Дочери Лалады. Волк и хозяйка

            Летели дни и месяцы. Волосы Дамрад с помощью яичной мази отросли уже настолько, что она могла забирать их в пучок и перевивать ленточкой. Они оказались густыми, но совершенно прямыми, очень тонкими и мягкими, поэтому им немного не хватало объёма. У Игтрауд волосы были толще и немного вились, отчего казалось, что их гораздо больше. Дамрад нравилось, когда Игтрауд завивала её и укладывала ей пышные причёски. Больше ей не приходилось ходить в обносках сестры: теперь у неё была своя одежда, изящная и подогнанная по фигуре. Вот только Дамрад удручало собственное телосложение, которое с полным правом можно было назвать теловычитанием. Питалась она хорошо и немного поправилась в тётушкином доме, но всё равно оставалась щуплой, да и привычка сутулиться её не украшала, убавляя и без того невысокий рост. Дамрад не нравились собственные ноги, тоненькие, как спички, а также слабые и костлявые руки. Игтрауд была куда упитаннее и крепче, у неё и мышцы присутствовали неплохие — какие и полагалось иметь любому здоровому оборотню независимо от пола.             Решив, что от постоянного сидения за книгами мышцы у неё не вырастут, Дамрад принялась разрабатывать для себя систему силовых упражнений, основанную на прочитанных ею книгах о строении тела. Из сих мудрых трудов она почерпнула главную мысль: для роста мышц требовались регулярные телесные усилия и изобильное питание преимущественно животной пищей — мясом, птицей, рыбой, яйцами. Дамрад соорудила для себя и гимнастические снаряды. Наполнив две корзинки камнями, к их ручкам она крепко привязала палку-перекладину. С этой самодельной штангой она выполняла приседания, поднимала её до пояса, до плеч, а потом и над головой. Количество камней она увеличивала постепенно, по мере того как её тело привыкало к нагрузке и становилось крепче. Мышцы рук она разрабатывала сгибаниями с утяжелением в виде всё той же корзинки с камнями; подтягивалась, уцепившись руками за древесную ветку в саду, а потом повисала на ней, держась согнутыми в коленях ногами, и поднимала туловище. При этом страшно напрягались и горели мышцы живота. Трудиться над построением здорового и крепкого тела ей нравилось на свежем воздухе. Силовые упражнения она дополнила бегом, прыжками и плаванием в реке.             Игтрауд сперва с любопытством наблюдала за её усилиями, а потом присоединилась к занятиям. Тётушка Эльвингильд смотрела на старания и работу Дамрад над собой одобрительно, тем более что упражнения и впрямь оказывали своё укрепляющее и оздоровительное действие на девочку, упорству которой могли позавидовать многие взрослые. Занималась Дамрад пять дней в неделю, виды нагрузок чередовала: день — силовые упражнения, день — бег, прыжки и плавание. Она приучила своё тело к ледяной воде, плавая ранней весной, а также осенью и зимой. Уже через год этой усердной работы в Дамрад невозможно было узнать прежнюю хиленькую и болезненно тощую девочку, которой она когда-то была.             Тётушка Эльвингильд занялась упорядочиванием образования племянницы. До сих пор девочка училась сама по книгам — много, жадно и, следовало признать, довольно успешно, но требовалось привести её знания к какой-то системе, а далее направлять их и оттачивать, следить за их качеством и полнотой. Дамрад обладала цепким умом и невероятной памятью, а уж её способность читать две книги одновременно могла удивить кого угодно. Правда, некоторые языковые дисциплины вызывали у неё затруднения. Писала она без ошибок, грамматикой владела безупречно, но в областях, касающихся художественного использования языка, ощущала беспомощность. Она не могла отличить метафоры от эпитета, не понимала смысла и назначения художественных приёмов, иногда возникали у неё трудности с распознаванием переносных значений слов. Из-за этого она и не любила художественные труды: многие места в них оставались для неё туманными, она начинала скучать, уставать и в итоге закрывала книгу.             Эльвингильд вплотную занялась с Дамрад этой стороной словесности. Та, понимая огромную важность для будущей государственной деятельницы искусства владения словом, вгрызалась в непростой гранит этой науки с присущей ей целеустремлённостью и настойчивостью. Она постигала премудрости риторики, а художественные произведения Эльвингильд разбирала с нею буквально по предложениям, по абзацам, разъясняя применение тех или иных приёмов языковой образности. Семена знаний падали на плодородную почву. Дамрад очень любила учиться и зачастую просила тётушку продолжать занятие, хотя оно и так уже длилось не один час. Она была необычайно ненасытной до знаний, и это немало удивляло Эльвингильд, но и не могло не радовать.             Зря Брендгильд называла свою дочь умственно неполноценной. Все недостатки Дамрад происходили от нехватки воспитания и образования — оттого, что ею не занимались, и она доходила до всего сама. Её природные способности и умственные устремления пробивали себе путь самостоятельно — сквозь равнодушие и неприязнь её домашнего окружения, сквозь издевательства и жестокость сестёр и братьев, вопреки матушкиной нелюбви. С живучестью сорняка росла она, когтями и зубами цепляясь за жизнь, сама искала пищу для своего жадного и любознательного ума и поглощала её в колоссальных количествах, но совершенно бессистемно и беспорядочно. Эльвингильд при встрече с Дамрад спустя годы поразило, что ребёнок разговаривал безупречным книжным языком, которым и не всякий взрослый-то владел, но при этом вёл себя зачастую как маленький дикий зверёк, окружённый со всех сторон опасностью, непривычный к ласке и везде подозревающий подвох. Мимика у неё была крайне бедная, она умела только скалиться (думая, что это улыбка), но постепенно её застывшие каменной маской лицевые мышцы начали словно бы оттаивать. Благотворная обстановка тётушкиного дома способствовала тому, что на лице девочки стали худо-бедно проявляться чувства.             В тринадцать лет тётушка свозила Дамрад на повторную операцию — уже к другому врачу. Губу удалось выровнять, хотя совсем незаметный шрамик всё же остался. Впоследствии у взрослой Дамрад о её детском лицевом недостатке напоминала лишь чуть заметная несимметричность ноздрей, а остатки рубца можно было разглядеть лишь в увеличительное стекло. Исправлен был и неправильный прикус, Дамрад могла похвастаться двумя безупречными рядами белоснежных зубов.             Матушка Брендгильд снова увидела Дамрад уже четырнадцатилетней и неузнаваемо изменившейся. Теперь это была стройная и подтянутая девушка с прекрасно и гармонично развитым телом, с гордо приподнятым подбородком и прямой осанкой, изящно и со вкусом одетая. Её костюм состоял из чёрного приталенного кафтана с фалдами и брюк того же цвета, белоснежной рубашки с белым шейным платком и чёрных сверкающих сапог. Серебристо-белокурые волосы она носила заплетёнными в косу, перевитую чёрной лентой, а пряди, обрамлявшие её лоб, были чуть подкручены завивкой и лежали красивыми волнами. Голову украшала шляпа-треуголка с опушением из белых перьев. В росте Дамрад уступала старшей сестре Йормигунд, но теперь уже никто не мог назвать её ни уродиной, ни коротышкой. Она больше не вела себя, как дикий зверёк, возросла и её уверенность в себе, и это чувствовали все, кто видел её. Мирфилл попытался встретить её язвительным приветствием:             — Ну здравствуй, сестрица! Кажется, с нашей последней встречи у тебя прибавилось волос!             Та, устремив на него глаза с мерцающими в глубине ледяными искорками, совершенно спокойно ответила:             — И тебе здравия, братец. А у тебя с нашей последней встречи не прибавилось ума.             Она уже не разговаривала писклявым детским голосом, он стал взрослее и глубже, и в нём звенела ледяная сталь клинка. От шепелявости не осталось и следа. Мирфилл сперва опешил от такого ответа, а потом его ноздри раздулись от ярости.             — Как ты смеешь дерзить мне, коротышка?!             — Меня зовут Дамрад, — отчеканила та. — А если продолжишь звать меня этим прозвищем, я стану звать тебя болваном.             Тот только рот открыл, ловя им воздух, как рыба, выброшенная на берег. Все слова улетучились, осталось только немое бешенство. Красавица Йормигунд заметила насмешливо:             — Язычок у тебя стал как бритва, сестрица... Я даже опасаюсь вступать с тобой в перепалку!             Дамрад обратила ледяной мрак своего взгляда и на неё. Не моргнув и глазом, она ответила:             — Ну, если словесные перепалки — это потолок твоих знаний и умений, то у меня для тебя плохие новости, любезная сестрица. Это немного не те умения, которые требуются от будущей правительницы Кебильхайма. А одной лишь красоты для решения государственных вопросов маловато будет.             Невозмутимым и бесстрастным был её голос, как снежная равнина в безветренный морозный день, слова она роняла небрежно, словно бы лениво, но с безупречной отчётливостью, будто внутреннее достоинство не позволяло ей спешить, глотая и смазывая окончания, путая падежи и числа. Чувствовалось в её произношении что-то породистое, благородное, и выходило это у неё непринуждённо и естественно, без усилий и натуги. И вместе с тем в этой лёгкой небрежности ощущалось превосходство и презрение: она говорила с недостойными собеседниками, а потому раскрывала только восьмушку своего голоса, чувств же не показывала и вовсе. Они не заслуживали каких-либо чувств.             — Ты полагаешь, Дамрад, что ты обладаешь достаточными знаниями и качествами, необходимыми для правительницы? — прогремел вдруг голос матушки Брендгильд, которая стояла в дверях и слышала разговор своих детей. — И что именно ты более достойна зваться наследницей кебильхаймского престола, чем твоя сестра?             Высокая, стройная, исполненная застывшей, холодной красоты, правительница вошла, глядя на дочь грозно, пристально и вопросительно. Йормигунд, Мирфилл и прочие дети сразу насторожились в предвкушении грандиозного провала Дамрад: уж матушке-то та наверняка не сможет противостоять, кишка тонка и молоко на губах не обсохло. Они ждали, что та, как обычно, съёжится, втянет голову в плечи и будет смотреть затравленно и злобно, но в лице Дамрад ничто не дрогнуло. Нельзя сказать, что она держалась непочтительно и дерзко перед родительницей, но от того ущербного, жалкого и ничтожного существа, которым она была в детстве, ничего не осталось. Её осанка была исполнена достоинства, она не опускала взгляда и смотрела на родительницу спокойно, как равная.             — Я взяла на себя смелость ознакомиться с таблицей успеваемости Йормигунд, — ответила она. — Средняя оценка её успехов в учёбе не дотягивает до удовлетворительной. Правительнице следует быть образованной и владеющей многими познаниями, её умственные способности и трудолюбие должны быть выше среднего показателя. Преобладающими качествами Йормигунд я вижу любовь к развлечениям и склонность к праздности, а трудиться она, судя по всему, не любит. Возможно, мои слова звучат жёстко, матушка, но правда бывает неудобной и колкой. Однако правдой от этого она не перестаёт быть.             Красивые розовые губы госпожи Брендгильд искривились и задрожали, в больших светлых глазах засверкали гневные молнии.             — Да как ты, соплячка, смеешь тут рассуждать о том, какой надлежит быть правительнице? — зарычала она. — Это тебя вообще не должно волновать, потому что тебе престола не видать никогда! Запомни: никогда! Йормигунд — единственная законная наследница, а с её подготовкой к правлению мы уж как-нибудь без тебя разберёмся. Впредь изволь придержать свой дерзкий язык!             Круто развернувшись, правительница вышла, а за ней последовали и остальные. Выходя, они окидывали Дамрад презрительными и насмешливыми взглядами. Мирфилл прошипел сквозь красивые белые зубы:             — Не пытайся прыгнуть выше головы, ничтожество. Как бы ты ни лезла из кожи вон, ты так и останешься недоношенной уродиной и коротышкой.             Его язвительный оскал почти касался уха Дамрад, когда он произносил это. Братец вырос в здоровенного лба — косая сажень в плечах, бугры мускулов, великолепная рыжеватая грива и красивые серовато-зелёные глаза с густыми ресницами. Он был преисполнен самодовольства и безнаказанности. Дамрад и бровью не повела, её лицо осталось холодной мраморной маской. Она стояла неподвижно, точёная и стройная, изящно одетая, но под нарядом проступали великолепные очертания её сильного тела — свидетельство её упорного труда над собой.             Матушка Брендгильд, наряду с гневом и раздражением, испытывала досаду на себя. Она, опытная правительница и мать — вспылила, потеряла самообладание, тогда как эта молокососка показала образец выдержки и ледяного спокойствия. А пугающей тьмы в её глазах стало ещё больше. И эта тьма угрожала ей — поначалу молча, а теперь вот осмелилась впервые открыть рот.             Брендгильд всегда ощущала эту угрозу, оттого и не могла любить это дитя. Невозможно любить того, кто внушает тревогу и страх.             Вечером того же дня Дамрад испросила разрешения побеседовать с родительницей наедине. Брендгильд приняла её в своём кабинете, враждебная и подобранная, как пружина. Дабы скрыть своё напряжение, она встретила дочь сидя в кресле и величественно протянула ей руку. Та почтительно склонилась и коснулась унизанных перстнями пальцев сухими тёплыми губами.             — О чём ты хотела поговорить? — спросила Брендгильд, поддерживая видимость спокойствия, тогда как на деле ей было неуютно под взглядом этой всевидящей, прощупывающей, пронизывающей тьмы.             Дамрад стояла, держа шляпу в руке: разрешения сесть правительница ей не дала.             — Матушка, моя учёба окончена, я чувствую себя готовой приносить пользу государству на любой из должностей, которой ты меня сочтёшь возможным удостоить, — сказала она.             Брендгильд вскинула бровь.             — В четырнадцать лет? Не рановато?             Дамрад чуть склонила голову в знак почтения.             — Матушка, не смотри на возраст, возраст — это цифра. Смотри на зрелость и готовность к службе. Пусть мою готовность испытают.             — Ты готова держать экзамен? — осведомилась Брендгильд.             — Да, матушка, — снова наклонила голову Дамрад.             — Хорошо, — кивнула правительница. — Через неделю.             Брендгильд велела подобрать комиссию из самых строгих и въедливых экзаменаторш, которым дала негласное распоряжение придираться к Дамрад как можно сильнее, цепляться к мелочам — «валить», одним словом. Но каково же было её изумление, когда она узнала, что Дамрад успешно прошла испытание — выпуталась из всех ловушек, справилась со всеми придирками, и госпожи из учёного совета, как ни старались, так и не смогли засыпать её. А старались они усердно, стремясь угодить правительнице, да вот только ничего у них не вышло. Вердикт был таков: Дамрад достигла достаточного уровня зрелости и пригодна к службе. Её знания и умственные способности были оценены высшим баллом. Многие члены той комиссии впоследствии признавали, что уровень её знаний был не ученический, она владела всеми изученными ею дисциплинами не хуже самых опытных преподавателей.             Перед Дамрад открылись несколько путей, но её выбор остановился на морском и судостроительном ведомстве (мореходное дело и строительство судов, как уже говорилось, весьма интересовало её и изучалось ею в теории). Княжество Кебильхайм было приморской страной и имело свой флот, а также уже на протяжении четырёх веков враждовало с землёй Бо́оренвейг по поводу спорных Силлегских островов; время от времени конфликт между государствами обострялся.             Брендгильд опять негласно распорядилась не давать Дамрад ключевых должностей, не позволять ей слишком успешно продвигаться по службе. Сперва будущая Владычица занималась бумажной работой, которая не предполагала серьёзной ответственности, но эта должность оказалась для неё хорошим наблюдательным пунктом, с которого она могла неплохо изучить окружение Брендгильд на предмет надёжности и преданности правительнице, а также сильные и слабые места в её управлении государством. Все новости, слухи и сплетни в морском ведомстве узнавали одними из первых, а порой и самыми первыми: в том была заслуга его руководительницы, имевшей при дворе большие связи и сеть осведомителей. Больше всего, конечно, Дамрад интересовали промахи, неверные и непопулярные решения действующей правительницы. В свободное от службы время она углубленно изучала морские дисциплины, став слушательницей лекций в Корабельной школе — одном из самых крупных и известных учебных заведений такого рода в Нави. Обучались там не только местные жители, но и много иноземных студентов.             На службе Дамрад познакомилась с госпожой А́эльгерд, влиятельной советницей матушки и главой морской отрасли. Не то чтобы она прежде её не знала, просто не было случая сойтись ближе. Эта изящная черноволосая госпожа аристократической наружности, к слову, присутствовала в комиссии, принимавшей у Дамрад экзамен; сама она вопросов, правда, не задавала, но слушала и наблюдала очень внимательно. Она сразу приметила юную, но необычайно одарённую кандидатку и после экзамена шепнула Дамрад, что если та проявит интерес к морскому ведомству, там её ждут: такие талантливые и энергичные молодые кадры нужны везде. Дамрад учтиво и любезно поклонилась, ответив, что непременно подумает над столь заманчивым предложением.             Когда настала пора выбирать стезю, она вспомнила о словах госпожи Аэльгерд и пришла к ней на приём. Та встретила её приветливо и сказала, что пока может предложить ей совсем небольшую должность, но, как известно, все начинают с низов, набираются навыков, опыта и продвигаются выше. Дамрад это вполне устраивало, и уже на следующий день она была зачислена в штат гражданским чиновником младшего звена. С её необычайной памятью и колоссальной обучаемостью ей не составило труда освоиться с её новыми обязанностями в кратчайшие сроки.             Госпоже Аэльгерд также пришлось по душе усердие, с которым Дамрад впитывала знания в Корабельной школе; когда-то она там преподавала навигацию, пока не ушла на руководящий государственный пост. Госпожа Аэльгерд была одной из немногих женщин — морских офицеров высшего ранга. В Дамрад она видела себя в юности и одобряла её увлечение морским делом. До сих пор Дамрад фанатично изучала сухопутные войны, теперь же переключилась на морские сражения.             Чтобы быть осведомлённой о государственных делах — о том, что обсуждается в близких к Брендгильд кругах — в кулуарах власти, Дамрад даже напрягаться не приходилось: нужно было только навострить уши и слушать. Она узнала, что в аристократической верхушке назревает недовольство правительницей, в некоторых частях армии и флота — тоже. В последние годы Брендгильд приняла ряд неоднозначных, непопулярных и опасных для себя решений: например, назначила на важные посты персон, которые верхушку не устраивали; обидела представительниц старинных аристократических родов, отобрав часть их имущества в государственную казну; уменьшила расходы на армию, флот и военные учебные заведения настолько, что это могло угрожать безопасности государства в дальнейшем; отказалась от государственной поддержки лечебниц, тем самым переложив заботу о выживании медицинской отрасли полностью на плечи врачей; уменьшила расходы на образование, упразднив бесплатные школы; рассорилась с представителями промышленности, крупными и средними предпринимателями, придавив их непосильным грабительским налогом; крайне вяло боролась с разгулом преступности, отчего жизнь любого гражданина была связана с ежедневным риском нападения, ограбления, убийства и так далее; чрезмерно стремилась к личному обогащению и выставляла напоказ свой роскошный образ жизни, что вызывало недовольство среди небогатых слоёв населения. Одним словом, Брендгильд умудрилась насолить представителям разных классов, и претензии к правительнице накапливались, как снежный ком. Вопрос состоял не в том, грянет ли общественный взрыв, он состоял в том, когда это произойдёт.             Миновало два года, будущей Владычице исполнилось шестнадцать, но по поведению и служебным качествам все давали ей намного больше. Она продвинулась по службе, перейдя в среднее чиновничье звено, выдержала первый экзамен в Корабельной школе и прошла практику — своё первое плавание в качестве помощницы штурмана. Оно прошло относительно гладко, особо опасных приключений на их долю не выпало, хотя отношения с командой у Дамрад стали товарищескими лишь к концу плавания, поначалу ей приходилось тщательно следить за каждым своим шагом и поступком, дабы не допускать малейшей двусмысленности, слухов и пересудов. Попытки заигрывания она жёстко пресекала, давая понять: она здесь как член экипажа, а не как женщина, она пришла сюда служить и набираться опыта, а не устраивать свою личную жизнь. Некоторых ей в этом так и не удалось убедить, но на их мнение она научилась не обращать внимания. Как бы то ни было, вела она себя безупречно, а сплетников везде хватает, каждому рот не заткнёшь.             По итогам этого испытания на свою береговую службу она вернулась уже с правом ношения флотского облачения — тёмно-синего кафтана с золотистыми наплечниками и такими же пуговицами, белых брюк и высоких чёрных сапог, а в качестве оружия — сабли и кинжала. Её вечерняя учёба продолжалась, второе учебное плавание ей предстояло через год. К этому времени Дамрад уже была уверена в том, что из Йормигунд правительница выйдет никакая, от слова «совсем». Эта любительница приятного времяпрепровождения была всецело поглощена и озабочена не учёбой, службой или прочей полезной деятельностью, а делами сердечными: у неё появился жених — разумеется, из аристократической семьи, но не из тех, которым Брендгильд нанесла имущественную обиду. Её образ жизни представлялся Дамрад пустым, праздным и недостойным наследницы престола, в то время как она сама совмещала чиновничью службу в морском ведомстве с учёбой в Корабельной школе. Из дома она уходила в половине девятого утра, а возвращалась в половине десятого вечера, с единственным выходным в неделю, да и тот старалась впустую не терять, посвящая по меньшей мере половину этого дня чтению нужных для учёбы книг.             Позднее официальные придворные биографы Дамрад станут с восхищённым и верноподданническим придыханием писать о том периоде: «Наполненность дней великой Владычицы полезной деятельностью на заре её пути не поддаётся измерению. Трудно представить себе колоссальную, сверхъестественную работоспособность и трудолюбие, которые были присущи Её Величеству с первых её шагов по служебной и общественной лестнице».             К слову, в этом биографы ничуть не приукрашивали действительность, если отбросить пафос и раболепный, восхваляющий тон, которым они вели повествование о делах Её Величества. В учёбе она была в первых рядах, преподаватели приводили её в пример остальным, что не могло не вызывать у некоторых менее амбициозных студентов зависть и злопыхательство. А некоторые её сослуживцы по морскому ведомству, привыкшие трудиться более расслабленно и лениво, скрежетали зубами: начальство из-за энергичности и рвения Дамрад начинало и с них требовать такого же отношения к делу. Её называли выскочкой, в каждой бочке затычкой, но она поступала так не из самолюбования и честолюбия, она просто не могла по-другому. Она не выслуживалась, не искала ничьего одобрения. Всё, что она делала, она делала только так и никак иначе.             Также Дамрад изыскивала время, примерно раз в две недели, писать письма тётушке Эльвингильд. Та заботливо интересовалась её делами и успехами, и Дамрад в своих посланиях рассказывала ей о своей жизни — разумеется, весьма сдержанно, далеко не со всеми подробностями. Некоторые свои мысли и соображения она предпочитала держать при себе, особенно те, что касались её отношения к правлению матушки Брендгильд. Писала она и двоюродной сестре, но Игтрауд никогда не отвечала; впрочем, в письмах тётушки неизменно стояла приписка: «Игтрауд шлёт тебе самый тёплый привет и наилучшие пожелания». Молчание сестры доставило Дамрад немало тягостных мгновений и наводило на неутешительные мысли. Спасали только служба и учёба, в которые Дамрад окуналась с головой.             Так продолжалось, пока сестрица Игтрауд сама не приехала в столицу. Тётушка Эльвингильд предварила её прибытие письмом, в котором сообщала Дамрад, что её двоюродной сестрице настала пора «выйти в люди», узнать поближе столичную жизнь. Слишком та засиделась в «глуши», как называла тётушка своё загородное поместье, которое располагалось в неделе пути от стольного города. Дамрад в это время жила в трёхкомнатных апартаментах, предоставленных ей морским ведомством — жилье, которое она имела право занимать на протяжении всего времени службы. Всего в здании, окружённом уютным садом, находились четыре таких квартиры; имелась большая общая гостиная с огромным камином, который, впрочем, топился только в самые большие холода, и трапезный зал. Но можно было принимать пищу и у себя в комнатах. Своими небольшими каминами были оснащены все квартиры, одушевлённое здание само их отапливало по требованию жильцов. На подвальном этаже располагались хозяйственные помещения: прачечная, кладовка для съестных припасов и запирающиеся чуланы для хранения вещей, по чулану на каждую квартиру. В кладовке одушевлённый дом сам поддерживал холод, достаточный для того, чтобы припасы не портились. В соответствии с пожеланиями жильцов дом заказывал доставку съестного, необходимого для приготовления требуемых блюд, а самим обитателям можно было не беспокоиться о стряпне. Они её только ели.             — Славно тут у тебя, сестрица, уютно, — оценила Игтрауд холостяцкое обиталище Дамрад, стоя у окна и глядя на холодный осенний дождь.             — Благодарю, мне моё жильё тоже по душе, — ответила та. — Не так просторно, как в тётушкином поместье, но когда живёшь в одиночку, много пространства и не требуется.             Снаружи к окну лип промозглый мрак, а в комнате потрескивал камин, бросая рыжие тёплые отблески на прекрасные волосы Игтрауд — высокой, стройной, со светлым и ясным лицом, одухотворёнными глазами. Дамрад, чуть ниже ростом, но в красивом морском мундире, подчёркивавшем её прекрасное сложение, стояла рядом, ощущая сладостное ёканье пониже пупка. Впервые она его познала, очутившись под одним одеялом с Игтрауд после того памятного «принесения извинений». Тогда они были детьми, Дамрад не знала, что это такое. Теперь — знала.             Накануне отъезда на экзамен она подсунула сестре любовный роман с закладкой на месте постельной сцены... Там, правда, были мужчина и женщина, но тогда Дамрад впервые стала ясна природа этого своего ощущения. И ведь попала эта книга ей в руки по чистой случайности, кем-то забытая в садовой беседке; несмотря на подробные разборы текстов и занятия изящной словесностью с тётушкой Эльвингильд, Дамрад по-прежнему не питала большой любви к художественным произведениям, хотя и научилась понимать стилистические приёмы: она распознавала их чисто технически, разумом, но её душа, её эстетическое чувство не откликались, она не испытывала удовольствия от словесной красоты. Перелистывая книгу, она наткнулась на описание близости и сразу же ярко представила на месте персонажей себя и Игтрауд. Это получилось само, непроизвольно, мощное ёканье отозвалось внутри горячим толчком. Вспышка озарения осенила её... Вот оно! Вот чего ей хотелось! Опыт в этой области у неё отсутствовал, но мысль работала, по наитию рисуя в её воображении возможные способы их соединения. Если, к примеру, использовать толстый жгут из хмари вместо детородного органа... Она написала на полях страницы: «Я бы хотела сделать это с тобой», заложила страницу сорванным в саду цветком и подкинула книгу в комнату Игтрауд. Цветок этот, фиолетовый с бело-золотистыми пушистыми тычинками, в свёрнутом виде напоминал то местечко между женских ног, в которое герой книги погружал своё набухшее стоячее орудие. Автор романа, конечно, использовал возвышенные и витиеватые иносказательные приёмы, что-нибудь вроде «её изнывающий бутон увлажнился росой страсти и принял в себя горячий и твёрдый жезл любви», но всё было предельно ясно — даже новичок разберётся, как, что и куда. Признаться, обнаружив эту книгу, Дамрад была весьма удивлена тому, что тётушка почитывает подобные вещи, но, ощутив на захватанных страницах чёткий запах дядюшки, поняла, кто на самом деле в доме увлекался таким чтивом. Самыми замусоленными были как раз страницы с описаниями телесной страсти.             Как бы то ни было, книга подвернулась кстати. Не умела тогда Дамрад по-другому рассказать о своих чувствах.             Их прощание оказалось смазано и омрачено этим событием. Сестра была так смущена этим опосредованным признанием Дамрад, что едва подняла на ту глаза и ничего толком не сказала в напутствие перед отъездом — тётушка Эльвингильд даже удивилась такому сухому расставанию, ведь прежде девочки были очень дружны. Видно, Игтрауд была так потрясена, что не могла вымолвить и слова, и Дамрад вся окаменела. Если сестра так восприняла её признание, значило ли это, что она теперь для неё потеряна навеки? Что она испытала? Потрясение, отвращение? Это был шаг отчаяния со стороны Дамрад, прыжок в пропасть... Она рискнула, поставив на кон своё сердце, и проиграла.             Уезжала она опустошённая и помертвевшая, но, очутившись в родном доме с его враждебным окружением, от которого успела уже несколько отвыкнуть, Дамрад затолкала душу и чувства в мощную непробиваемую броню. Матушка и сёстры с братьями не должны были увидеть её уязвимой, и они не увидели. А потом Дамрад закрутили дела и новые впечатления: экзамен, потом служба, учёба в Корабельной школе... На страдания не оставалось времени.             Получив извещение от тётушки о приезде сестры, Дамрад боялась этой встречи — учитывая то, как они расстались. Теперь она морщилась от собственной выходки с книгой... Такое «признание» благовоспитанную девушку могло и неприятно поразить, и напугать, и оскорбить. Дамрад провела бессонную ночь перед приездом Игтрауд, но, встречая её, увидела в её глазах прежний тёплый свет. Дождь только начинался, когда повозка остановилась неподалёку от ворот кованой ограды, которой был обнесён участок вокруг нынешнего места проживания Дамрад; дверца распахнулась, и эти глаза улыбчиво просияли лучиком света сквозь осенний сумрак. Освобождённое от оков тревоги сердце Дамрад сладостно ёкнуло и сжалось, но она напустила на себя сдержанно-непроницаемый вид, галантно подав сестре руку на выходе из повозки. Капельки дождя поблёскивали на плотной чёрной ткани её плаща, пёрышки на шляпе намокли, губы были сжаты, но взглядом Дамрад пожирала Игтрауд, удивительно похорошевшую за два минувших года. Когда они расстались, сестра была почти ребёнком, а теперь расцвела и превратилась в прекрасную девушку.             Под усиливающимся дождём носильщики потащили вещи Игтрауд в дом. Дамрад жила на первом этаже, и долго возиться не пришлось. Носильщики получили плату и были отпущены, и Дамрад повесила свой плащ и плащ сестры на подплывшую к ним вешалку. Под хорошо знакомым ласковым взглядом Игтрауд в груди Дамрад разливалось тепло, встреча прошла легче, чем она думала, и только чуть приметная тень лёгкой неловкости маячила облачком на горизонте её мыслей. Может, Игтрауд забыла ту историю с книгой? Нет, вряд ли такое забудешь...             Они стояли у окна, глядя на дождь.             — Я под впечатлением от твоих успехов, сестрица, — промолвила Игтрауд, улыбаясь Дамрад своими тёплыми глазами. — Морской мундир тебе удивительно к лицу.             Что-то в её голосе — какая-то особая значительность, бархатистая теплота — заставили Дамрад озадаченно вздрогнуть, сладостное ёканье усилилось и переходило в жаркую пульсацию.             — Благодарю, — ответила она сдержанно. — А какие у тебя мысли насчёт твоей жизненной стези?             — Я пока ещё не определилась окончательно, — сказала Игтрауд. — Одна из целей моего приезда — как раз и подыскать область занятий, которая будет мне по душе. Матушка дала мне несколько рекомендательных писем к некоторым влиятельным персонам... Но экзамен, через который ты проходила, мне ещё только предстоит. Я должна буду подать заявление, что я и намерена сделать завтра утром, как только откроются учреждения.             — Хорошо, — кивнула Дамрад. — Я тоже думаю, что не следует с этим тянуть. Промедление и безделье расхолаживают.             Игтрауд улыбнулась.             — А ты всё та же, сестрица. Ни дня в праздности, вечный неустанный труд, кипучая полезная деятельность... Все играют в мяч, а ты сидишь над книгами. Но, думаю, ты помнишь и пословицу: «Мешай дело с бездельем — проживёшь век с весельем».             Уголок губ Дамрад дрогнул в усмешке.             — Безусловно, в пословицах собрана вековая мудрость... Но бывают в жизни такие промежутки, когда приходится трудиться не покладая рук, чтобы чего-то добиться. Я осознаю, что сейчас строю фундамент для своего будущего. Это очень ответственное дело, к нему нельзя относиться небрежно... Здесь нельзя упускать ничего, малейший промах может в будущем обернуться плачевными последствиями. Поэтому, милая сестрица, мне приходится делать выбор в пользу дела, а не развлечений. Я наблюдаю издали за нашей наследницей, Йормигунд, и то, что я вижу, не вызывает во мне одобрительного отклика. Там сплошное безделье... А из бездельницы не выйдет хорошей правительницы. Или она рассчитывает, придя к власти, скинуть все дела на советниц, а самой быть лишь формальной фигурой и брать от жизни только приятные стороны? Сомневаюсь, что при таком отношении может получиться что-то толковое.             — Это другая, противоположная крайность, — ответила Игтрауд с присущей ей спокойной и рассудительной мягкостью. — В ней, безусловно, тоже мало хорошего... Но согласись, сестрица: если трудиться совсем без отдыха, рано или поздно может настать переутомление, нервное истощение, угасание чувств и иссякание всех твоих внутренних сил. Это может надолго вывести тебя из строя и поставить под угрозу будущее, которое ты так усердно строишь. Признаться, мы с матушкой немного обеспокоены за тебя.             Дамрад сохраняла своё обычное бесстрастное выражение с тенью усмешки в уголке рта, но внутренне таяла, жадно упиваясь звуками голоса Игтрауд. Ей стоило усилий сохранять сосредоточенность и не терять нить беседы: её всё более охватывало странное состояние — нечто сродни хмелю. Её притягивала к сестре могучая сила, пульсация внизу разгоралась и поглощала всё её нутро. Очень сложно было, находясь под действием этого наваждения, разговаривать спокойно и рассудительно, Дамрад не была уверена, что полностью владеет своим голосом. Изогнув губы в усмешке, она проговорила:             — Это, безусловно, очень мило с вашей стороны, я тронута твоей и тётушкиной заботой, но, право же, тревожиться за меня нет нужды. Может быть, это прозвучит немного самодовольно, но я устроена немного иначе, чем ты или тётушка. Я отличаюсь высокой работоспособностью и неистощимым запасом сил. Более того, я получаю невероятное удовольствие от деятельности, которая в большом количестве и не разбавленном развлечениями виде иных людей может утомлять. Я не устаю от работы, милая сестрица, такова моя особенность, отличающая меня от прочих. Телесную усталость я, конечно, могу ощущать, но мне от природы не присуще состояние, которое ты называешь нервным истощением. У меня не бывает такого. Чем больше мой мозг и нервы работают, тем большее удовлетворение я испытываю.             Игтрауд смотрела на неё с задумчивым тёплым светом в глазах.             — Да, пожалуй, ты всегда была несколько необычной... Незаурядной. Этого невозможно отрицать. Но всё же не будет лишним соблюдать разумную меру в труде, как мне кажется. Ради собственного же блага.             Дамрад, до сих пор проявлявшая чувства лишь намёком на усмешку, раздвинула губы, обнажив великолепный волчий оскал.             — Не беспокойся, сестрица, уж собственные-то интересы я блюду и всегда блюла, потому что они для меня являются первоочередными.             Её улыбка оставляла странное впечатление, немного холодящее и пугающее. Глаза в ней совершенно не участвовали, оставаясь пристально-холодными, умными, хлёсткими и пронизывающими; тьма в них, вызывавшая у её родительницы такое беспокойство и даже страх, сгустилась, стала насыщенной, ртутно-тяжёлой. Её взор не наполнялся тёплым лучистым светом, как у Игтрауд, и оттого казалось, что Дамрад скалилась, а не улыбалась. Этот оскал для показа дружелюбных намерений был малопригоден, и впоследствии, сделав правильные выводы, Дамрад станет использовать его для иных целей. Обозначением же дружелюбия у неё станет более мягкая и лёгкая улыбка с сомкнутыми губами, при которой не бросался в глаза этот жутковатый контраст.             А пока Дамрад не вполне поняла, почему Игтрауд изменилась в лице. На нём проступило нечто, что Дамрад определила как смущение и робость. Это неприятно задело её, она не понимала, что в её словах могло вызвать у сестры такую реакцию. Несколько мгновений она в недоумении всматривалась в ее лицо, а та как будто старалась что-то разглядеть в дождливом сумраке за окном. Дамрад снова накрыло эхо того отчаяния, которое она испытала при расставании два года назад: похожее выражение у Игтрауд было после той истории с книгой.             — Ты, вероятно, устала с дороги, — сказала Дамрад, и её голос звучал, как ей самой казалось, вполне ровно и приветливо. — Не желаешь ли окунуться в купель?             Игтрауд вскинула на неё краткий взор, не то виноватый, не то смущённый.             — Прости, если моя забота показалась тебе навязчивой, — тихо проговорила она. — Я не хотела задеть тебя или обидеть.             — Ну-ну, сестрица, какая обида, о чём ты? — заверила Дамрад. — Это очень мило, я правда тронута. Но ни тебе, ни тётушке не нужно за меня тревожиться. Всё хорошо.             Свои слова для пущей убедительности Дамрад сопроводила осторожным пожатием пальцев Игтрауд. Она искренне желала поскорее загладить эту странную неловкость и успокоить сестру. Ей хотелось вновь увидеть тёплый свет её глаз. И Игтрауд улыбнулась своей кроткой и милой улыбкой.             — Хорошо, — кивнула она. — Да, пожалуй, я не отказалась бы от купели. Дорога заняла неделю.             — Купальная комната к твоим услугам, — сказала Дамрад, гостеприимно показывая дорогу. — Прошу сюда. Купальный халат и полотенца можно взять в шкафчике.             Сперва Игтрауд потребовалось разобрать один из дорожных ящиков, в котором хранилось её бельё и сменная одежда, что она и сделала в небольшой гостевой спальне. Вторая спальня принадлежала Дамрад, а третья комната, в которой они только что беседовали, использовалась в зависимости от обстоятельств как гостиная, столовая или рабочий кабинет. Под самым светлым, южным окном в ней стоял письменный стол, а половину ближайшей к нему стены занимал книжный стеллаж высотой до самого потолка. По центру комнаты располагался овальный обеденный стол на шесть персон, в противоположную по отношению к книжным полкам стену был встроен камин, около него стояли два кресла и низенький резной столик на гнутых ножках, а неподалёку — диванчик.             Взяв с собой сменное бельё, Игтрауд удалилась в купальную комнату. Вскоре оттуда послышались звуки плещущейся воды, и Дамрад некоторое время стояла в странном оцепенении; её слух был прикован к этому плеску, а воображение рисовало картины, от которых жаркое биение ниже пупка всё больше разгоралось. Она пыталась представить себе Игтрауд обнажённой, одетой в душистые лёгкие облачка мыльной пены. Во рту пересохло.             Дамрад опустилась на край постели, околдованная своими видениями, и её блуждающий взгляд упал на ящик, который Игтрауд только что разбирала. На его дне, едва прикрытая свёрнутой рубашкой, лежала какая-то книга. Нехорошо было рыться в чужих вещах, но любопытство взяло верх. Кроме того, корешок книги, видневшийся из-под рубашки, показался ей смутно знакомым.             «Блуждая по тропам страсти», — гласил заголовок. Сердце Дамрад заколотилось с такой скоростью, что дыханию стало тесно в груди, пальцы невольно поползли к узлу шейного платка и потянули, ослабляя... А подрагивающие пальцы другой руки протянулись к книге и коснулись корешка. В первый миг они отпрянули, точно от ожога, но потом порывисто отбросили рубашку в сторону.             Знакомые захватанные страницы тихо зашелестели, даже слабый дядюшкин запах коснулся ноздрей Дамрад, но теперь к нему примешивался дивный аромат Игтрауд — чистый, сладкий, молочно-тёплый. Книга раскрылась на той самой сцене, сплющенный сухой цветок лежал на прежнем месте — плоский и хрупкий, уже давно не напоминающий то, что он когда-то напоминал.             «Я бы хотела сделать это с тобой». В начертании каждой буквы воскресал тот день, миг за мигом; растерянный взгляд Игтрауд, спрятанный в тени опущенных ресниц, застывшее в нём потрясение. Но было ли в нём тогда действительно отвращение? Или Дамрад уже сама домыслила это? Пальцы коснулись строки. Несколько букв расплылись, размытые давно высохшими капельками, и Дамрад, смочив их влагой своих губ, ощутила солёный вкус. Слёзы...             Книга упала на пол и закрылась, Дамрад замерла перед дверью купальной комнаты, в которой всё ещё слышался плеск. Её рука зависла, не решаясь постучать, с губ срывалось взволнованное дыхание. Наконец костяшки её пальцев всё же ударились о дверь.             — Игтрауд, — позвала она. Голос изменил ей, прозвучав глухо и хрипло, и она, прочистив горло, повторила громче: — Игтрауд!             Плеск стих, и двоюродная сестра ответила:             — Да?             — Игтрауд, я... Я могу войти? — спросила Дамрад.             — Но... Я не одета, — растерянно пробормотала та.             Жар, пульсация. Дамрад стиснула челюсти, взбугрив лицевые мышцы желваками.             — Я знаю, — низко, сдавленно прорычала она. — У меня важный вопрос. Позволь мне войти.             Пауза, и Игтрауд неуверенно проговорила:             — Хорошо... Погоди, я только накину халат.             Но Дамрад не дала ей времени прикрыть наготу. Когда она ворвалась в купальную комнату, Игтрауд стояла на коврике перед купелью, покрытая хлопьями пены. Её протянутая к висевшему на крючке халату рука так и не успела его взять.             — Дамрад, что это значит? Что ты хочешь...             Возглас Игтрауд оборвался, заглушённый неистовыми губами Дамрад. Она забилась в её объятиях, пытаясь высвободиться, но та держала её крепко. Впрочем, влажность её кожи и мыло сработали против Дамрад, и Игтрауд удалось выскользнуть.             — Дамрад, что ты делаешь, что на тебя нашло?! — вскричала она испуганно, всё-таки схватив халат и судорожно натягивая его на себя.             Разумная часть Дамрад и рада была бы объяснить всё, но другая, более сильная часть одержала победу. Её внутренний зверь не владел речью, страсть свою он умел выражать только действиями. Он снова бросился на Игтрауд, но той удалось его отпихнуть, да так, что Дамрад с громким плеском бултыхнулась в купель — прямо в одежде.             Но это не отрезвило её. В следующий миг она уже выскочила из воды, срывая с себя мокрый мундир, с налипшими на лоб прядками волос и безумным огнём в глазах.             — Дамрад, если ты не перестанешь, я буду кричать, и сбегутся все соседи! — предостерегающе выставляя вперёд руку, воскликнула Игтрауд.             Дамрад надвигалась, пожирая её немигающим взором алчущего, кровожадного, голодного зверя.             — Я исполню угрозу! — пробормотала Игтрауд.             Руки Дамрад протянулись к ней, но не схватили, не впились когтями, а лишь нежно и мягко взяли её за плечи. У Игтрауд вырвался вскрик, но слабый и недостаточно громкий, чтобы привлечь чьё-либо внимание.             — Ты привезла ту книгу, — наконец смогла выговорить Дамрад, невероятным усилием пробившись речью к глотке властвующего над ней звериного начала. — Ту, с моей надписью. На ней следы твоих слёз...             Её ладони заскользили выше, пальцы коснулись побледневших щёк Игтрауд, губы приблизились к её приоткрытым дрожащим губам. Дамрад не целовала, лишь обжигала дыханием, ласкала подушечками пальцев нежную кожу. Упоминание о книге как будто сломило Игтрауд, сбило с неё волю к сопротивлению, и её дыхание, рваное и судорожное, срывалось с её уст и щекотало губы Дамрад. Руки той спустились вниз и заскользили под халат очень медленно и осторожно, легчайшим касанием, без намёка на грубость. Игтрауд, словно заворожённая, смотрела на неё, позволяя ей касаться себя. Руки Дамрад уже скользнули ей на спину, потом спустились и легли на ягодицы, чуть сжали, и у Игтрауд вырвалось тихое «ах!» Но она не крикнула, не оттолкнула — она оцепенела, растворённая в пристально мерцающей, как звёздное небо, тьме зрачков. Взор зверя заворожил и обездвижил её.             — Игтрауд, — защекотала Дамрад горячим шёпотом её ухо. — Моя Игтрауд... Моя...             От второго «моя», чувственного и тихого, жаркого и ласкового, двоюродная сестра обмякла, прикрыв глаза. Зверь не собирался её растерзать, он лишь на вид казался кровожадным — он жаждал ласки и сам дарил её. Подчиняющая, сковывающая волю тьма его глаз теперь окутывала Игтрауд бархатом ночного неба, обволакивала чарующей нежностью — непобедимой и властной, но до боли сладостной. Она дрожала, и Дамрад согревала её своим ненасытным, вулканическим жаром. Игтрауд была в объятиях не живого существа, а некой могучей стихии, природной силы, которой невозможно было противостоять. Позади был столик для полотенец и купальных принадлежностей, и она вынуждена была сесть на него, чтобы не упасть. Дамрад стояла между её раскрытых коленей, и пространство между их бёдрами раскалялось с каждым мигом.             — Моя, — защекотали губы, скользя по щеке.             Дрожь, всхлип — и Игтрауд покачнулась под поцелуем, который Дамрад на неё обрушила. Её руки поднялись и обняли плечи Дамрад, облепленные мокрой рубашкой.             Непобедимая стихия бросила Игтрауд на постель, и та распласталась, раскинув руки в стороны. Её сопротивление было опрокинуто и разбито вдребезги, но она уже сама почти жаждала слияния с горячей звериной силой, и жуткой, и ласковой одновременно. Ею владела какая-то почти гибельная восторженность, душа и тело вспыхнули смертельным влечением к завораживающему зверю. Он влёк и чаровал её, потому что был прекрасен и жуток одновременно, и это сочетание щекотало тысячами крошечных вспышек-молний.             Его сила вошла в Игтрауд, и она с криком сжала бёдра Дамрад в обхвате своих ног. Сила лилась внутрь, вибрирующими толчками бросала в неё вспышки неизъяснимого блаженства. Соединённые жгутом из хмари, они слились в рычащем, стонущем единстве: Дамрад рычала, Игтрауд стонала под ней.             Вспышки рассеивались, медленно падая гаснущими звёздами, Игтрауд роняла слёзы на обнажённом плече Дамрад, а та ворошила пальцами её волосы и грела дыханием её лоб и мокрые щёки. У обеих это было первое соитие, но заминок и несуразностей не вышло: внутренний зверь Дамрад сделал всё за неё — просто, грубовато, но опустошающе-сладостно. Он был ещё не слишком искусен в телесном ублажении, а потому делал всё по наитию и только самое необходимое, но беспроигрышное. Ничего лишнего, что только увело бы его в сторону от цели, он не допускал. И попал в точку.             — Ты моя, — сорвалось с жарких, сухих губ Дамрад. — Всегда будешь моей. Будь со мной, и я возьму тебя с собой.             Игтрауд вздрогнула под пристальным взором тьмы, тяжёлой, как ртуть, и ледяной, как междумирье.             — Куда? — пролепетала она.             Ладонь Дамрад по-хозяйски скользила по её телу, и столь же хозяйский, властный взгляд точно прохладной кисточкой по коже мазал.             — Я собираюсь достигнуть высшей власти. Я встану у руля государства, наведу в нём порядок и расширю его границы, — произнесла она. И добавила, прижимая пальцем губы Игтрауд: — Но смотри, не болтай об этом прежде времени.             Игтрауд поёжилась и немного отодвинулась, но Дамрад оплела её тесными объятиями. А та, разглядывая потолок, кривила красивые губы в недоверчивой усмешке. Она ещё довольно ярко помнила сестру как изгоя, всеми презираемого уродца, отвергнутого собственной матушкой. Неужели из вот этого отверженного создания получится великая правительница? Но что-то подсказывало ей: с таким непоколебимым упорством, неугасимой целеустремлённостью, амбициозностью и бешеной работоспособностью Дамрад, пожалуй, может далеко пойти. Во мраке её жутковатых холодных глаз уже сейчас таилась сила, с которой было опасно враждовать.