jin harem nation rise

Говорила мама - носи шапку. А ещё перчатки, шарф и шерстяные носки, да только Джину во всём этом безобразии было бы просто дико неудобно перетаскивать из грузовика вещи в свою новую, только купленную квартирку. Полжизни на неё копил, батрачил, как проклятый, даже не постыдился одной единственной за всю карьеру всученной под конец года взятки, лишь бы новый провести в своём собственном, уже родном жилье. Новый жилой комплекс, расположившийся в паре жалких километров от его офиса, с кучей детских и спортивных площадок, собственным круглосуточным и всевозможными благами в виде спа, фитнеса и салона красоты Сокджина буквально загипнотизировал узнать об арендуемых там квартирах. И пусть ему за эту самую арендуемую квартиру платить ещё лет пять, не меньше, большую часть суммы он выплатил сразу, оставив на бедном банковском счету буквально десять вон. Собственное жильё в мире взрослых людей уже какой никакой престиж, уже целый статус, уже на ступеньку выше всех остальных. И все предпринятые усилия определённо стоили того, чтобы весь нажитый за долгие тридцать лет хлам сейчас пылился в его собственной квартире. Так Джин думал ровно до того момента, как перетаскивание манаток чуть ли не в одних тапках в двадцатиградусный мороз не аукнулось ему первыми симптомами ОРВИ. Стало тревожно, когда начала подниматься температура. Страшно стало тогда, когда она не спадала почти неделю, приковав Джина к постели пудовыми цепями. И предательский контрольный в голову - положительный тест на ковид. Говорила мама - носи шапку. Видимо для того, чтобы зимний ветер через уши все мозги не выдул. Сокджин проклинал сам себя и свою карму. Всё та взятка виновата - она теперь причина всех его бед! А ещё та старушка, что постоянно чихала на Кима в лифте (и всё равно, что она делала это, из-за аллергии на его духи). Высшие силы его так наказывают. Это всё подпорченная карма. Следующий миллион из зарплаты он отдаст на благотворительность и очистит своё доброе имя и имя будущих поколений Ким. Джин с грустью выглядывает в окно на расстилающийся снегом и огнями гирлянд внутренний двор комплекса, украшенный к празднику с настоящей любовью. Ледяные фигуры, выструганные аккурат возле высокой сверкающей ёлки, волны мишуры и ковер из конфетти придавали обычному с виду двору очень тёплую и праздничную атмосферу. Сокджин был бы не против сейчас под шумок познакомиться со всеми соседями, спаивая какого-нибудь заскучавшего папашу, но четыре стены, за которые он продал собственные принципы, в итоге стали ему настоящей тюрьмой. И выбраться отсюда он сможет не раньше, чем кончится первая неделя января. Уведомление на телефоне отвлекает сокджинову голову от тухлых мыслей, и вот он уже пролистывает очередную карусель с фотками своего лучшего друга, Хосока, что за месяц отпуска успел побывать чуть ли не в каждой жаркой стране мира. Ещё и семью свозил, поганец. Сокджин, может, тоже собирался с семьёй да за границу. Но потом, как появятся деньги, время и здоровье. Он не виноват, что даже будучи прокурором зарабатывает не шибко близко к музыкальному продюсеру большой компании. Не то что бы его это волновало, на самом деле, но образ "сына маминой подруги", что Хосок закрепил за собой основательно и бесповоротно уже очень давно, подбешивал знатно. Джин просматривает новые фотки месячной давности. Потому что на Мальдивах Хосок был именно месяц назад. Вместе с другом айдолом и их семьями. Сокджин даже помнит у кого какие были номера, кто чем успел отравиться, и как на Мальдивах круто и классно. Знать бы не знал, но Чон названивал чуть ли не каждый божий день и вечер, в подробностях рассказывая, какой он себе устроил отдых. Будто планета может схлопнуться, если они не потарахтят по телефону пару часиков перед сном, едва ли имея хоть какую-то точную тему для разговора. Небо на месте? Да. Снег белый? До сих пор. Вот и проболтали почти всю ночь. Самое пугающее было то, что историй из отпуска от этих постоянных звонков у него навряд ли поубавилось, и по приезде ему ещё долго можно будет доставать старшего миллионами фактов и рассказов о той или иной стране во всех подробностях. Не найдя в себе сил хоть на какую-то саркастичную колкость, Сокджин оставляет в комментариях своё любимое: "Чжвехоуп", являющееся перековерканным псевдонимом гениального продюсера Чона, между делом ставит лайк и кидает телефон где-то рядом на диван. Сам плюхается на него также уныло, как и мобильник, принимаясь искать на телевизоре хоть что-то, что сможет скрасить его и без того кошмарный уходящий год. Телефон вибрирует вновь и в строке уведомлений высвечивается: "Джан" от Хосока, и экран почти сразу гаснет. Джин хмыкает. Вот и поговорили. Сокджин вообще не уверен хочет ли сейчас с кем-то говорить, тем более с Чоном, чей год прошёл максимально красочно, пока старший решал свои жилищные вопросы и выгрызал глотки за эту новенькую квартирку. Навряд ли он бы смог поддержать диалог хоть с кем-то ещё, кроме этого самого Чона, как бы не было парадоксально. Всё же они дружили ещё со студенчества Сокджина, когда продюсер Джей-Хоуп ещё находился на стадии "буду великим хореографом" и не был так захвачен музыкой, как сейчас. Джин бы наверное всё отдал, чтобы Хосок о себе сегодня больше не напоминал. И отдал столько же, чтобы Хосок ему хотя бы позвонил в честь праздника. Сам не зная почему. Телефон вибрирует и на экране высвечивается: "Дома? ;)" Вот же засранец мелкий. Ещё и издевается. Вот подожди ещё недельку до следующего теста, старший тебе покажет все годы армейской подготовки! Отпинает от души и покроет таким матом, какому даже в тюрьме на научат. Дома ли? Нет блин, на Канарских островах зажигаю! Такой теперь в Корее карантин! Примерно это Сокджин и отвечает в диалоге с младшим, погружаясь в недра очередного бессмысленного диалога, в ходе которого Чон жалуется, что ему абсолютно не с кем встречать этот важный праздник! Это ведь Новый год! Джин пытается не упоминать, что они корейцы и для них Новый год наступает по лунному календарю, но наблюдать совершенно неубедительно сокрушающегося Хосока не то раздражающе, не то крайне забавно, и Джин даёт по тормозам, наблюдая за чужим очевидным спектаклем. Спектаклем он наслаждается ровно до того момента, как в его квартире впервые за то недолгое время, что Джин здесь живёт, раздается звук дверного звонка. Джин подходит к панельке у входа и на экране красуется младший с кучей пакетов и такой довольной хитрой физиономией, что аж по носу ему щёлкнуть охота. Но нарушать свой карантин Ким не особо хочет. Потому что не хочет проблем. Вместо того, чтобы открыть дверь, он зажимает кнопку на панельке, чтоб Чон слышал его снаружи, и максимально недружелюбно спрашивает: — Ты чо приперся, Чжвехоп? — Ай, хён, ты мне не откроешь даже? Смотри сколько всего я к столу купил! — И максимально показательно машет перед камерой на стене несколькими пакетами с продуктами и разной заказной едой. Даже любимую сокджинову пиццу купил, вот же продуман мелкий. — Я на карантине, дырявая голова. Ко мне нельзя. — Отрезает старший. — А я переболевший и привитый! Почти бронированный! — Убеждает Чон. — Ну будет тебе, открывай! Жестоко держать меня с холодной улицы в коридоре! — До что ты будешь делать! Сказал же, — карантин! Ты сам только свой отсидел после отпуска, ещё две недели захотел? — Ну я ведь уже говорил — мне не с кем отмечать! Джан, впусти меня, пока я не нашёл кого-нибудь у кого есть лом. — У тебя куча друзей с работы и ты всё ещё не сирота, поэтому проваливай праздновать Новый год где-нибудь подальше от моей карантинной зоны, пришелец! Хосок крючит в камеру самую недовольную моську, какую получается выдавить, заставляя Джина тихо хихикнуть в кулачок. Серьёзный парень с виду, а на самом деле придурок придурком. На что рассчитывал? Он и сам не знает, наверное. — Забери хотя бы продукты. Что я, зря покупал это всё? — Оставь у двери и вали домой. Чон, всё также недовольно, опускает на пол тяжёлые с виду пакеты, подходя к камере вплотную, злобно морщит нос, а потом внезапно выпячивает губы и оставляет на экранчике прощальный поцелуй. Придурок придурком, как Джин и говорил. Дождавшись когда шаги за дверью стихнут, а лифт с характерным звуком поедет вниз, Сок выглядывает из квартиры, едва выставляя нос за порог, пытаясь понять, куда младший закинул пакеты с продуктами. Вот вроде и раздражающий надоедливый дурилка, а так заботливо принёс в канун праздника столько всего, что Сокджин так любит. И морепродукты тут, и его любимая говядина, несколько коробок пиццы и еда из его любимой доставки. Не тонсэн, а золотце. Ещё бы не оставлял пакеты так далеко от двери и цены б ему не было. Сокджин уже подходил к двери, как за спиной зазвучало быстрое шарканье обуви. Джин оглянулся, встречаясь взглядами с самым хитрожопым засранцем во всей Корее с огромной, уже украшенной ёлкой наперевес. Чон успевает остановить закрывающуюся дверь носком ботинка, сразу же об этом жалея. — Айщ, хён, ну не так же сильно! Как от маньяка бежишь, ну больно же! Джин прячет рот и нос в изгибе руки, выпячивая локоть в сторону младшего, и пытается таки закрыть двери от непрошенного гостя. — Вот послал же Бог наказание! Я сказал тебе валить домой, а не собирать бацилы, как коллекционные карточки, детина! Он не оставляет попыток закрыть дверь, но сил после недельной температуры совсем не прибавилось, и стоит ему замешкаться, как Чон распахивает двери настежь, намереваясь провести следующие две недели на шее у бедного скучающего хёна. Джин из последних мыслительных сил преграждает тому путь в квартиру, задирая ногу поперёк узкого коридорчика. — Хён, я в курсе, что ты у меня очень гибкий, но это выглядит не как попытка остановить меня, а как попытка соблазнения. — Как ни в чём ни бывало заявляет Чон. — И у тебя получается, кстати. — Ты ещё и извращенец, Чжвехоп. — Я ёлку принёс. — Я вижу. — Впустишь меня, наконец? — Что в слове «карантин» тебе непонятно, Чон Хосок? — Где в нём сказано, что я не могу отпраздновать с тобой Новый год? Сокджин укоризненно пялится в ответ, исподлобья осматривая младшего: коронная улыбочка, ёлка подмышкой и до сих пор красные с мороза щёки. И полное отсутствие извилин в голове. Это надо же придумать — заявиться посреди сокджинова карантина на огонёк! Ещё бы семью праздновать притащил, ну серьёзно! — Ты же понимаешь, что перейдя порог, ты добровольно подписываешься на двухнедельный карантин в моей квартире? — Я соскучился. — Честно признается тот, наклоняя голову и упираясь виском в косяк двери. Романтик, блин, нашелся. Пьяный что ли припёрся, не понятно. Сокджин тяжко вздыхает, продолжая пялиться на нерадивого тонсэна ещё какое-то время и делает шаг назад. Может, такой неожиданный ход со стороны старшего поумерит чужой пыл и даст, наконец, задуматься о том, какую хрень он… Но Хосок, вопреки всему, просто проходит внутрь квартиры, облокачивая ёлку о деревянный комод и принимаясь стягивать с себя шарф с шапкой. — Ты что сделал, дурак? — На Новый год к тебе пришёл? Джин таращится то на него, то на уже пустой дверной проём, оценивая насколько быстро и просто его дорогой друг распрощался со свободой на будущие две недели, если не дольше. А потом осознаёт, что ему этого невыносимого засранца теперь эти две недели придётся терпеть. И его рассказы про отпуск тоже. Это всё карма. Это всё наказание за ту единственную за всю жизнь взятку. Ну отдаст он эти деньги обществу путём благотворительности! Почему наказания сыпятся на его голову как из рога изобилия, с того самого момента, как он въехал в эту квартиру? — Она проклята. — Констатирует Сокджин. — Кто? — Кряхтит Хосок, пытаясь как можно менее травматично поднять ёлку на руки, что поставить её в гостиной. — Моя жизнь. — И захлопывает входную дверь. Джин наблюдает, как Чон аккуратно двигает пуф подальше от телевизора, как оттаскивает кофейный столик подальше, и как ставит новогоднюю, украшенную и пахнущую хвоей ёлку красоваться у стенки. Где только живую достал не ясно. Куда потом её девать тоже. Просто так же не выкинешь, ещё штраф влепят не дай бог. У Сокджина и так на счёту ни копейки не осталось, ещё штрафы ему не хватало оплачивать. Хосок будто не понимает всей глупости их ситуации, спокойно расставляет кучу продуктов по холодильнику, достаёт гриль, чтобы пожарить мяса, откупоривает купленное вино. Даже дурацкий ананас принёс, запихав его в миску с фруктами, как тропическую версию новогодней ёлки. Дурной, ей богу дурной. Джин наблюдает не сходящую с чужого лица ухмылочку, слушает, как Чон напевает под нос что-то новогоднее, чувствует, как мясо на сковородке вместе с соками обдаёт кухню самым прекрасным на свете ароматом, и всё недовольство из него вмиг улетучивается. Тело и голова, наконец, расслабляются, и Сокджин обмякает перед телевизором, на котором младший уже включил первую часть «Один дома». В нос, помимо мясного запаха, ударяет запах мандаринов и хурмы, и Джин не замечает, как на губах уже красуется довольная улыбка. — Если серьёзно, зачем приехал? — спрашивает старший, запихивая в рот огромный кусок жаренного мяса. Алкоголь ему пить нельзя, он лечится всё таки, но безалкогольное пиво ведь не считается? Не зря же Чон его покупал, правильно? — Как узнал, что ты заболел, места себе не мог найти. — Хосок кладёт икру на подсушенный в духовке багет и делает довольно большой укус, проталкивая за щёку ещё больше еды. Бельчёныш самый настоящий. — А потом увидел тебя умирающего и понял, что мой Джан нуждается в моём присутствии и заботе. — Где ты во мне увидел умирающего? Я рок звезда. — Рок звёзды умирают в 27, ты уже три года как ходячий труп. — Вот же ж. — Джин замахивается с листом салата в руках, и, убедившись, что младший ни разу его замаха не испугался, запихивает ему в рот вместе с салатом мясо, маринованную редьку и домашний кимчи. Тот лишь довольно жуёт, запивая это всё красным вином. Ну, деревня. Каким-то неведомым образом Хосок знает все рождественские и новогодние фильмы, поэтому дилемму с выбором что посмотреть Сокджин самолично вручает ему. Всё равно они не будут полностью вникать в сюжет этих клишированных комедий с хорошим концом, и в итоге пробазарят весь фильм, вспомнив про него ближе к кульминации, так и не поняв, о чём он был. Так и происходит. Чон заикается про Сейшелы и полчаса без умолку рассказывает, как сестра таскала его по всем живописным местам, лишь бы было что потом выложить в инстаграм. И как он чуть не утонул, упав с банана посреди моря, и что у него явно плохие отношения с тамошней кухней, ибо помучаться она его заставила знатно. Джин слушает, иногда едко комментируя что-то, особенно на моментах страданий Чона. Самому ему рассказывать нечего. Весёлого и позитивного тем более. А портить им обоим вечер не хочется. Хорошо же сидят. Сокджин и не замечал раньше, как сильно за этим придурком соскучился. Да и придурком он его всегда называл из самых трепетных чувств. Чон не просто придурок, он его придурок. Его дурень, болван, пустая голова и, конечно же, Чжвехоп. И без своего дурня, видимо, максимум сколько может спокойно прожить Джин — жалкие месяц-два. Аж обидно немного. Хосок в этот вечер по необычному тактильный. Ну то есть, не то что бы обычно он не такой. Просто сегодня словно со всех цепей сорвался. Будто дорвался до чего-то, что ему до сих пор настрого запрещали трогать. А теперь ручки свободны и вольны лезть куда захотят. Даже если это «куда-то» занимает пространство у Джина под пижамной рубашкой. Джин конечно вяленько отбрасывает от себя чужие ручонки, но голова младшего так уютно лежит на его плече, пока тот всеми конечностями обнимает его со спины, расположившись на широком диване, что ерепениться не особо хочется. Идиллия женатой пары, не иначе. Были б они ещё женаты, конечно. Но если Хосок после всего хорошего, что он успел за этот вечер натворить, ещё и шею старшему помассирует, Сокджин не заметит, как ответит «да» на любое его предложение. — Джан. — Чжвехоп. — Я только что понял, что застрял тут с тобой на две недели. — Да неужели? — Джин чувствует, как чужие руки у него на животе крепче его обхватывают, но не придаёт этому большого значения. — Чем будем заниматься всё это время? — Безудержным сексом и игрой в маджонг. — В маджонг вдвоём не поиграешь. — А остальная часть предложения тебя, значит, полностью устроила? Хосок хихикает Джину в плечо, заваливаясь вместе с ним набок. Сам не понимает, то ли это всё праздничное настроение его так развязало, то ли та самая бутылка вина, которую он почти полностью вылакал в себя одного. Творить что-то странное хотелось дико. Он не был пьяным, едва ли захмелел, но смелости алкоголь ему точно прибавил. Именно поэтому в свои объятья он вкладывает столько нежности и влюблённости, хотя обычно такие их обнимашки заканчивались борьбой и щекоткой, и во втором случае младший редко выходил победителем. Хосок удивляется, как старший не заметил у него на щеках явного румянца ещё с самого порога. Хотя, может, просто связал это сначала с морозом на улице, а потом и с алкоголем. Хосоку хотелось глупостей. Прижать старшего к дивану и целовать весь вечер под категорию «глупости» подходило прекрасно. Он весь отпуск видел его лишь пару раз по фейстайму. Звонил каждый день, иногда по несколько раз, проводил отпуск настолько полно, чтобы было потом что обсудить, и жутко скучал. Даже вернулся на родину пораньше, лишь бы заявиться на его пороге в канун Нового года и провести привычный совместный вечер за бутылкой чего-то крепкого. Хосок всегда представлял, как наверное круто целоваться с пьяным старшим. Он в такие моменты лыка не вяжет, будет смущённо возмущаться и хихикать, если его зажать и поцеловать. Чон сглатывает от таких мыслей, потому что Сокджин под боком более чем трезвый, да ещё и больной к тому же. Ему бы в кроватку, под одеялко, тихо сопеть после выпитого тёплого молока с корицей, а они во втором часу ночи смотрят очередной рождественский фильм, который похож на три предыдущих один в один. У Хосока на душе смесь вины и ликования, потому что Джин практически не реагирует на то, что всё то время, что они пролежали на диване, младший бессовестно прижимал его к себе и даже полапал пару раз ненароком. А Сокджин не то что бы не замечал. Скорее ждал чем всё в итоге закончится. Их отношения уже давно в районе пере-пере. Вроде и друзья навек, братья и настоящая семья, а вроде и что-то другое и немного странное. Хосок как минимум пару раз портил Сокджину свидания вслепую, на которые его отправляла его мама. Сокджин прекрасно видел это, а потом звал Чона на ещё одно свидание, большую часть которого они общались только друг с другом. Все всё видели. Никто ничего не говорил. Затянут ещё в пучину своих любовных терзаний, и не выберешься потом оттуда. Тэхён туда уже попал, весь отпуск выслушивая пособие «Сто и один факт о Джин-хёне», которое Чон чуть ли не с запятыми пересказывал при любом удобном случае. И вроде и Джин не предпринимает ничего, чтобы это остановить. Но и Хосок не делает особенно смелых шагов навстречу чему-то большему. Так и живут, как Том и Джерри, в постоянных кошках-мышках. Чон думал, что в этом то году он точно что-то эдакое да выдаст, а потом уже порядком надоевший ковид порушил ему все планы и спутал все карты, будь он неладен. Сокджин сейчас едва ли в состоянии выслушивать от младшего трёхстраничное признание в любви, а Хосок едва ли вспомнит хотя бы полстраницы. — Чжвехоп. — Да? — А если всё таки серьёзно, — Джин оборачивается к нему, соприкасаясь с ним кончиками носа, — зачем приехал? Хосок моргает пару раз, то ли не расслышав, то ли впав в микрокому от такой внезапной близости. — Соскучился я. — Чистосердечно. — Я же уже сказал. — И поэтому пожертвовал своим оставшимся отпуском? Ради одного вечера? — Ради тебя можно и не только вечером пожертвовать. — И снова фраза где-то на грани. Ходить вокруг да около в их стиле, это явно. — Что ты имеешь в виду? Сокджин ёрзает на месте, устраиваясь поудобнее, на самом деле бессовестно прижимаясь поближе и наблюдая чужую красноречивую реакцию. Бегающие глазки Чжвехоупа, наверное, самая любимая их часть. Такой беспомощно потерянный, аж погладить хочется. — Что… — Джин оказывается ещё ближе к его лицу, рассматривая снизу вверх каждую эмоцию. — Я… — Хосок сам машинально подаётся вперёд, понимая, что в их долгой игре в конечном итоге он и победитель, и проигравший. — Да чёрт с тобой, ты победил. — И впечатывается губами в губы напротив, позволяя себе, наконец, оценить их мягкость и упругость, о чём раньше ему приходилось только мечтать. Причём максимально позорно: либо ночью в кровати, либо в любое время в душе. Исход у всех его фантазий был всегда один. И Сокджину обо всех его фантазиях пока лучше не знать. Джин окольцовывает его шею, как бы между делом закидывая ногу Чону на бок, сводя к минимуму и без того жалкое расстояние между ними. Хосок совсем скоро начинать целовать напористее. Давит на чужой затылок, проталкивает поглубже язык под недовольное бухтение под собой и лыбится, как самый довольный пьяный зверь, поймавший, наконец, до безобразия прыткую добычу. Сравнение с добычей как никогда точное, Хосок бы съел Сокджина и в переносном и в буквальном смысле. От старшего всегда пахнет уютом, как бы он этот уют не маскировал за литрами дорого одеколона, пахнет домом и чем-то тёплым, что Чон привык интерпретировать как любовь. И он вправе говорить о любви, когда знает человека напротив, как облупленного, и не строит себе сказочных образов, продиктованных слепой влюблённостью. Он любит этого сварливого, старомодного и язвительного засранца больше, чем себя самого. И прекрасно знает, что дай ему уверенность, Джин без пререканий признается, что любит тоже. Глупого, пугливого и никогда не думающего наперёд Хосока. Сокджин резко отстраняется от чужих губ, принимаясь с жадностью глотать воздух, чуть ли не давясь им. В лежачем положении нос закладывало в секунду, и целоваться при таких обстоятельствах было, наверное, наитупейшим для них решением. Хосок рассматривает краснющее лицо напротив, бегая по нему глазами как умалишённый. Всё запомнить: каждую морщинку, слезинку складочку; дрожащие ресницы, приоткрытый рот и мокрые от слюны пухлые губы. Сокджин сейчас как одна из тех картин, что Тэхён водил смотреть в галерею, — искусство в чистом виде и без примесей. Ещё и потрогать можно. Полапать, пощупать, понежить руками, оставить следы. Любые, какие судорожные руки примут от мозга, как команду, — щипки, красные следы от ладоней и пальцев. У Хосока помешательство от того, сколько дорог перед ним сейчас открылось, стоило сдаться и сделать первый шаг самостоятельно, а не выводить на него старшего. Это была заведомо проигранная война, Сокджин тот ещё упрямый осёл. Ему скажешь, что на рельсах сидеть нельзя, так он ляжет поперёк них и будет ждать поезда. Невыносимый донельзя, противный и самый очаровательный в своей капризности. Такому и проиграть не стыдно. Что Хосок вовремя сделал и не пожалел. Лапищи лезут старшему под рубашку без особого намерения на продолжение, он всё же не в том состоянии. Скорее просто полапать ближе, теснее и горячее. Температура у Джина под ночь ожидаемо повысилась, будет потом всё утро тарахтеть, как старый дед, что у него ломит тело и болит голова, но Хосок это всё слушал и до ковида, потому не так и страшно. Сокджин выгибается, когда прикосновения в обнажённой коже начинают отдавать теплотой не в груди или голове, а немного ниже. И ему такого не хочется. Лень дико, ещё и голова раскалывается из-за того, что он не спит уже полночи. Хватит с младшего поцелуя и извращённого тисканья, у него впереди всё время мира, на сегодня — вето. Джин вздрагивает, когда за спиной резко раздаётся громки хлопок, а потом звук разлетающихся искр. Он уж думает на неисправность гирлянды или проводки, быстро оборачивается, но видит только салюты за окном, один за одним взлетающие в чёрное городское небо. Он смотрит, не отрываясь, пусть и не любит фейерверки, в праздники даже он принимает их очарование. Хосок наваливается на него сверху поудобнее, обнимает, и принимается также наблюдать за салютом. Вот уже действительно отличное завершение их недоприлюдии, вон как люди постарались — салют отбабахали в честь их начинающихся старческих отношений. Как мило с их стороны. — Я тебя люблю. — Да я уже понял. — Что, не позлорадствуешь даже? Я проиграл всё таки. — Буду злорадствовать, когда меня выпустят с карантина, а ты ещё будешь сидеть тут, как контактный. — Ну и засранец ты, Джан. — Весь в тебя, Чжвехоп.