jin harem nation rise

— Хочу вишнёвого пива. Джин поднимает голову на Чонгука, нарушившего спустя долгое время нависшую над ними двумя тишину. Чон стоял спиной, разглядывая белый на чёрном небе диск полной округлой луны. Складывалось ощущение, словно она смотрела на него в ответ, обнимая мягким блеклым светом его волосы и ещё не расправившиеся детские плечи. — Ну что за поколение… — В шутку произносит старший, от смеха запрокидывая голову так резко, что качели под ним дёргаются, слегка раскачиваясь. — Я себе в твоём возрасте такого не позволял! — Ты в моём возрасте уже курить бросал. — Куксится Чон, поворачиваясь к Джину полубоком. Тот смущённо хихикает, наклоняясь к земле за рюкзаком. — Не самый лучший пример, знаешь ли! — Дети нынче такие вредные, — Сокджин закатывает глаза, продолжая смеяться, доставая из глубины сумки бутылку некрепкого алкоголя. — На, пока я добрый. Младший сразу подскакивает, заметно оживляясь. Джин наблюдает, как от смеха одна за другой на его носу появляются крохотные морщинки, делая его всё больше похожим на маленького кролика. Только ушки, к сожалению, не торчат. Чонгук выхватывает стекляшку из чужой руки, касаясь совсем уж горячими пальцами, тут же снимает крышку и отправляет её полётом в ближайшую мусорку. Не проходит и секунды, как он делает первый глоток, — вот такие теперь выпускники старших классов. Джин бы сказал что-нибудь против, да только сам не без греха. Пусть и бросил курить почти сразу после школы. Чонгук приземляется на качели рядом, плюхается со смешным звуком, тут же принимаясь выпрямлять и сгибать ноги, тихонько раскачиваясь на месте. На улице тихо и приятно прохладно. Дневная жара постепенно спала вместе со светлыми облаками, облокотившись на небо уже совсем глубокой и тёмной ночью. Чон рассматривал яркие жемчужинки на небосводе, представляя, какое в большом городе, наверное, чёрное и непроглядное небо, и звезд на нём совсем не видно. Пиво противно сладкое, ночь противно шумная в треске полночных насекомых, и только одно в этом раздражающем моменте Чонгука не бесит — и это Сокджин. Джин вообще один их немногих во всем городе людей, кто переживающего пубертат Чона не раздражает. И, наверное, единственный, к кому младший бежит чуть ли не с детским восторгом, когда тот приезжает домой на выходные. Сокджин, по мнению Чонгука, крутой. Учится в Сеуле, в центре большого города, снимает жильё, на которое зарабатывает сам, даже родителям умудряется помогать. Взрослый и самостоятельный. Чонгук ставит Сокджина себе в пример и даже не обижается на маму, когда та занимается тем же самым, сетуя, какой же её младший сын раздолбай. Может и раздолбай, да только неважно всё это, когда на руках уже практически греются бесполезные бумажки аттестата. Чонгук делает очередной глоток и совсем уж откровенно разглядывает старшего. Тот, прикрыв глаза почти блаженно, весь млеет в летней вечерней прохладе и тиши. Для того, кто уже довольно долго живёт в большом городе, стрекот цикад не такая уж и проблема, даже наоборот, — довольно очаровательное звуковое сопровождение. Нет ни вечных машин, ни городских огней, ни шумных соседей. Сейчас, здесь, на пустой детской площадке, глубокой ночью середины августа, рядом с кем-то родным, Сокджин чувствует долгожданное спокойствие. Невиданное в неуловимом трафике его многомиллионной столичной мечты. — На кого собираешься поступать? — наконец подает голос Сокджин, разглядывая младшего полусонными глазами. — Ну не-е-ет, — Чон обречённо запрокидывает голову, сокрушаясь максимально драматично. — Только не начинай говорить, как моя мама! Сокджин прыскает со смеху, оглядывая Чонгука с неприкрытой улыбкой. Он правда скучал по этому ребёнку. — Ну, мне же интересно! — Я пока не решил. — Скоро уже вступительные экзамены, Джейкей. — Джин наконец использует качели по назначению, раскачиваясь вперёд-назад. — Упустишь момент и придётся в армию идти. — Я хорош в астрономии, — начинает младший, наполовину зарывая полупустую бутылку с алкоголем в песок, — на астролога что ли пойти... — Ужас какой! — Сокджин заливается смехом, стараясь не представлять Чонгука сидящим перед кристальным шаром, в комнате, увешанной амулетами и натальными картами. Примерно так, по мнению Сокджина, все астрологи и выглядят. — Ничего не ужас! — Чон подскакивает с качели, тут же принимаясь ловить старшего за ноги. Тот лишь хихикает, прекращая раскачиваться, чтобы не дай бог его не лягнуть. — Или могу стать торседоросом… — Сигареты крутить? Ты настоящие профессии вообще не рассматриваешь? — Джин взвизгивает сквозь смех, когда Чон хватает оба металлических подвеса, накрывая чужие ладони, тем самым останавливая качели. — Я о таком не думаю, хён. — А о чём же думаешь? — Ну, — Чонгук подвисает, рассматривая сверху чужое лицо в полусумраке. Разглядывает глаза, опускается взглядом вниз по щеке в направлении к пухлым губам и молчит уже довольно долго. Сок даже успевает ущипнуть младшего за загорелые запястья, вытаскивая тем самым из гипноза, в который нечаянно ввёл его сам: — Чонгуги? — А, да. — Чон тут же отстраняется под предлогом выкинуть бутылку, пряча в темноте ночи вспыхнувшие от смущения щёки. Чонгука не бесит Сокджин. А уже довольно давно и вполне успешно в себя влюбляет. Неосознанно, ненамеренно, даже, в общем-то, не зная об этом. Наверное… А Чонгука крутит. Крутит в водовороте по имени Ким Сокджин уже лет пять наверное, если, конечно, не больше. Сокджин странный. Донельзя своеобразный и едва ли серьёзный, каким его выставляют мамочки нынешних выпускников, ставя того в пример новому поколению. Это для них он благоразумный и вежливый молодой человек, гордость родителей и своей старшей школы. Для Чонгука этот раздражавший некогда идеальный образ разрушился, когда он однажды застукал Сокджина курящим за круглосуточным магазином, где он с одноклассниками покупал булочки с покемонами. Старший тогда аж побелел от страха, умоляя Чона не рассказывать никому. А потом скупил ему почти всю полку злосчастных булочек, потратив всю заначку на сигареты. За молчание. Даже затяжку пообещал в ближайшем будущем! Хоть Чонгук и побоялся тогда вливаться во всю эту взрослую тусовку. Сокджин не был паинькой, коим его было принято считать, но и с откровенным быдлом дел не имел. Чонгук точно пару раз видел, как тот тусовался с байкерами и страшно тогда ему завидовал. Сам он тогда, даже о скоростном велике мог только мечтать. И то, только в случае отлично закрытой учёбы в конце года. Сокджин был старшим, но не таким, как остальные. Обычно с мелочью, как Чонгука и его сверстников называли старшаки, никто дел иметь не хотел. А уж тем более посвящать младших в свои тёрки. Сокджин был не таким. Он не был против, когда Чонгук приходил к его школе, чтобы пойти вместе домой. Он просто покупал им двоим мороженое и вёл в компьютерный клуб. Джин не был против одолжить диск с игрой или даже дать поиграть на своей новенькой приставке. Он давал тусить в своей комнате сколько угодно долго, только отвешивая дурацкие шуточки про порнушку, как плату за проход. Чонгук думал, что видел в Сокджине идеального старшего брата. Доброго, крутого и такого заботливого. Чон и не заметил, как быстро у него вышло привязаться к некогда чужому человеку. Вот только он очень быстро понял иную природу этой привязанности. Однажды, когда тринадцатилетний Чонгук гулял в одиночку, к нему подъехал просто нереально крутецкий байк. Один из тех, что он видел в клипах рэперов по телевизору. А тут вживую! Блестящий чёрный корпус и новенькие колёса буквально светились, отражая огни вечерних фонарей. У тогдашнего Чона от крутизны аж рот отвис! А когда водитель снял шлем и оказался шестнадцатилетним Сокджином, Чонгук, сам не зная почему, вдруг почувствовал внутри какое-то странное тепло. Джин тогда хитро улыбнулся ему, разрешая потрогать, а младший, ещё видимо не до конца придя в себя, первым делом растерянно положил руку Киму на бедро. А потом краснел каждый раз, когда старший ему это шутливо припоминал. И чем старше становился сам Чонгук, тем краснее становились его щёки от этого глупого воспоминания. А чёртово бедро под обтягивающими джинсами снилось ему потом во множестве красочных пубертатных снов, заканчивающихся горкой одеяла по утру. Чем старше становился Чонгук, тем очевиднее текла его крыша, к пятнадцати годам достигая апогея. Сокджин по-приятельски обнимает его за плечи, когда они идут домой? Чёрт, почему сердце так сильно колотится? Сокджин выбирает кого-то другого, чтобы потусить на выходных? Чёрт, почему так обидно колит внутри? Им приходится ночевать вместе, когда сердобольные родители Чонгука просят Джина с ним понянчиться? Боже, почему у меня встаёт только от мысли, что мы будем спать в одной комнате? Вспотевший от летнего зноя Сокджин ест фруктовый лёд? О, боже… Чонгук горел в пубертатном аду, по ночам мечтая, чтобы эти большущие губы сделали с ним что-нибудь неправильное. Чтобы он сам мог сделать губами что-нибудь слишком взрослое. Чтобы эти длинные пальцы коснулись его там, где нельзя трогать просто друзьям. Чтобы он снова мог коснуться этих соблазнительных бёдер. Чтобы Сокджин однажды просто сошёл с ума и сам воплотил все чоновы пошлые мечты в жизнь. Но вместо этого он продолжал быть Чонгуку просто очень хорошим другом. Отмазывал перед родителями, чтобы Гук мог играть у него в приставку под предлогом уроков. Отдавал коллекционные карточки и наклейки, которые попадались ему в булочках с покемонами. Заступался за него перед местной шпаной, чтобы не трогали. Катал на одолженном у знакомых байке по вечерам, даже учил пару раз им управлять. Для большинства людей вокруг Джин был милым парнем по соседству, а для Чонгука он был намного большим, чем просто соседом. Когда Сокджин рассказал ему, что собирается в столицу после выпуска, у Чонгука, кажется, внутри что-то нечаянно порвалось. Кровь вскипала от чего-то среднего между страхом и простым волнением всё то время, что Чон провёл в ожидании результатов кимовых экзаменов. И в нём вновь что-то взбурлило теплом, когда старший прибежал рассказать ему, что он поступил. Потому Чонгук был первым, кто об этом узнал. Сокджин бежал ему навстречу, смеясь и радуясь своей победе, и младший не нашёл ничего правильнее, чем раскрыть руки для объятий. Они стояли так, казалось, весь вечер. Джин не ждал от него поздравительных речей, — того, что Чон сделал в тот момент, было даже больше, чем достаточно. В следующий раз, уже на перроне, когда Сокджин успокаивал свою родню, что ничего с ним страшного не случится, Чонгуку казалось, что он вот вот заплачет. Это было глупо, плакать из-за подобного, но и выплеснуть эмоции никаким другим способом он тогда не мог. Даже тогда Сокджин выглядел так, словно лучше него никто Чона и не знает. То, как он взъерошил его волосы, перед тем, как зайти в вагон, потом стояло у младшего перед глазами ещё очень долго. Сейчас, вспоминая эту драму, он бы только посмеялся. Сеул не был так уж далеко, но Чонгук чувствовал, как с уходящим поездом, между ними развергалась настоящая пропасть. Если бы Чон захотел увидеть Сокджина, ему нужно было бы проехать всего час на электричке. Для Джина же этот путь был и того короче, из-за меньшего количества остановок. Как и сегодня, как и каждый раз до этого, стоило Чонгуку позвонить, как старший приезжал к нему. Только к нему. — Хён, помнишь, как я потерялся в свой день рождения? — Когда тебе было тринадцать? — Сокджин задумывается на секунду, вспоминая события того дня. — Все так всполошились тогда. Даже я испугался. — Правда? — Гук удивлённо таращится на старшего, так, словно тот и правда сказал что-то несусветно глупое. — Йа, что за лицо у тебя? — Сквозь смех спрашивает он. — Я что испугаться не могу? Тебе было всего тринадцать, а ты где-то шлялся до поздней ночи! Думаешь, твоя мама не обзвонила тогда все больницы? Я такого наслушался… — Но ведь ты в итоге и нашёл меня… — Чонгук отворачивается, смущенно улыбаясь. — Приехал на том байке и отвёз домой. Ещё и высадил за домом, чтобы никто увидел, что ты на моцике катаешься, и сделал вид, что я вернулся сам. Ты был таким крутым в этом чёрном мотоциклетном шлеме. — Твой хён крутой, Джейкей? — Да. — Ковыряя песок под качелей отвечает Чон. — Ты всегда был таким крутым. Знаешь, я правда хотел быть похожим на тебя, когда вырасту. Не думаю, конечно, что получилось… — Эй, Джейке-ей, — Джин ерошит чужую макушку, путая волосы длинными пальцами. — Мой Джейкей вырос таким крутым! Это что? Мышцы? Собираешься поколотить своего хёна? Чонгук смеётся, почти сразу забывая, что изначально хотел сказать. Рука старшего опускается на его плечо, пока они смотрят на всё появляющиеся на небе звёзды. Сердце колотится бешено, но не от волнения, а от счастья. От чего-то радостно-тёплого, что мечется по грудной клетке. Гук склоняет голову, прижимаясь к чужим пальцам щекой, чувствуя, как греются румянцем его уши. Хён пробуждает в нём столько тёплого и светлого, будто пьянит, заражая шкодливым настроением. Хотя, возможно, в Чонгуке теплится уже не только его детская влюблённость, но и выпитая ранее бутылка пива. Ибо из ниоткуда взявшееся желание коснуться пальцев под щекой губами, он не может ни объяснить, ни остудить. Возможно, ему всё-таки надо было учиться пить с Сокджином, когда ему было четырнадцать, чтобы сейчас так просто не пьянеть от лёгкого алкоголя. Чонгук наклоняется ещё немного. Длинная чёлка полностью скрывает его глаза, искрящиеся в тот момент, когда его губы слишком громко чмокают костяшки тонких сокджиновых пальцев. До них обоих не сразу доходит, что произошло, но руку Сокджин одёргивает в мгновение, не зная, что и ответить на это. Гука будто ошпаривает осознанием, когда он сталкивается глазами со старшим. Он тут же подскакивает с качели, спотыкаясь о выкопанную самим собой ямку, представляя, как не выдержит этого позора и расплачется дома. Прорыдает всю подушку. Всю жизнь будет помнить этот момент и видеть его в страшных снах. Как он самолично рушит свою многострадальную дружбу с самым важным для него сейчас человеком. Он что, только что поцеловал пальцы Сокджина? Он серьёзно просто сделал что-то настолько очевидное? Его жизнь на этом моменте кончена. Это конец. По его маленькому песочному замку, в котором он прятал свою глупую подростковую любовь, прошлись бульдозером и разравняли до первоначальной пустоши. Сокджин больше не улыбнётся ему как прежде. Он не позовёт его игриво «Джейкей~», не прокатит на байке, о котором его родители до сих пор так и не узнали, не притащит ему пива в своём рюкзаке, не пройдёт за него сложный уровень в игре. Чонгук чувствует, будто наступил конец света. Словно он правда должен был произойти, если бы Гук неосторожно дал узнать о своих чувствах. Словно всё мироздание и правда держалось на его секрете. Словно вся вселенная и правда вертелась лишь вокруг них двоих и теперь остановилась, из-за такой глупой ошибки. — Чонгук. — Вот теперь точно конец. Приехали. «Чонгук». Не «Джейкей», не «Чонгуги». «Чонгук». — Эй, посмотри на меня… Боже, ты что плачешь?! Гук и сам не заметил, как глаза залило слезами. Чёрт, да он не плакал, даже когда провалил важный экзамен! Почему Сокджин заставляет его чувствовать всё это? Почему сам Чонгук не может никак это в себе унять? — П-прости, хён, я случайно.. Н-не… Не хотел, я… Сокджин тянется к чужому затылку и подталкивает к себе. Чонгук послушно подходит ближе, когда Джин обнимает его, успокаивая, но сам рук не поднимает. Страшно. Вдруг старший их тут же с отвращением оттолкнёт? Вдруг ему надоест быть с ним милым и он сорвётся? Нет, Джин-хён не такой. Как бы ему не было неприятно от этого, он ведь не станет так себя вести? Не станет ведь? — Хён… — Ну-ну, всё, успокаивайся. Ты чего так распереживался? Эй, всё же хорошо. — Сокджин тихонько хлопает его по спине, утешает, не замечая, как начинает улыбаться. Ещё такой глупый. — Чонгуги? — Прости, хён… — Я тебе нравлюсь, да? — Да… — Сильно? — Очень… — А сам ты мне это можешь сказать? Чонгук поджимает губы, швыркая носом. Что это значит? Зачем он продолжает эту тему? Так хочется поглумиться над дураком Чоном? Чонгук обиженно хмурится, смаргивая оставшиеся слёзы. Те, как назло, от ласкового голоса Сокджина почти перестали течь. Предательский рефлекс. — Ты мне нравишься, хён. — Понуро отвечает Гук, мрачнея ещё сильнее. Ужасно стыдно. Так стыдно, что хочется тут же сбежать и закрыться в комнате до конца года, прокручивая в голове этот позорный момент. И Чонгук даже почти решается сорваться с места, пока… Пока Сокджин легонько не берёт его лицо в свои руки, завлекая в поцелуй. Аккуратный, мягкий, совсем мимолётный. Но Чонгуку хватает этого короткого касания, чтобы понять, что все его попытки представить поцелуй с хёном были просто до смешного далеки от реальности. Представить, как эти пухлые гладкие губы нежно касаются его, чмокают почти невинно, пока ладони Сокджина сползают от щёк к шее, щекоча мочки ушей кончиками пальцев. Нереально. Это всё просто ему снится, да? Только что ему казалось, что его жизнь окончена из-за неудачного и непреднамеренного признания, что его с хёном дружба тоже подошла к концу. Но вот он - стоит как вкопанный, пока главный герой абсолютно всех его подростковых неловких снов целует его посреди детской площадки глубокой ночью. Это не первый поцелуй для Чонгука. Далеко не первый. Но внутри всё в один миг переворачивается несколько раз, стоит Гуку запечатлеть на своих губах сокджинов вишнёвый бальзам. Это не первый поцелуй Чонгука, но крышу сносит так, словно он никогда даже не слышал о поцелуях. Когда Сокджин ненадолго отстраняется, чтобы посмотреть своему глупенькому младшему в глаза, Чонгук тут же, как по команде, пытается перехватить инициативу, тянет Джина обратно, почти впиваясь в его губы жадным поцелуем. Боится, что всё закончится. Что всё это ему кажется. Что если он не успеет провести языком по нижней губе старшего, пробуя на вкус его бальзам, если не прижмёт к себе до боли сильно, не вцепится капканом объятий в эти широкие плечи, - Сокджин просто испарится вместе с этим теплом внизу живота, развеется очередным сном прямо перед его носом. Чонгук на секунду останавливается, растерянно пытаясь отдышаться. Будто сто метров пробежал, ей богу. Он хочет возобновить поцелуй, хочет продлить этот момент ещё немного, но вовремя выставленная вперёд ладонь старшего перекрывает ему путь. Гук кусает Сокджина за палец, затуманено смотря ему в глаза. — Отдышись сначала, дурачок. — Джин смеётся, оценивая состояние тонсэна. Кто бы мог подумать, что Чонгук настолько плохо переносит алкоголь, что его ведёт всего после одной бутылки пива. Ему нужно было пробовать алкоголь, когда Сокджин предлагал ему в свои семнадцать. Чон кивает, успокаивая дыхание. Сердце колотится от осознания того, что они только что делали. Он правда только что целовал Сокджина? А тот не был против? Он даже… Сам поцеловал его? Правда что ли? — Дыши носом, Джейкей. — Говорит Джин и целует Чонгука прежде, чем тот успевает ответить. Целует ещё раз и ещё, ещё. Гук теряется в ощущениях почти сразу, будто проваливаясь в сон. Сокджин так близко. Он такой тёплый, мягкий, нежный. Как и его губы. Чонгук, кажется, начинается плавиться на его пухлых упругих губах. Пытается прижать к себе плотнее, не сдерживается и всё таки прикусывает гладкую кожу зубами, прихватывает губами, снова сбивчиво целует. Джин закидывает руки ему за голову, расслаблено отвечая на скопившуюся в младшем ласку. Тот так старается, что Сок не может не улыбнуться, неосознанно принимаясь гладить его по голове. Такой хороший и ещё совсем глупый Чонгуги. С самого начала было очевидно, чем всё это закончится. Чонгук отстраняется от чужих губ, капризно хмурясь, что приходится это делать. Ему немного стыдно смотреть сейчас Сокджину в глаза, поэтому он прячет лицо в изгибе его шеи. Джин фыркает, похлопывая Чона по затылку, утешая его подростковую неловкость. Сколько бы Чон не пытался убедить его в том, что уже взрослый, для старшего он всё также останется круглощёким соседским парнишкой, что увязывается за ним всякий раз, когда встречает. Как маленький хвостик. — Как ощущения от поцелуя с легендой этих улиц, Джейкей? — Голос хёна мурашками щекочет чоново ухо, заставляя вздрогнуть. — Я, кажется, немного пьяный. — Честно признается Чонгук, бубня Сокджину куда-то в шею. Такой очаровательный. — Тебе следовало попробовать алкоголь со мной, когда тебе было ещё четырнадцать. — Джин гладит его затылок, умиляясь его ещё совсем детскому поведению. — Я тоже об этом думал. — Чон трётся большим носом о впадинку на плече, заставляя старшего хихикать от щекотки. Руки сами собой вяло двигаются по тёплому телу рядом, аккуратно опускаются от плеч, вниз по спине к пояснице, наконец останавливаясь там, куда они когда-то впервые неосознанно приземлились. — Твои руки мнут мои бёдра? — Я думал был момент… Не было? — Чонгук растерянно отстраняется, часто хлопая большими глазами, и Сокджин продолжает тихо смеяться, притягивая его руки обратно. — Был, был, большой парень. Расслабься~ Чонгук всем телом вжимается в Джина, доверчиво прячется в изгибе его шеи. Смех Сокджина похож на шум листвы, он такой же хриплый, шуршащий, тёплый и лёгкий. Чон хочет остаться вот так как можно дольше. Под лёгким ветерком уходящего лета обниматься с любимым человеком, грея на губах чувство первого поцелуя, и слушать его тихий смех над самым ухом, успокаивающий и баюкающий. — Хён… Мы теперь вместе? — Эй, а ты берёшь от жизни всё, а Джейкей? — От этого «Джейкей» Гук расплывается в совсем уж пьяной улыбке, едва сдерживая счастья, но глазами готов разрыдаться в любой момент. Сокджин целует его ещё раз, и младший сразу забывает, почему он хотел расплакаться. — Давай для приличия сходим хотя бы на пару свиданий, ладно? Вдруг я только в поцелуях хорош? — Ты во всём хорош, хён. — Твои фантазии не считаются, Джейкей~ — С чего ты взял, что у меня есть какие-то там фантазии о тебе?! — Чонгук очевиднейшим образом краснеет, выдавая себя со всей подноготной. Будто самолично в огромном шкафу показывает ящик с именем «Джин-хён», выдвигает его, потянув за ручку, и тот комично тянется и тянется вдаль, и папки в нём, подписанные датами и событиями, всё не кончаются и не кончаются. — Я старше тебя вообще-то, у меня опыта побольше~ — Опыта в фантазировании? — Не хочет всухую проигрывать Чон. — Скорее в отношениях с людьми, Чонгуги. Твои глазищи говорят громче, чем твой дерзкий рот. И когда ты смотришь на меня, они буквально умоляют меня о поцелуе. — Н-не… Не умоляют они… — Куксится Гук, смущённо отводя глаза. Старший хихикает, обнимая его за плечи, будто успокаивая всё не унимающееся подростковое сердце. — Пф, как скажешь~ Чонгук жмётся щекой к его щеке, переваривая всё, что успело за эту ночь произойти. Ещё недавно он верил в конец света, а сейчас, кажется, его жизнь началась заново. Одним (точнее, уже не одним) поцелуем Сокджин перечеркнул все чонгуковы представления о его безрадостном отвергнутом первой любовью будущем. Кто вообще придумал, что первая любовь всегда заканчивается неудачей? У Чонгука, может, и были разного рода влюблённости в детстве, но они и в сравнение не идут с тем, что за эти годы он взрастил в себе к Сокджину. Первая, значит. И такая счастливая. Чонгук точно будет самым счастливым, когда они пойдут на первое свидание. А потом на второе, третье, четвёртое… У них будет столько свиданий, что старший бесповоротно влюбится в Гука и никогда ни на кого другого не посмотрит. Да, именно. Они съедутся, заведут собаку, даже двух, и будут каждый вечер после работы целоваться на диване до поздней ночи. Чонгук станет крутым бойфрендом бизнесменом и будет сам содержать их и их собачек. Да, идеальный план до конца жизни. Хочется прыгать от счастья. — Хён, я решил на кого пойду учится. — И на кого же? — На бизнесмена. Сокджин аж хрюкает от смеха, глядя как на чонгуковом лице отражается вся мирская серьёзность и мудрость: — Чонгуги, на бизнесменов не учат. — А я научусь! Разбогатею, куплю квартиру, и мы будем жить там вместе с нашими собаками до глубокой старости! — О-о, у нас будут собаки? — А как можно жить без собаки? — Искренне удивляется Гук. - Конечно будут! Сокджин смеётся его наивности. Но, возможно, это не так и плохо? Чонгук ластится, обнимая Джина крепче, прижимается к нему счастливый счастливый. Домой совершенно не хочется. Вот бы всю ночь провести вот так: болтая о полнейшей ерунде, гуляя по пустым улицам или оккупируя какой-нибудь круглосуточный, заваривая рамён до самого утра. Чонгук не может поверить, что это всё правда наяву, что он обнимает сейчас своего хёна, после того, как зацеловал его до опухших и покрасневших губ. Это и есть жизнь после школы? Чёрт, как же круто быть взрослым! В свете одного единственного фонаря над ними танцуют мотыльки. Тишина и спокойствие ночи очаровывают, хочется делать глупости. Чонгук покрепче сжимает ладони на сокджиновой талии, приближаясь к его лицу. Ещё хотя бы один поцелуй. Джин хихикает этой юношеской неуёмности, но не отталкивает, давит ладонью на его затылок и прикрывает глаза. Всего за одну ночь Чонгук научился неплохо целоваться. Хотя, возможно сказывается усталость: так остервенело губы старшего он больше не атакует. Смакует момент, потягивая чужие мягкие губы своими, трётся носом о щёку. Идеальная ночь: тишина, прохлада, такие желанные губы, с которых Чонгук слизал уже весь бальзам и маленькая девочка под боком…. Стоп, маленькая девочка? Чонгук аж отскакивает от старшего, перепугавшись. В малышке он узнаёт свою подопечную из лагеря. Что в такое время на площадке забыл ребёнок? Сокджин подходит к ней, садясь на корточки. Неужели потерялась? В такое время маленькому ребёнку на улице гулять слишком опасно. — Что такое, принцесса? — Спрашивает Джин.— Ты потерялась? Где твоя мама? Девочка смотрит на Сокджина своими большими детскими глазами, совсем как у Чонгука, потом за спину, разглядывая бывшего вожатого . Мнётся, чтобы что-то сказать, но внезапно оборачивается: — Мама! Тут два мальчика целуются на площадке! Джин даже не успевает шикнуть на неё, как Чонгук хватает хёна за руку и бежит прочь сквозь кусты, услышав идущую к ним маму девочки. Вот же! Чёртовы засранцы из детского лагеря! Чонгук больше никогда не пойдёт вожатым к этим демонятам, сдают своих без всякого зазрения совести! Ещё и расскажет ведь всей остальной шпане! Скорее бы поступить в Сеул и свалить отсюда… Они выбегают на проезжую часть, где нет ни одной машины. Ночь всё-таки. Сокджин гогочет над паникующим Гуком, не различая дороги, крепче сжимая чужую крупную ладонь. Он слышит шум волн вдалеке, — море прямо перед ними. Чонгук сдаётся, расслабляясь под звуки чужого смеха, прыская от этой глупой ситуации. Серьёзно, только с ним могла случится такая глупость. И ведь именно после такого многострадального признания! Как назло. Чонгук ведёт Сокджина к морю, на самый пляж. Раз ему не дали закончить на площадке, он с радостью проверит, какая на вкус морская вода на губах хёна.