандер сам не сдерживает улыбки. Такой необходимой, в которой он нуждался столько времени. Пусть её и вызывали в последние разы только дочери, ставшие такими же родными как Силко. — Ничего, Вандер! Отпусти меня, — чуть сжал широкие пальцы у себя на щеках. Вандер отпустил и отступил на шаг. Силко поднял револьвер с каплей брезгливости, нежелания касаться холодного металла. Тихо прошёл до памятника, явно не собираясь стрелять в Вандера или стреляться сам, приземлился на пьедестал и отложил револьвер на расстоянии вытянутой руки. Посмотрел на Вандера и кивком пригласил на место рядом. Вандер последовал немому приглашению, поглядев украдкой. Силко переминал пальцы и растирал ладони. — После того взрыва на фабрике я забрал Джинкс. Когда я спросил, где её сестра, она ответила, что её бросили, и теперь она ей больше не сестра. В этот момент я понял, что то же самое я говорил себе, когда бежал от тебя туда, где ты меня не достанешь. Она пережила то, что пережил я. И я не мог не забрать её. Не мог оставить вот в таком состоянии. Потому что сам я пережил один. Некому было обнять и сказать, что всё хорошо. Я пообещал ей, что мы всем им покажем, — Силко дернул плечами, будто бы отгоняя прочь неприятные воспоминания. — Она ненавидела Вай также, как я ненавидел тебя. Но потом… Потом всё изменилось. Я понимал, что не могу продолжать таить на тебя всю многолетнюю злость, что она ослабевает окончательно. А без тебя… — Силко посмотрел на ботинки рядом со своими, точно проверяя правда ли здесь Вандер, правда ли, что он говорит это живому человеку? Силко всем сердцем надеялся, что да. — Без тебя паршиво. Отвратительно. Тяжело. Рука Вандера сжалась в кулак, понимая, что то же самое происходило и с ним, когда он зализал во второй раз раны от брата и вернулся в Заун. Но совершенно без цели, без какого-либо мотива. Просто вернулся, как брошенный пёс к своему дому. Насколько они неразделимы даже после предательства, ножей в спину и рук на горле. От одной вскользь проходящей мысли про то, как глубоко они сидят внутри друг друга, как сплотились они с самого детства, по всему телу пробегался табун бодрящих мурашек, заставляя вздрагивать. И случайно несовпадающие взгляды на решение одной проблемы могли разорвать на мелкие кусочки то, что так долго и усердно росло, сливалось, строилось? Скорее всего просто надорвало. Это заставляло задуматься на долгое время, чтобы до конца разобраться хотя бы в том, что было между ними до ссоры. Силко, будто бы подумав о том же самом и пришедшим к одному с Вандером выводу, негромко продолжил, возвращая на себя внимание. — Мне не хватало хотя бы одного поддерживающего взгляда. Ты умел только посмотреть, а мне уже хотелось горы свернуть по пути к поставленной цели. А потом и Джинкс начала изменяться. Увидела девчонку с розовыми волосами на одном из заданий в Пилтовере. А потом оказалось, Вай жива и ищет её с подружкой-миротворцем. Я, когда узнал, подумал, что она вылитая ты. И кулаками машет, и с миротворцем спелась. У меня опять ненависть зашкалила. А Джинкс совсем пропадать начала. И в голове у неё не пойми что. Она с каждым годом всё чаще разговаривала со своими друзьями, которые там погибли. Психика у неё качается, как качели, — Силко вздохнул как самый настоящий отец, уставший от чересчур резвого чада. Вандер тоже так вздыхал, когда даже Вай была совсем маленькой, и обе были как ураганы. Силко заломил пальцы особенно сильно, но тут же остановился, точно поймал себя за срывом. Вдохнул побольше воздуха, выпрямляясь. Вандер посмотрел на него и накрыл широкой ладонью замок тонких похолодевших пальцев. Они сразу же распрямились, напряжение постепенно сходило нет, согревались. — Она мне как родная, сам знаешь. Она стала моим слабым местом. Я не могу ее отдать Пилтоверу. Ни за что и никогда. Но суверенитет — цель всей нашей жизни, Вандер! — Силко вскинул голову и посмотрел, ища ответ в старом друге. — Ты её не отдашь. Она всё ещё и моя дочь тоже. С каких пор мы думаем о том, чтобы угодить Пилтоверу? — у Силко неприятно в висках потянуло, а взгляд бледно-серых глаз и вообще вся атмосфера момента напоминала что-то отдалённое знакомое. Будто Силко уже сидел тут и разговаривал с ним. На секунду внутри всё натянулось от сомнения, что всё происходящее сейчас — жалкий сон за столом в его кабинете на разложенных бумагах. И что Вандер правда мёртв. А он скоро очнётся ото сна, потому что почувствует на шее удушающую хватку. И в пояснице будет тянуть от ужасно неудобной позы для сна. И всё опять по кругу. Проблемы, переговоры, проблемы, переговоры. И никакого Вандера. Уже привычное одиночество. Силко вынырнул из мыслей, как из речной воды, пропитанной токсинами и промышленными отходами, разъедающими изнутри каждый нерв. Его трясли за плечи двумя руками и звали, повторяя и повторяя его имя, пока он наконец не моргнул живым глазом и не поглядел чётко на Вандера, а не куда-то мимо. Вандер сидел на корточках перед ним, встревоженно смотрел. Тепло от его рук растекалось по плечам через плотную ткань пальто, пробиралось сквозь хлопок рубашки и въедалось в бледную кожу. Но не как яд в воде, а именно как тепло, так как надо. Приятно, постепенно, согревало до мурашек и вставших волос на затылке. — Ты в порядке, Силко? Слышишь меня? Силко не мог до конца понять, что произошло за последние несколько минут, но уверенно кивнул, сбрасывая с чужого сердца камень. — Мне показалось, что всё это сон, — начал отстранённо. — Что тебя правда нет. Вандер быстро переместился на прежнее место на пьедестале. Рядом. И сейчас ближе, чем до этого. Подхватил того за лицо, аккуратно касаясь левой стороны и создал неразрывный зрительный контакт. Опять успокаивающий бешено бьющееся сердце. — Всё хорошо. Я тут. Я живой. Это не сон, — Силко обхватил его за локти, уставился прямо, читая по глазам всё, что Вандер хочет сказать. — Я рядом с тобой. Ты не один, Силк, — прислонился лбом ко лбу. Силко сначала испугался — зрачок моментально сузился, а рот уже был готов оскалить заостренные зубы в зверином оскале, как в тот момент на фабрике, но мозг успел понять, что сейчас нет опасности. Вандер рядом, дышит на переносицу совсем не гневно, не сдавливает шею одной рукой, зрачки не дрожат от бьющей за края ярости, а глаза не блестят от злобных слёз. А наоборот, пальцы мягко гладят лицо, которое из-за шрамов более чувствительно, щекотно немного. — Мы добьемся всего, осуществим все планы, которые строили раньше. Мы справимся. Мы всем им покажем. И в этот раз никто из нас и наших близких не пострадает. Ты веришь мне? — скользнул руками вверх, на волосы. Пригладил торчащие и выбившиеся локоны. — Да… Да, я верю. Губы Вандера растянулись в нежной улыбке. Силко моргнул несколько раз и сам обнажил передние зубы. Он верил ему. Не так сильно, как раньше. Но для встречи спустя столько лет и после стольких событий, после всей пережитой неопределённости, страха будущего, непонимания как делать, что будет дальше. После всего, что они, Силко и Вандер, пронесли сквозь года, то доверие, которое Силко сейчас ощущал, обладало силой и прочностью. Оно послужит фундаментом для следующего доверия, того, которое было раньше. А может даже крепче. — Да, я ужасно поступил и не раз, я знаю, — вздохнул Вандер, опуская руки. — Просить прощение за всё, что я тебе сделал, так себе решение, я уверен… Но ничего, кроме этого, мне не остаётся, — Силко кивнул. Согласен. Всё-таки оба наделали друг другу столько боли, что трудно так легко взять и сказать «прощаю». — Но может мы… Начнём сначала? Точнее… попытаемся забыть прошлое как кошмар? Оставить его в той ночи, а жить продолжим наступившим днём, новым. Силко не отрывался от лица напротив. Точно пропустил слова мимо ушей и теперь пытается по лицу Вандера догадаться о их смысле. — Ты уверен? Мы оба изменились, Вандер. Нам придётся учиться доверию и привыкать к друг другу с самого начала, сколько уже прошло? Шестнадцать лет? Я и внешне изменился. Разве тебе нравится…? — глаза метнулись вниз, брови дернулись к переносице — самое настоящее колебание, неуверенность. — Да, Силко, нравится. Я уверен, что мы справимся. Ты всё ещё красив до безумия. Даже с этим глазом, с этим шрамом. Как я тебе оставил метки, так и ты мне, — Вандер взял тонкое запястье и провёл по кожаному рукаву на правой руке — шрам от ножа, который Силко выхватил из его ножны под водой и защитился, смог вынырнуть и спастись, вопреки многолетней дружбы причинить боль. — Это наши своеобразные печати, символы нашей дружбы. Их не скрыть, но они не стыдливы, не безобразны. Они хранят нашу историю, даже те моменты, которые нам не хочется хранить в памяти. В этом их особенность. — Значимость, — точно читал его, Силко, мысли, и он показал это, указал на их неразрушающуюся, не гниющую связь, сказав конец фразы вслух. — Я люблю тебя, — сказал тихо, почти одними губами. Между ними никогда такого не проскальзывало. Только в мыслях обоих. Пока Силко умиротворённо спал, обнимая руку Вандера, а тот перебирал на пальцах шёлковые волосы. Пока Силко обрабатывал Вандеру новые ранения крепким алкоголем с очередной бойни с миротворцами. Пока Вандер слушал несвязную историю перебравшего Силко. Пока Силко наблюдал в дверном проёме, как Вандер заботливо и терпеливо начищает до блеска свои чугунные перчатки. Пока Вандер слушался чёткого «сядь», раздражаясь от очередного переговорщика, бесстыдно вещавшего лапшу на уши. Пока Силко видел вставшую перед ним фигуру, чуть закрывавшую плечом, защищая и внушая доверие одним видом. Вслух никто что-то подобное никогда не произносил. Не то, чтобы стеснялись или сомневались, как пятнадцатилетки, а просто не доводилось, не было удобного случая. Только «удачи, брат» или «береги себя, брат», «всё в порядке? Я волновался». Может это «люблю» выражалось во взглядах, касаниях. Да, скорее всего так. Силко чуть подзависает, не моргает опять, застыл, как статуя. Как металлический Вандер позади. Но понимает, что уверенно готов ответить тем же: — Я тебя тоже. Смотрят друг на друга. Не улыбаясь, не смеясь. Совершенно серьёзно и по-своему лично. Силко тянется первым. Прикрывает глаза и аккуратно касается губ, чувствуя, как борода щекочет и чуть колет шрамированную кожу, но не отстраняется. Только ждёт от Вандера ответ, чтобы не показаться перед ним глупым и смешным. Он уже готов распахнуть глаза и увидеть удивлённое, совсем не ожидавшего такого лица Вандера, может в какой-то степени осуждающее. Но к губам сильнее прижимаются другие, сминают и сразу прикусывают. Совсем нежно и неощутимо, но Силко неосознанно хмурится от непредвиденности, выпрямляется как по струнке, тянет руки к Вандеру. Тонкие пальцы оглаживают скулы, а внутри всё натягивается, сжимается. Сердце пропускает несколько отчётливых ударов, и Силко поклясться мог, что забыл, как дышать. Вандер наклоняется вперёд, зарывается рукой в тёмные волосы, убирая со лба. Силко от переполняющих, распирающих из глубины чувств ведёт, сбивается дыхание, вынуждает мычать в чужие губы, приоткрывать рот, полностью позволяя. Так, как это хотелось десять лет назад. Силко медленно отстраняется. Нехотя, планируя, наверное, просто восстановить дыхание и прижаться заново, вплести пальцы в волосы на затылке Вандера, оттянуть несильно, потому что руки сводило от бушующих эмоций. Вандер, продолжая бесстыдно читать его мысли, касается губами уголка рта, поднимается выше к шрамам на щеке. Силко приподнимает голову, давит большими пальцами под челюстью. Но, противореча самому себе, не отталкивает, не просит остановиться. Потому что скучал до безумия, скучал по тёплым большим рукам. Сердце ещё стучит где-то под языком, заставляет усердно моргать, чтобы прийти в себя, осознать всё в полной мере. Вандер поднимается, опираясь руками на колени, встаёт перед пьедесталом. Силко вскидывает непохожие друг на друга глаза на него. — С чистого листа? — протянул широкую ладонь, глядя сверху вниз. — С чистого листа, — мягко улыбнулся Силко и подал руку, вставая. Необходимо ухватиться, удержаться так до конца. Второй раз на одни и те же грабли они не наступят. В этот раз точно будут до конца вместе, и ничто их не разлучит.