Если бы песнь стала прозой...

Когда-то казалось, что курить в доме плохо. Неправильно и не хочется, чтобы новые стены пропитывались знакомым запахом табака и давили так же, как давил всю жизнь в родном доме, где оттенок стен казался грязным. Казалось, что проблема в том, что жить одному тяжело. Что в этом заключается весь ужас взрослой жизни. Может, не хватает чувств, может, не хватает того, к кому захочется возвращаться. Годы шли. Пепел с сигареты осыпался на подоконник, усеянный следами от потушенных окурков. Тусклые, серые многоэтажки за окном с красными маячками на крышах перестали радовать и вдохновлять идти дальше. Поперек горла стал ком, который не глотается уже ни алкоголем, ни таблетками от врача, ни таблетками от такого доброго человека, спрятавшего их под подоконником. Глоток кофе ранним утром больше не бодрит. Играет будильник, сенсор телефона не поддается, чтобы его отключить. Андрей поджимает губы, тыкая на кнопку громкости. Отложил на десять минут. И так, видимо, на весь день, пока старенький телефон не выключится. Серафим скидывает последнюю шмотку в стирку и, уныло облокотившись на стиральную машину, клацает что-то на заляпанной панели управления. Теперь тут чисто. По-прежнему неуютно и пусто, но чисто. Заставили квартиру тем, что было важно и казалось домашним. Но не помогло. Стало только, кажется, хуже. Будто попытка вклиниться туда, где нет места. Вселенная отчаянно выталкивает из своего нутра, пытается вышвырнуть душу из тела, хотя с каждой проглоченной таблеткой леривона кажется, что души в теле давно уже нет. А, может, никогда и не было вовсе – что-то изнутри подсказывает, что никогда не было лучше, чем сейчас. И одновременно с этим – никогда не было так плохо. – Какая по счету чашка? – Серафим садится рядом. Аккуратно приобнимает за плечо, жмет к себе, будто чувствует, что в чужой голове пусто, и не требует никакого ответа от того, кто так же как и он – искал покой не в доме и не в себе. Того, кто так же после секундной надежды и веры в чудо, которое случится, стоит пересечь какую-то метку отношений – внезапно ощутил, что ничего не произойдет. Что это не рассечет жизнь на «до» и «после», что не будет никакого желания двигаться дальше, какое было при мыслях о переезде. – Третья. – хриплый голос звучит только тогда, когда остатки пепла падают в полупустую чашку, окурок тушится о подоконник. – Много. На сегодня хватит. В ответ кивают. Андрей выдавливает последнюю таблетку из пластинки, запивает кофе. Пообещал себе, что больше никуда не пойдет, что больше не нужны никакие таблетки, что раз не становится лучше спустя годы сидения на чем-то – то лучше и не надо. Бессмысленно. – Сон приснился… – Андрей начинает говорить сам. Горло уже не обжигает кипяток. Тело не обжигает кипяток. Либо привык, либо бесчувственное тело настолько тяжело ранить. – Какой? – отвечает односложно. Открывает окно, мутное и заклеенное с зимы. С холодов не открывали и не собирались. – Что меня в клинику все-таки положили. – прижимается ближе в поисках тепла. Хочется залезть под чужую кофту. Антидепрессанты будто отобрали все знания о том, что у людей под одеждой и зачем ее снимать, если ты не собираешься донести свою тушку до ванной. – Ты у психиатра последний раз год назад был. – взгляд мельком скользит по пластинке таблеток. Андрей не отличался стабильностью, когда дело касалось таблеток, которые не запихивают серотонин насильно. – Палата белая, – игнорирует замечание, описывает картинку, упорно не отпускающую все утро. Серафим молчит. Целует Андрея в макушку, обнимает крепче, закрывая от сквозняка. – Не так ебано как сейчас, конечно, но не сильно лучше. Где-то шкребут по стенам, звук, знаешь, как по стеклу металлом… – от описания хочется съежиться. Серафим слушает, пытаясь представить все то же самое. Будто помимо постели они не делят одни мысли и одни сны. Серафим уверен, что во сне, тот человек, что сдирал со стен белую шпаклевку – был он сам. Такой же замученный и раздавленный жизнью. – Я сбежал в туалет, запер дверь, курил. Кто-то стоял рядом, на шухере. Безликий. От дыма дышать было нечем, почему-то. Ни тебя, ни матери, ни работы – ничего. И дома нет. И даже там, блять, – слова тянутся тяжело и больно, царапают горло. – Лучше, чем дома. – Ты назвал это место «домом»? – Серафим удивляется искренне. Андрей не поднимает взгляда, только смотрит в пол хмуро. Кофе в чашке на ветру остывает намного быстрее. Больше не хочется пить. – Это не душевное, – поправляет, все-таки пытаясь проглотить злоебучий ком в горле. – Это чисто обозначение места. – Все-таки не лучше. – Не лучше. Я, блять, думал, что проблема не во мне, а в месте, где, собственно, этот «я». Как оказалось, проблема во мне. Я переехал дважды, а почувствовать себя «дома», как в детстве – все равно не получается. Ощущение, будто я родился не в той жизни. – Не думаю, что переезды меняют как-то ощущение места. – Серафим подбирает чужую пачку с последней сигаретой. Кажется, что каждый раз, когда загадывал стать «счастливым» – становился только несчастнее. – Может, и не в квартире дело. Может, не в том теле родился… – Пол сменить хочешь? – губы трогает улыбка. Пинок локтем под ребра ее не убирает, только заставляет обнять крепче. – Ламинат, блять, – нервозность растет с каждым днем все больше. – Типа, душа не на своем месте абсолютно. Серафим замолкает. Щелкает зажигалка. Андрей выпутывается из объятий, испаряется за дверью кухни. Куда именно Андрей собирается сегодня – Серафим не знает. Больше не спрашивает. Мельком замечает на изрезанном ножом столе сожженные бумажки, на краях, за которые, видимо, держали – обрывки рифм.

***

Лямка от рюкзака передавливает плечо, становится все хуже. В сбербанке, в очереди к банкомату, почему-то терялся, не мог сосредоточиться, подходил к очереди ближе только тогда, когда уже пихали в спину. Едва ли набрал пин-код от карты, закидывая деньги на таблетки и, может, питание, если когда-то еще захочется есть. А может и не захочется. В один из своих выходных Андрей мечтал уехать и не вернуться. Правда, дойти до вокзала было уже бесконечно тяжело. Самого вело туда постоянно, тянуло, будто забыл что-то, неосознанно оказывался на перроне вокзала стабильно раз в неделю, смотрел на уходящие поезда, на прощающихся людей, но никогда в жизни не было так пусто и ветрено в душе, как в очередной раз на треклятой платформе, с которой снова отбывал очередной билет в, может, наконец-то счастливую жизнь. Хотелось уйти туда, где все будет наконец-то хорошо. Уехать в то самое тридевятое царство, где из занятий – есть пирожки и радоваться жизни. Но есть не хотелось, а радоваться жизни больше почему-то не получалось. Руки мелко дрожали. Может, от холода. Может, побочки. А может Андрей что-то все-таки чувствует кроме гнетущей пустоты. Но сил не хватит. Он никогда не закинет рюкзак на свое место, выглядывая в окно на платформу в последний раз. Хочется сжечь себя и свои мысли. Больше не хочется мучаться, не хочется пытаться залечить душу алкоголем. Да и это тридевятое царство на самом-то деле не спасет никогда. И правда холодно. Хочется вернуться домой. Сжечь пару страниц своих стихов, будто горящие буквы действительно не только обжигают пальцы, но и греют душу. Дома наконец-то ждут, но домой все равно не хочется.