Дочери Лалады. Волк и хозяйка

            Утро нового дня выдалось прохладным, но ясным и погожим. Дамрад в уже высушенном и отглаженном одушевлённым домом мундире сидела за столом и накладывала ломтики сильно охлаждённого масла на маленькие круглые булочки, разрезанные пополам. Она любила именно твёрдое и холодное масло, а Игтрауд предпочитала мягкое, но не решилась сказать об этом. На завтрак кроме этих булочек у них были яйца всмятку, жареная грудинка и молочная каша, посыпанная тёртым сыром. И, конечно же, отвар тэи, крепкий, душистый и горячий. Дамрад разливала его по чашкам, а Игтрауд невольно засмотрелась на её руки — изящные, но сильные, красоту которых обрамлял и подчёркивал безупречно сшитый мундир и жёсткие, безукоризненно отглаженные и белоснежные манжеты форменной рубашки. Эти руки всё делали по-военному чётко и аккуратно, основательно, без суеты и лишних движений.             Точно так же чётко и сразу в цель вошёл в Игтрауд вчера зверь, и от всколыхнувшегося отголоска тех ощущений на её щеках проступил розовый румянец. «Кто я теперь?» — подумалось ей. «Больше, чем сестра», — повторяло эхо, вмешиваясь во все мысли, обвивая их настойчиво и властно. Нотки телесной чувственности неуместно вплетались во всё, примешивались ко всему: ко вкусам и запахам еды, к лучам встающего дневного светила за окном; они навязчиво рассыпались по мебели и книгам, притаились даже в горке золы в камине. Холостяцкое жильё Дамрад было обставлено всем необходимым, но без излишеств — почти аскетично. Излишества она презирала и осуждала свою родительницу за них, а также не одобряла праздности — сей грех она видела и клеймила в своей сестре и наследнице престола.             Навести порядок в государстве... Глядя на юную Дамрад, сидевшую безупречно прямо и размеренно вкушавшую свою утреннюю трапезу, Игтрауд, пожалуй, признавала: да, она способна на очень многое. Но удастся ли ей?             Нет, вопрос стоял не так. Не «удастся ли?», а «когда удастся?». У самой же Игтрауд не было и сотой доли тех амбиций, которые таились в ненасытной, неугомонной и мрачной душе Дамрад.             После завтрака Дамрад проводила Игтрауд на экзамен, а сама отправилась на свою службу. Прощаясь с нею у крыльца огромного величественного здания, она вручила ей записочку в маленьком изящном конверте и шепнула:             — Если в комиссии будет госпожа Аэльгерд, постарайся незаметно передать ей это. Конечно, до начала экзамена и без лишних свидетелей. Она — особа принципиальная и суровая, но, думаю, это поможет. Но и сама постарайся не сплоховать, сестрица.             Она описала внешность этой уважаемой деятельницы, чтобы Игтрауд не ошиблась. Та, опознав по описанным приметам госпожу в таком же, как у Дамрад, морском мундире, смущенно вручила ей конвертик. Та удивлённо вскинула брови, но, узнав почерк Дамрад, бросила на Игтрауд многозначительный, оценивающий взор. Пробежав глазами записку, она невозмутимо кивнула.             — Хорошо, голубушка, благодарю. Рада познакомиться. Но не особо обольщайся: ежели твои результаты будут неудовлетворительны, тут никакая протекция не спасёт.             Разговор этот происходил в довольно уединённом уголке, но госпожа Аэльгерд бросила по сторонам осторожный взгляд — не подслушивал ли кто.             Игтрауд очень нервничала — до трясущихся рук и пересохшего горла, но экзамен прошёл гораздо легче, чем она себе представляла. Её поспрашивали бегло и не слишком дотошно, и она сумела дать хорошие и весьма бойкие ответы почти без запинок. Вопросы были из разных наук. Порой досточтимые госпожи экзаменаторы даже не дослушивали — милостиво кивали и переходили к следующему вопросу со словами: «Хорошо, хорошо, мы видим, что ты знаешь эту тему». Правда, госпожа Аэльгерд для порядка ввернула пару вопросиков потруднее, покаверзнее — для них требовались действительно глубокие знания, но и с ними Игтрауд справилась. Судя по всему, она произвела на комиссию благоприятное впечатление. Она не знала точно, сыграла ли в этом решающую роль записка, но ощущение облегчения окрылило её, и будущее представлялось ей в самых радужных красках.             Ей велели подождать за дверью кабинета, а спустя короткое время одна из членов комиссии вышла и вручила ей бумагу — свидетельство об успешной сдаче экзамена с высшим баллом. Воспитанная Игтрауд сперва дождалась госпожу Аэльгерд, чтобы отвесить ей почтительный поклон и сказать несколько учтивых, уместных по такому случаю слов, а потом как на крыльях полетела наносить визиты госпожам, к которым матушка дала ей рекомендательные письма.             Время до обеда во встречах и беседах пролетело как несколько мгновений. Переполненная впечатлениями, взбудораженная и взволнованная, а также изрядно проголодавшаяся Игтрауд зашла в заведение, показавшееся ей на первый взгляд довольно приличным и чистым. В общественных едальнях ей до сих пор доводилось бывать всего пару раз, когда она сопровождала матушку в город по делам.             Еда в этом заведении оказалась вполне сносной даже для привередливого вкуса Игтрауд. Также она была довольно брезгливой и предпочитала домашнее питание, но и здесь пообедала на удивление неплохо. Облачённый в безукоризненно чистый фартук прислужник едальни удивился, когда она не стала заказывать хмельное, и Игтрауд, смутившись, всё же попросила чарочку не очень крепкой сладкой настойки. Как все новички, она боялась оплошать, а потому старалась наблюдать за окружающими и делать «как все». Если здесь принято было заказывать хмельное — значит, дабы соблюсти приличия, придётся заказывать, но совсем немножко, чтоб с непривычки не надрызгаться. Горячительных напитков она не любила, дома было не принято много пить, хотя и не запрещалось. Матушка лишь изредка пропускала чарочку, а примерная дочка во всем старалась походить на неё.             На счастье благоразумной Игтрауд, её желудок был полон, и единственная чарка лёгкой настойки не оказала на неё ощутимого пьянящего действия, хотя приятное тепло всё же прилило к лицу и рукам. Денёк выдался зябкий для этого времени года, и согреться было весьма кстати.             С Дамрад они встретились дома только поздно вечером, когда та вернулась с учёбы. Шагнув из дождливого сумрака, Дамрад, повесила на вешалку немного отсыревший плащ и шляпу с намокшими перьями. Бросив взгляд на отдыхавшую у горящего камина Игтрауд, она приподняла уголки губ.             — Добрый вечер, дорогая... Судя по твоему довольному лицу, день прошёл плодотворно, не так ли?             Игтрауд, сияя глазами, поднялась ей навстречу.             — Ты угадала, сестрица. Вот, взгляни!             Она протянула ей бумаги: свидетельство о прохождении экзамена и копию контракта на три года гражданской службы в экономическом ведомстве на должности чиновника младшего звена. Дамрад прочла документы и одобрительно кивнула.             — Очень хорошо, дорогая! Прекрасное начало! Я рада за тебя. Сдать экзамен и сразу же получить место — весьма и весьма недурно для первого дня!             С этими словами она ласково сжала руку Игтрауд и поцеловала её в щёку. Та, вспомнив минувшую ночь, вспыхнула румянцем, но Дамрад осталась дружески сдержанной, как будто между ними и не произошло ничего. Игтрауд осталась озадаченной, но, подумав, решила, что так даже лучше. Она ещё толком не отошла после той ослепительной, сногсшибательной вспышки-слияния, слишком мощной, чтобы предаваться такому каждодневно.             Дамрад не имела обыкновения плотно ужинать, перехватив только тонкий ломтик поджаренного хлеба с сыром и небольшую чашку мясного бульона с зеленью. Самыми основательными приёмами пищи у неё были завтрак и обед. Дневную трапезу она принимала в перерыв — в заведении через дорогу от её родного морского ведомства. По её словам, едальня была хорошая — для служащих.             — Если ты не возражаешь, я хотела бы посвятить часик чтению, — сказала она. — А ты, ежели у тебя больше нет дел, можешь отдыхать.             Игтрауд задумчиво предалась омовению. Плескалась она недолго, волосы мочить не стала. Голову она мыла раз или два в неделю, такой частоты было достаточно её волосам, чтобы выглядеть свежими. Отправляясь в постель в гостевой спальне, Игтрауд не могла отделаться от мыслей о Дамрад, которая в это время сидела над книгой и делала какие-то выписки в тетрадку. Светильник для чтения озарял её белокурую, гладко причёсанную голову, коса спускалась по её стройной прямой спине, обтянутой облегающей жилеткой, а форменный кафтан аккуратно висел на напольной вешалке-манекене. Дабы уберечь рукава рубашки от истирания о письменный стол и предохранить от чернил, Дамрад пользовалась нарукавниками, каковые носили конторские служащие. Высокие и тяжелые форменные сапоги она сняла, обув мягкие домашние туфли. Давно миновали времена её нелёгкого детства, когда она вынуждена была носить шутовские полосатые чулки; им на смену пришли простые и строгие, чёрные, которые надевались под высокие сапоги. Если носительница чулок переобувалась в туфли или короткие сапожки, к ним полагались белые или цветные.             В стройной и подтянутой, прекрасно сложённой девушке, которая склонилась над книгой, теперь было невозможно узнать маленького уродца в нелепом костюме. Одежда прекрасно сидела на её точёной фигуре, красиво подчёркивая весьма развитые мышцы — отнюдь не грубые надутые бугры, как у мужчин, но твёрдые и дышащие серьёзной силой. Телесную крепость Дамрад развила у себя с блестящим успехом, а о детском увечье напоминал разве только еле-еле заметный шрамик на верхней губе. Девушка обладала великолепным волчьим оскалом, который уже сейчас вкупе с ледяной тьмой во взгляде был способен заставить вздрогнуть и оробеть многих. Свой странный резкий голос она научилась смягчать и придавать ему правильные интонации, уместные в той или иной ситуации, умела отличить уже не только эпитет от метафоры, но и даже сильную книгу от слабой, однако художественную литературу по-прежнему не слишком любила. Дабы не прослыть необразованной и ограниченной, она читала и её, но полноценного удовольствия не испытывала. Её начитанность и кругозор шли исключительно от разума, а сердце в её оценке художественного уровня того или иного произведения не участвовало. Привыкшая во всем полагаться на собственное независимое мнение, в этой изящной, но непростой, неоднозначной и зыбкой области она вынуждена была слушать мнения других, но делала это очень осторожно и хитро, дабы никто не заподозрил у неё некоторую неполноту, неполноценность восприятия, некий душевный изъян — можно называть это как угодно, сути это не меняло. К своей интеллектуально-рассудочной оценке она добавляла недостающие оттенки, которые черпала в светских беседах с другими читателями, чаще всего — коллегами по морскому ведомству. И делала она это так ловко, что никто не догадывался, что ей чего-то недостаёт в этой области. Она слыла очень образованной и умной, глубоко и оригинально мыслящей для своих весьма молодых лет.             Никто не догадывался, что у Дамрад были нелады с чувством прекрасного, она научилась скрывать это, используя свой высокий интеллект и колоссальную память, чтобы искусно имитировать наличие у себя развитого эстетического восприятия. Не будучи сама способна чувствовать, восхищаться и глубоко, искренне наслаждаться красотой, она просто усваивала и воспроизводила чужие реакции: вот это считается прекрасным, а это — нет. Что ж, запомним, чтобы не попасть на людях впросак. И так — с сотнями, тысячами, миллионами вещей, вопросов и тем. Её память была способна вместить в себя бездну информации, и даже она сама точно не знала границ своих возможностей.             Была ли эта особенность Дамрад врождённой, как её заячья губа, или же стала следствием заброшенности в раннем детстве? (Строго говоря, детства у неё и не было). Трудно сказать. Правду о ней знала только тётушка Эльвингильд, которая сама на первых порах учила её основам изящной словесности и помогала той преодолевать её затруднения. Да ещё, пожалуй, Игтрауд чувствовала и подозревала, но очень смутно, на уровне «что-то тут не так», а что именно не так — понять не могла. Дамрад быстро научилась искусству имитации «нормальности». Она успешно усвоила правила и законы поведения в обществе, а также способы получения желаемого от окружающих. Были среди этих способов как тонкие и хитрые, так и довольно грубые и прямолинейные, в частности — давление своей волей на чужую волю, воздействие силой своего внутреннего зверя. То была не телесная сила, а ментальная. Эту силу на себе и ощутила прошлой ночью Игтрауд. Она испытала причудливую смесь жути и восторга, это было сродни чувственному наслаждению; так и любой другой, кого Дамрад желала подчинить себе, переживал странное удовольствие от этого воздействия. Впрочем, нет, пока не любой — лишь те, кто изначально был слабее её. Опытный и сильный оппонент мог и отразить ментальную атаку, но юная Дамрад была лишь в начале своего пути. Ей ещё предстояло войти в свою полную мощь.             Не понимая и не чувствуя душой, что значит «прекрасно», в то же время она вполне осознавала такие категории, как «логично — нелогично», «полезно — бесполезно», «удобно — неудобно», «разумно — неразумно», «аккуратно — неряшливо» и тому подобное.             Были у неё поначалу и некоторые трудности со считыванием чужих чувств, состояний и переживаний, но со временем она научилась распознавать, какое воздействие оказывают на окружающих те или иные её слова и поступки, а также и в обратную сторону — намерения других по отношению к ней самой. Точно таким же образом, как она лепила и создавала себе красивую и сильную телесную оболочку, Дамрад работала и над своим внутренним содержанием, а точнее, над навыками взаимодействия своего внутреннего мира с миром внешним, и без преодоления трудностей здесь не обходилось. Будучи от природы наблюдательной и понимая, как это важно для её собственного выживания и успешного существования в обществе, она заучивала типичные реакции других навиев, а также общественные условности и правила, как таблицу умножения, и её чудовищная память была ей подспорьем во взаимодействии с внешним миром.             У Дамрад были свои, особые критерии, по которым она определяла, как вести себя с тем или иным членом общества: ценить его и быть с ним любезной или же, напротив, пренебрегать им, как пустым местом, лишь иногда используя в своих целях. Если поддерживать с кем-либо хорошие отношения было для неё ценно, выгодно, полезно, удобно и приятно, она обязательно делала это в меру своих способностей. Более ценные навии заслуживали того, чтобы прилагать больше усилий для налаживания с ними хорошего и обоюдно приятного взаимодействия. Гадко и пренебрежительно вести себя с потенциально полезным и ценным навием — недальновидно и неразумно, ведь тогда он, обиженный, не захочет быть ей полезным. Не плевать в колодец, налаживать общение и связи, располагать к себе собратьев — предусмотрительно и полезно, ведь в будущем эти связи могут пригодиться. А мыслить стратегически, просчитывая возможные варианты развития событий, Дамрад умела лучше многих.             Нельзя утверждать, что приспособление к окружающему миру давалось ей легко, но с уверенностью можно сказать, что не существовало такой преграды, для которой Дамрад не смогла бы найти пути обхода или способа преодоления. Определенные сложности вызывало взаимодействие с опытными навиями, которые хорошо владели собой и умели скрывать свои истинные чувства, но со временем и их Дамрад научилась раскусывать по мельчайшим, почти незаметным реакциям. Каким бы умным и незаурядным ни был собеседник, как бы хорошо ни владел искусством обуздывания внешних проявлений, какой-то неприметной мелочью он всё равно себя неизбежно выдавал, потому что внутреннее состояние всегда, без исключений отражается в телесном отклике. Внезапное мышечное напряжение, пусть даже мимолётное — один из вернейших признаков, когда собеседнику что-то не понравилось, даже если при этом его лицо оставалось безмятежным или непроницаемым, как каменная маска. Изменение дыхания, учащение сердцебиения (жилка на виске или шее забилась) и даже тончайшие перемены в запахе — по этим еле заметным признакам можно было раскусить кого угодно. Только каменные изваяния ничего не чувствуют и не откликаются на внешний мир, а живые существа откликаются всегда. Дамрад чутко различала запах страха, запах недоверия и настороженности, запах гнева и вражды... Даже если собеседник любезно улыбался и говорил учтивые слова, пытаясь спрятать свои истинные чувства, его тело говорило правду. Оно выдавало его с головой. Дамрад порой внутренне усмехалась, наблюдая за такими попытками, когда кто-то мнил себя великим мастером в области светского обхождения и ношения всякого рода масок, думал, что ему удавалось вводить всех в заблуждение... Может быть, кого-то у него и получалось обмануть, но только не Дамрад. Язык тела не лжёт. Дамрад никогда не слышала о детекторе лжи, да и не могла, но независимо от этого сама являлась совершенным живым прибором для выявления вранья.             Да, следовало признать: многие стороны действительности, которые все остальные без особых затруднений воспринимали напрямую, непосредственно чувствами, Дамрад воспринимала разными опосредованными способами, окольными путями — в попытке восполнить недостающие части картины мира, недоступные или труднодоступные для неё, и достигла при этом определённого успеха. Это было сродни тому, как, к примеру, незрячие восполняют отсутствие зрения другими чувствами, воспринимая мир иными путями; в случае же с Дамрад слепыми были не её глаза, а определённые части её внутреннего мира или, если угодно это так назвать, некоторые области или «органы» её души. Она могла оценить правильность черт лица с чисто технической, математической точки зрения; ей нравилась симметрия и аккуратность, гармоничность и пропорциональность, это ощущение в некотором смысле напоминало чувство прекрасного, но являлось лишь его дальним родичем. К красоте и фасонам одежды она относилась равнодушно, главное — лишь бы та хорошо сидела по фигуре, хотя обилие ярких цветов вызывало у неё неприязнь: ей глубоко въелся в душу тот нелепый детский костюм, над которым все смеялись. Тогда, в детстве, она на самом деле не понимала, что в нём смешного, просто запомнила: такая расцветка и такой фасон — повод для насмешек, и следует этого избегать. Позже Дамрад оценила удобство мундира, с которым отпадала надобность в подборе нарядов. Истинное же удовольствие ей доставляло познание и применение знаний на деле, своеобразную красоту она ощущала в точных науках и настолько преуспела в математике, что даже разработала одну теорию, которая была высоко оценена научным сообществом. Но этот успех был лишь чем-то второстепенным, незначительным и вспомогательным для неё самой. Настоящим, главным своим делом, для которого она считала себя рождённой, Дамрад избрала власть.             Она прочла множество трактатов и трудов об управлении государством, от самых древних до новейших, но ни один её полностью не удовлетворил. Что-то полезное она в них, безусловно, черпала, но мечтала создать нечто своё, присущее только ей. У неё перед глазами был пример правления родительницы — пример того, как не нужно управлять страной. Она твёрдо решила для себя: когда она придёт к власти, она всё изменит.             Игтрауд уже почти задремала, когда услышала шорох. Открыв глаза, она вздрогнула: над нею стояла, распуская узел шейного платка, Дамрад, и в её глазах горел тот самый звериный огонь. Снова по жилам Игтрауд разлилась жутковато-сладостная смесь восторга и ужаса, а между ног ёкнуло и горячо запульсировало предчувствие вторжения. Запустив руку ей под рубашку и погрузив пальцы в ставшие скользкими складки плоти, Дамрад с ухмылкой и горящим звериным взором расстегнула штаны, соединила себя с Игтрауд жгутом хмари и сразу «оседлала» её. Она вонзалась в Игтрауд этим орудием, точно клинком, и у той от хлынувшей внутрь звериной раскалённой силы вырвался вскрик.             — Тише, — рыкнула Дамрад. — Мы не одни, соседи за стеной.             Игтрауд закусила руку. Дамрад горячо и шумно дышала возле её уха, порыкивала с каждым толчком, а Игтрауд, точно молниями пронзаемая, прокусила себе руку до крови. Это было не только телесное соитие: зверь точно стискивал ей душу незримыми щупальцами. Это «объятие» приносило ощущение смеси щекочущего ужаса и исступлённого восторга, леденящего, но удивительного. Даже в той грубости, с которой Дамрад, не сняв одежды и пренебрегая этапом предварительных ласк, овладевала ею, Игтрауд нашла своеобразное наслаждение. Зверь утверждался в своём превосходстве над нею, он показывал, кто тут хозяйка, и хотя это ставило Игтрауд в подчинённое положение и уязвляло её гордость, где-то в глубине ныла и пела струнка: «Да, да, мне нравится, делай так, я хочу ещё!» Постыдная, но сладостная струнка повиновения — а вернее, удовольствия от повиновения. Игтрауд даже не подозревала о наличии у себя такой глубинной струнки, а обнаружив её, была потрясена. Жгут хмари, превратившись в огромный детородный орган, наполнял её туго, до отказа, до бешеного, граничащего с болью наслаждения, а по нему к Дамрад шли отголоски ощущений Игтрауд. Но эта связь была двусторонней: Игтрауд улавливала и наслаждение Дамрад, грубое, ненасытное и звериное.             Игтрауд показалось, что она сейчас умрёт, просто задохнётся в могучих невидимых щупальцах, но в этом удушье и была высшая услада, невообразимая, непостижимая, невероятная и неповторимая. Мог ли ужас быть сладким? Да. Игтрауд познала такой ужас. Могло ли удовольствие быть убийственным? Да, именно оно её и убивало — не на самом деле, конечно, но по ощущениям. Сладостная смерть стиснула её и расплющила, и Игтрауд растворилась в ослепительной вспышке.             — Спокойной ночи, моя сладкая крошка, — услышала она голос Дамрад, промурлыкавший через пелену обморочного гула в ушах. — Завтра нам с тобой рано вставать, нужно успеть как следует отдохнуть. Поэтому было как-то так — вкратце. Обещаю, в выходной мы с тобой потешимся всласть.             Её губ коснулся лёгкий поцелуй, и Игтрауд осталась в своей постели одна. Дамрад, встав и даже не потрудившись застегнуть брюки, ушла мыться. А Игтрауд лежала и со сладким ужасом думала: если вот это — «как-то так, вкратце», то что же тогда «всласть»? Страшно представить. И страшно, и восхитительно.             Утром за завтраком Дамрад заботливо спросила:             — Ты выспалась, дорогая? Готова к первому дню службы?             Игтрауд с нервным смешком кивнула, хотя голова была несколько тяжёлой: её сон минувшей ночью не отличался глубиной, и полноценного отдыха не получилось. Еда не очень лезла в горло, но она заставила себя съесть одну булочку с маслом и одно яйцо вместо двух, а также кусочек жареной рыбы, которую дом подал вместо вчерашней грудинки. Дамрад ела со своим обычным здоровым аппетитом и, взглянув на Игтрауд, озабоченно заметила:             — Ты маловато ешь сегодня, голубушка. Как ты себя чувствуешь?             — Ничего, просто немного волнуюсь, — пробормотала та. — Первый день всё-таки...             — Всё будет хорошо, дорогая, у тебя всё получится, — накрыв её руку своею, проговорила Дамрад.             Игтрауд снова внутренне содрогнулась от пристального мрака её глаз, но постаралась не подать виду и улыбнулась.             — Благодарю за поддержку, сестрица. Я надеюсь, что ты окажешься права.             — Ты надеешься, а я это знаю, — ответила та, уверенно, многозначительно и веско сделав ударение на слове «знаю».             Очень непросто было выдерживать взгляд Дамрад, но Игтрауд всё же пересилила себя и посмотрела на неё, снова улыбнулась.             Дамрад ходила на службу и обратно пешком, так как её квартира находилась недалеко от морского ведомства. Дорога в одну сторону у неё занимала всего десять минут. А вот место службы Игтрауд располагалось на значительном расстоянии, поэтому ей пришлось ловить повозку. Удалось ей это не сразу. Когда несколько повозок, уже занятых седоками, промчались мимо неё, она уже начала нервничать из-за возможного опоздания, но всё обошлось. Наконец одна повозка остановилась и подобрала Игтрауд, и она прибыла вовремя, хотя и впритык к началу рабочего дня.             Её как молодую начинающую сотрудницу прикрепили к опытной коллеге, чтобы та обучала её и подсказывала на первых порах. Однако наставница, уже немолодая госпожа, немного сутулая, с седеющими рыжими волосами, высокомерно приподнятыми бровями и тонкими губами, оказалась не особенно любезной и не слишком горела желанием тратить своё время на обучение новичка. Она цедила объяснения нехотя, сквозь зубы. Её указания производили впечатление какой-то неполноты и неопределённости, точно она сама не знала, что делать дальше, а быть может, и не хотела говорить. Её лицо с тяжеловатой нижней челюстью носило выражение надменности, скуки и вечного недовольства, а голос был чуть дребезжащим, резковатым и вызывающим неприятную дрожь в нервах. Зубы — неровные, покрытые желтоватым налётом, а пальцы — когтистые, грубые и тоже кривоватые, с признаками начинающегося возрастного артрита.             — Ну вот, голубушка, изучи эти документы для начала, — усталым тоном промолвила она, кладя перед девушкой четыре листа, заполненных безупречным убористым почерком — особым, каллиграфическим письмом конторских служащих.             — А потом что с ними делать? — спросила жаждущая знаний и деятельности Игтрауд.             — С них нужно аккуратно снять три копии, — нудно и вяло проронила наставница — точно смычком длинно провела по нервам.             Прежде чем Игтрауд успела спросить распоряжения насчёт дальнейшей судьбы копий, та уже удалилась куда-то немного шаркающей походкой, заложив руки за спину. Игтрауд была удручена необщительностью и холодностью своей старшей коллеги, но рьяно взялась за своё первое задание. Почерком своим она гордилась, аккуратность тоже была ей присуща, поэтому она не особенно беспокоилась за результат. Переписать — трудное ли дело? Немного нудное и требующее усидчивости и внимательности, но Игтрауд справилась. А наставницы всё ещё не было: она как ушла, так до сих пор и пропадала где-то. Дальнейших указаний о том, что с этими бумагами нужно делать после снятия копий, Игтрауд не получила, а потому вынуждена была простаивать. От нечего делать она принялась читать всё подряд, открывая папки и листая страницы; за этим занятием её и застала вышестоящая начальница, которая и принимала её вчера на службу. Это была красивая, ухоженная, большеглазая и стройная госпожа с копной золотисто-рыжеватых волос, уложенных в изящную корзиночку, одетая в элегантный чёрный кафтан с длинными фалдами позади. Украшенный золотыми галунами и сверкающими пуговицами, он превосходно сидел на ней, подчёркивая её тонкую талию и гордую безупречную осанку, а под чётко обрисованным, энергичным и волевым подбородком с ямочкой белоснежным пышным цветком красовался бант шёлкового шейного платка. Пожалуй, она была немного моложе матушки Эльвингильд и пребывала в самом расцвете сил и карьерного успеха. Увидев, что Игтрауд занята усердным чтением, она одобрительно кивнула и молвила:             — Уже входишь в курс дел, голубушка? Похвально, похвально! — И исчезла за дверью.             Игтрауд со смущением думала, что похвалы особой не заслуживала, ведь, по сути, она бездельничала, простаивала без работы и заданий, предоставленная самой себе. Наставница куда-то запропастилась, и настроение Игтрауд с каждой истекшей минутой становилось всё более унылым.             А потом вдруг оказалось, что копии эти ещё час назад следовало разнести по кабинетам других, вышестоящих чиновниц, но, поскольку Игтрауд таких указаний не получила, то и не разнесла ничего, чем задержала работу старших коллег. Те разбираться в причинах загвоздки не стали.             — Понаберут всяких желторотых дурочек, которые ничего не смыслят! — ворчали они.             Игтрауд пыталась объяснить, что указаний не получила, но её и слушать не стали. Расстроенная тем, что в первый же свой рабочий день вызвала недовольство коллег, Игтрауд вернулась в свой кабинет и зарылась в какую-то папку, бесцельно листая её и покусывая дрожащие губы. Вскоре вернулась наставница. Она пощёлкивала языком, прочищая зубы, и от неё пахло съестным. У неё вырвалась сытая отрыжка, и она конфузливо прижала пальцами рот.             — Ну, как у тебя дела, голубушка? — осведомилась она невозмутимо.             Игтрауд вскочила и срывающимся голосом начала рассказывать о своей беде, но та беззаботно махнула рукой:             — Не обращай внимания, дорогуша. Никто тут тебя не съест. А ошибки спервоначалу у всех бывают.             — Но это не моя оплошность, а ты, уважаемая госпожа Ле́мгельд, не дала мне указаний, что нужно сделать с копиями тех бумаг, — попыталась возразить Игтрауд. — Я же здесь первый день и не могу знать всего...             Госпожа Лемгельд надменно вскинула свои и без того вздёрнутые седеющие брови:             — Разве я тебе не сказала?             — Нет, госпожа, ты только велела снять копии — и всё...             Наставница сделала озадаченное лицо.             — Мда? Странно, странно, мне показалось, я ясно выразилась... Снять копии и разнести по кабинетам госпожи Трегвинд, госпожи Нернрейд и госпожи Унеманд...             — Да нет же! — вскричала Игтрауд. — Уверяю тебя, подобных указаний я не получала, иначе, разумеется, без промедления разнесла бы копии по кабинетам названных тобою особ!             Наставница посмотрела на Игтрауд сквозь пристальный недобрый прищур.             — Что же это выходит? Или я тихо сказала, или ты не расслышала или не поняла? На будущее запомни, милочка: если тебе что-то неясно, лучше переспросить и уточнить.             — Но я хотела тебя спросить, — чуть не плача, пробормотала Игтрауд. — Но ты изволила уйти, а я не знала, где тебя искать...             Наставница раздражённо поморщилась.             — «Хотела», «не знала», — повторила она с издёвкой. — Дорогуша! Это всё пустые отговорки, чтобы ничего не делать! Ты служить сюда пришла или бездельничать, получая жалованье?             — Служить, конечно! — воскликнула Игтрауд, готовая и разрыдаться, и зарычать сквозь стиснутые зубы. Бешенство и отчаяние клокотали в ней.             — Тогда, — наставительным тоном сказала госпожа Лемгельд, — таких слов, как «хотела» и «не знала» не должно существовать в твоём лексиконе! Если хочешь — сделаешь любыми способами. Если не знаешь — выяснишь! Только так и никак иначе. Поняла?             И она так убийственно зыркнула на Игтрауд, что та проглотила всё, что хотела сказать по этому поводу, и обреченно кивнула. Но негодование бурлило внутри огнедышащим вулканом.             — Хорошо, — смягчаясь, проговорила наставница. — Тогда вот тебе следующее задание: прочти эти три папки и подготовь по ним отчёт по форме эм двадцать один дробь шестнадцать. — И, грозно нахмурившись, спросила: — Надеюсь, ты знаешь, что это такое?             Госпожа Лемгельд спросила это таким грозным и не терпящим возражений тоном, как будто не знать подобных вещей — значит, расписаться в своём ничтожестве и полной непригодности к службе. Игтрауд, конечно, понятия не имела, что это за форма такая, но не посмела в этом сознаться, а потому кивнула.             — Да, конечно...             — Хорошо, тогда приступай! — сурово молвила наставница. — Отчёт должен быть готов не позднее, чем через три часа. И в этот раз будь любезна не опозориться! Иначе я вынуждена буду доложить о твоём провале госпоже Нирли́ндис, и ты живенько вылетишь отсюда! Набрали всякую бестолочь... Мало того что ничегошеньки не знают, так ещё и работать не хотят, прикрываясь жалкими отговорками!             И она опять удалилась из кабинета — видимо, по каким-то своим очередным «важным делам», а Игтрауд была готова зубами и клыками растерзать эти треклятые папки, но, конечно, не посмела портить документы. Вместо этого, чтобы хоть как-то выплеснуть свою ярость, она лишь саданула кулаком по стене... и тут же зашипела от боли, тряся рукой.             Что же это за загадочная форма?! Как же самостоятельно выяснить это, не прибегая к расспросам и не выставляя себя в глупом свете? В поисках подсказки Игтрауд принялась рыться во всех папках, а ими были полны четыре больших шкафа, да ещё на трёх просторных массивных столах возвышались стопки чуть ли не до потолка. Столы были огромные и тяжёлые, сошли бы за постаменты для памятников... Собственно, они вместе с башнями из документов и являли собой весьма впечатляющий памятник — символ бюрократии. Шелестели страницы, переворачиваясь под торопливыми пальцами Игтрауд: она смотрела на верхний правый угол документов, в котором обычно указывались разнообразные вспомогательные сведения. Обнаружив папку с отчётами за прошлый год, она внутренне возликовала: разгадка близко! Игтрауд принялась лихорадочно листать. М-58/11... К-87-9/22... УФ-54/99... Пролистав всю папку, она так и не нашла формы М-21/16. А время шло — три часа, отведённые на задание, таяли.             Обводя полным отчаяния взглядом могучие башни из папок, она вдруг встрепенулась: на корешке одной из них она прочла заветные буквы и цифры — М-21/16! Папка покоилась на самом верху стопки, но Игтрауд уже ничто не могло остановить на её пути к цели. Чтобы достать искомое, ей пришлось встать на стул, а с него перешагнуть на стол; когда папка была уже в руках у ликующей Игтрауд, за спиной раздалось негромкое «кхм-кхм», произнесённое приятным и зрелым, мелодичным голосом, и она от неожиданности резко развернулась. На глазах у начальницы, госпожи Нирлиндис, Игтрауд задела локтем ближайшую к ней башню из папок, и та рассыпалась, усеяв собой почти весь пол кабинета со звуками «шлёп-шлёп-шлёп» и «плюх-плюх-плюх». Несколько мгновений Игтрауд в ужасе смотрела на устроенный ею беспорядок, а потом пробормотала:             — Ох, прости, госпожа... Я такая неловкая... Я... Мне... Мне нужна была форма эм двадцать один дробь шестнадцать...             — Ничего, ничего, — начала было госпожа Нирлиндис, но тут за упавшими папками последовала и сама юная сотрудница, нога которой неловко стояла на самом краю стола. Опрометчивое движение — и ее обутая в изящный серый сапожок ступня шагнула в пустоту.             Но госпожа Нирлиндис оказалась проворной — успела подскочить и поймать девушку в объятия.             — Осторожнее, голубушка, — молвила она заботливо и добродушно, аккуратно поставив ту на ноги и стряхивая с её плеча пыль от папок. — Но что случилось, зачем тебе понадобилась эта устаревшая форма отчёта? Мы ею уже год не пользуемся. Теперь вместо неё используется форма эм двадцать пять дробь восемьдесят два.             — Как? Но госпожа Лемгельд ведь... — начала Игтрауд, но осеклась, а в следующее мгновение до неё дошло, и она недобро прищурилась. — А-а, так вот оно что! Опять она меня подставила!             — Кто, голубушка? — недоумевала начальница.             Игтрауд, окинув усталым взглядом груду папок на полу, только горько вздохнула.             — Да моя наставница, госпожа Лемгельд... Она дала мне три папки и велела сделать по ним отчёт по форме эм двадцать один дробь шестнадцать. Я ещё не имела счастья быть знакомой с правилами оформления такого отчёта, а поэтому решила поискать образец, чтобы по нему выполнить задание... А оказывается, эта форма уже не используется. Она меня и с копиями тех бумаг подставила, не сказав, что их надо разнести по кабинетам... э-э, прошу прощения, коллег, имён которых я пока не успела запомнить.             Выслушав объяснение, начальница сочувственно покачала своей изящной, кокетливо причёсанной головой.             — Ну, ну, не расстраивайся, голубушка, не принимай близко к сердцу. И не суди по одной сотруднице обо всём коллективе. Всё будет хорошо, ты непременно освоишься у нас! А пока давай поищем форму эм двадцать пять дробь восемьдесят два, она должна быть где-то здесь.             Госпожа Нирлиндис оказалась очень приятной особой, весьма милой и любезной. Она не только помогла Игтрауд навести порядок, но и приказала подать в кабинет отвар тэи и печенье. Со словами: «Не стесняйся, дорогая, угощайся», — она даже объяснила Игтрауд несколько нюансов того, как делается отчёт по форме эм двадцать пять дробь восемьдесят два. Когда в кабинет вернулась госпожа Лемгельд, Игтрауд уже приступила к его выполнению, а начальница, стоя у неё за плечом, одобрительно кивала и подсказывала. Вскинув взор своих прекрасных глаз на пожилую подчинённую, госпожа Нирлиндис строго произнесла:             — Госпожа Лемгельд! Как прикажешь это понимать? Что это за выходки? Зачем ты вставляешь палки в колёса молодой сотруднице, тем самым подрывая не только её работу, но и работу всего отдела? Тебе было велено обучать девушку, а ты устраиваешь тут эту ерунду! И в итоге её обучением приходится заниматься мне!             — Прошу прощения, сударыня, — ядовито прошипела та, поджимая губы, и дребезжание её голоса стало особенно неприятным, скрипучим и въедливым. — Но эта так называемая молодая сотрудница, по моему мнению, ни на что не пригодна! Она устроилась сюда по протекции своей влиятельной матушки — ишь, тёпленькое местечко нашла! А работать за эту молодую бестолочь кому — мне? Нет уж, сударыня, я таких сытых избалованных особ насквозь вижу. Эта испорченная молодёжь привыкла жить на всём готовом, пожиная лавры родителей, а сами яйца выеденного не стоят! Пустышки!             Начальница сурово сдвинула густые красивые брови, и в её приятном голосе прозвучали грозные металлические нотки.             — Ну уж, госпожа Лемгельд, я тебя попросила бы!.. Полегче на поворотах. Конечно, любого сотрудника можно выставить ни на что не пригодным идиотом, если намеренно мешать ему исполнять его обязанности.             Решение о приёме Игтрауд на службу принимала госпожа Нирлиндис, а значит, госпожа Лемгельд бросила камень и в её огород.             — И впредь настоятельно советую заняться своей непосредственной работой, любезная коллега, а не устраивать тут... интриги! — заключила начальница, сердито постучав по столу суставом согнутого указательного пальца с ухоженным длинным ногтем.             Она вышла, напоследок любезно и ободряюще кивнув Игтрауд, а та изо всех сил старалась вникнуть в работу и не наделать ошибок. Госпожа Лемгельд, пройдясь по кабинету с заложенными за спину руками, скосила взгляд на готовящийся документ и отметила, что форма была не та, которую она подсунула бедняжке, а правильная. Пожевав губами, она наконец проговорила:             — Что ж, если ты хорошо справишься с этой работой, на сегодня задания будут закончены. Для первого дня достаточно.             Кисловатая слащавость её голоса прозвучала до того фальшиво, что Игтрауд внутренне поморщилась. Не было ли тут очередного подвоха?             — Благодарю, госпожа, — проронила она, а сама вскинула на наставницу подозрительный взгляд.             Лицо госпожи Лемгельд не выражало ничего, кроме совершенной невинности и смирения стареющей особы, у которой ничего, кроме её службы, в жизни не осталось. Но Игтрауд уже не купилась на эти игры. На всякий случай она решила уточнить дозволительное время ухода со службы у госпожи Нирлиндис, а этой подлой и склочной старой грымзе она больше не верила ни на грош.             — Что ж, если вся работа выполнена и заданий для тебя больше нет, то можешь заняться какими-то своими делами, — ответила начальница, когда Игтрауд поймала её в коридоре и задала свой вопрос. — У нас не принято уходить раньше четырёх часов пополудни.             Ведомство заканчивало свою работу в шесть, но не все сотрудники оставались до самого закрытия, некоторые уходили раньше, завершив свои дневные труды. Сейчас было только три двадцать, и в оставшиеся сорок минут своего первого рабочего дня Игтрауд, дабы не выглядеть праздной, вынуждена была находить себе занятия сама: поливала растения в горшках, помогла принять доставленные ящики с писчей бумагой и развезти по кабинетам, сверяя по документам, какой кабинет сколько свёртков заказывал. Ей нравился запах девственно-чистой, нетронутой, новенькой бумаги, сложенной в увесистые стопки по пятьсот листов, а также нравилось заниматься чем-то полезным. Госпожа Нирлиндис, спешившая по коридору по какому-то важному делу, снова отметила прилежание молодой служащей и одобрительно улыбнулась. Девушка изящно и почтительно поклонилась.             Первый рабочий день Игтрауд прошёл без обеда, если не считать любезного угощения чашкой отвара тэи с печеньем от начальницы, и в квартиру сестры она вернулась с неплохим аппетитом. Заказав одушевлённому дому обед, она взяла с полки книгу и уселась в кресло. Пока обед готовился, она немного почитала, а после трапезы решительно не знала, чем заняться. Дамрад возвращалась не раньше половины десятого, и, чтобы не скучать, Игтрауд взялась писать матушке Эльвингильд письмо, в котором рассказывала о своих первых успехах и о впечатлениях от новой жизни. Не поведала она родительнице лишь о том, что уже дважды произошло между ней и Дамрад, и ощущение отягощённости этой тайной заставляло её чувствовать себя странно и неуютно. Обычно у неё не было секретов от матушки, и ей совестно было что-то утаивать от неё, но рука с пером не поднималась, чтобы вывести строчку: «Мы с Дамрад стали больше, чем сёстры».             Это «больше, чем сёстры» ёкало в ней чувственными отголосками, жутковатыми и сладкими одновременно.             К приходу Дамрад Игтрауд успела несколько раз переписать письмо, стараясь добиться безупречности. Черновики она порвала и сожгла в камине, а окончательный вариант бережно промокнула, просушила и вложила в конверт, но ещё не запечатала, намереваясь это сделать перед отправкой. Вечер снова выдался дождливым, и на капюшоне и плечах Дамрад, покрытых тёмной тканью плаща, блестели капельки. Она тщательно обтёрла мокрые сапоги о коврик, сняла перчатки и шляпу, повесила плащ и велела дому просушить его.             — Как твои успехи в первый день, дорогая? — сразу осведомилась она, подходя к сидевшей у стола Игтрауд сзади и кладя руки на её плечи. — Вижу, впечатлений у тебя масса. Хорошо, хорошо, детка, сейчас я приму более удобный вид и выслушаю тебя... Дом, чашку мясного бульона и жареный хлеб, как обычно! Ты не будешь есть, дорогая?             Игтрауд покачала головой: её запоздавший обед, достаточно обильный и плотный, насытил её до конца этого дня. Дамрад кивнула и, присев на стульчик, принялась переобуваться. Сняв форменные сапоги, тяжёлые и гораздо менее изящные, чем гражданская обувь, она немного размяла ноги и всунула их в домашние туфли. Повесив кафтан на манекен и пригладив и без того опрятные волосы, она села к столу рядом с Игтрауд. Её взгляд на миг остановился на письме в незапечатанном конверте, но потом вскинулся и устремился в лицо кузины.             — Ну, дорогая, я готова тебя слушать, — молвила Дамрад с лёгкой улыбкой вместо того жутковатого оскала, повергшего Игтрауд в оторопь и робость. — Тебе есть что поведать, я вижу.             — О да, — с коротким смешком ответила девушка.             И она принялась во всех подробностях описывать свой первый день на службе. С досадой и отвращением рассказала она о своих злоключениях с госпожой Лемгельд, а о начальнице отозвалась в самых восторженных тонах — какая она умница, красавица, добрая и понимающая, да и вообще душечка.             — Госпожа Нирлиндис — просто чудо, — с улыбкой заключила Игтрауд. И, уныло нахмурившись, пожаловалась: — А эта мерзкая старушенция... Она меня с первого взгляда возненавидела! И за что — за то, что я принесла рекомендательное письмо от матушки! Но ведь такое письмо — это не приказ принимать меня на службу! Это лишь рекомендация, а начальница сама решает, брать меня или нет. Но эта склочная старуха прямо взъелась на меня, с потрохами сожрать готова, едва успела я порог ведомства перешагнуть. Вот как теперь с этой грымзой работать? — Игтрауд вздохнула. — Она же на каждом шагу будет мне козни строить, плести интриги и устраивать подставы... Это будет ежедневная война! Не представляю себе, как быть. Я же завишу от неё! Она может мне всё испортить так, что не выпутаешься. И я вылечу оттуда с позором... Нет, я этого не вынесу!             Игтрауд, облокотившись на стол, обхватила пальцами голову и устало прикрыла глаза. Дамрад, выслушав её рассказ и немного подумав, проговорила ровным, прохладно-насмешливым тоном, в котором сквозила едкая беспощадность:             — Она просто завистливая, озлобленная неудачница, дорогая. Уже в преклонных летах, а до сих пор служит в невысокой должности. Тот, кто к этому возрасту ничего толком не добился — безнадёжное ничтожество и бездарь. В своих неудачах он склонен винить окружающих и обстоятельства, но никак не свои собственные недостатки, мешающие ему добиться успеха. И такое мелкое, жалкое, злобное убожество смертельно завидует всем, кто моложе, лучше, успешнее. Тем, кто добился большего или может добиться. Она сразу почуяла твои возможности, детка. И заранее завидует чёрной завистью. Возможно, в скором времени ей предстоит отставка, ведь годы её уже весьма почтенные, пора и на заслуженный отдых. А ты мало того что её место займёшь, так ещё и выше пойдёшь. Поэтому не бойся этой старой суки, а просто посмотри на неё с жалостью и презрением. Не вступай с ней в открытое противостояние, не дерзи, но и не заискивай. Держи в своём уме постоянно, что она скоро уйдёт, а ты продвинешься. Не стоит слишком её опасаться, вряд ли она сможет серьёзно тебе навредить. Твоя начальница — особа далеко не глупая и сама всё прекрасно понимает. Она к тебе расположена и не даст тебя в обиду. Запомни: если начальство любит тебя — это главное. Всё остальное — пустяки.             Дом подал Дамрад её лёгкий ужин, и она принялась аккуратно и бесшумно хлебать бульон, а её белые зубы с хрустом прикусывали поджаренный хлеб. Игтрауд смотрела на сестру с невольным уважением: хотя Дамрад была старше всего на один год, но по жизненному опыту превосходила её на доброе десятилетие, а то и два. Она очень рано начала свою карьеру и уже успела набраться изрядной мудрости. Игтрауд поражала глубина познаний Дамрад, её проницательность и способность насквозь видеть своих собратьев, подмечать истинные причины их поступков, их стремления и глубинные движения их душ.             Закончив ужинать, Дамрад устроилась в кресле перед камином. Игтрауд, не сводя с сестры взгляда, исполненного уважения и восхищения, пристроилась было на подлокотнике, но Дамрад сказала:             — Пересядь, так мне не видно твоего лица.             Игтрауд повиновалась и села на мягкую подставочку для ног. Она давно подметила, что для Дамрад было важно внимательно следить за лицом собеседника и языком его тела, за малейшими проявлениями его чувств. Видимо, ей было мало слышать только голос, ей требовалось всё вместе: и голос, и лицо, и движения. И Игтрауд решилась задать прямой вопрос:             — Сестрица, а почему ты так пристально следишь за тем, с кем разговариваешь?             Тьма в глазах Дамрад замерцала задумчивыми искрами далёких холодных звёзд. Помолчав, она негромко и неторопливо промолвила:             — Ты, видимо, хочешь искреннего ответа. Хорошо, дорогая, я скажу тебе правду, потому что ты — одна из тех немногих, кому я верю, кого ценю и считаю членом своего ближнего круга. Дело в том, что я отличаюсь от остальных собратьев. Я воспринимаю мир немного иначе. Вероятно, я родилась такой. Чтобы лучше понимать истинные намерения и чувства собеседника, мне приходится очень внимательно изучать его поведение, потому что не всегда произносимые слова соответствуют действительности. Иногда собратья намеренно лгут, иногда иронизируют, иногда шутят. Для моего понимания более доступны прямые значения слов, но далеко не всегда собеседник использует их именно так. И мне приходится прикладывать дополнительные усилия, дабы улавливать скрытые смыслы и расшифровывать словесные игры. Большинство собратьев понимают это без труда, но мне такая способность не была дана. Я вынуждена была много трудиться, чтобы научиться этому. Есть у меня и некоторые другие особенности, которые мне пришлось преодолевать. Со стороны тебе, должно быть, кажется, что я талантлива и мне всё даётся с невероятной лёгкостью. Да, с одной стороны, мои способности в определённых областях намного выше средних, но над прочими сторонами жизни мне приходилось и до сих пор приходится работать больше, чем прочим. Прикладывать сознательные усилия там, где другие действуют легко, бессознательно и естественно. Я знаю, что я даровитее и талантливее многих, но у меня есть особенности, которые в какой-то мере осложняют мне жизнь.             Игтрауд слушала, не перебивая ни словом, ни звуком, ни движением. Она смутно подозревала нечто подобное, но до этого мгновения не понимала до конца и не могла облечь свои подозрения в чёткую форму. А Дамрад, глядя на неё с пристальной ледяной бездной в глазах, проговорила:             — Теперь ты знаешь правду, дорогая. Твоё любопытство удовлетворено?             Игтрауд ощутила укол совести. Только сейчас ей пришло в голову, что Дамрад скрывала свои особенности от окружающих и ей, вероятно, было не слишком приятно обсуждать это. А Игтрауд со своим праздным любопытством полезла к ней в душу... А с другой стороны, девушке невероятно польстили слова Дамрад о том, что та считает её членом своего ближнего круга и доверяет. С искренним порывом Игтрауд воскликнула:             — Сестрица! Прости, если мой вопрос был неуместен и причинил тебе какие-то неприятные переживания. Я горжусь твоим доверием и не подведу тебя! В моих словах сейчас нет скрытых смыслов, иронии, обмана и лукавства. Я говорю от всего сердца.             Лицо Дамрад было почти неподвижной, застывшей маской, на которой сдержанно двигались только губы, да глаза мерцали пронзительными зимними искорками. Она ответила:             — Твоё сердце я вижу и читаю как открытую книгу, детка. Я знаю тебя почти всю жизнь, а потому достаточно неплохо изучила. Я знаю, на что ты способна, а на что не способна. В тебе нет лукавства, хотя, как показывает жизнь, иногда бывает полезно говорить далеко не всё, что думаешь. Но это очень трудная наука, в которой много подводных камней. Кто-то называет это лукавством, кто-то — дипломатией... И стоит держать в уме одну вещь: на маленького зверя неизбежно найдётся зверь покрупнее. Всегда может встретиться достаточно сильный и проницательный оппонент, который легко раскроет твою игру, и она уронит тебя в его глазах. С такими собеседниками лучше держать ухо востро и не увлекаться... дипломатией. Никогда не пытайся обмануть и переиграть тех, кто сильнее тебя. В мелочах можно и слукавить, но в каких-то ключевых вещах им лучше не врать, дабы не потерять их уважения. С сильными лучше дружить.             Дамрад усмехнулась и протянула Игтрауд руку. Та вложила в неё свою и вздрогнула, ощутив стальное пожатие сильных пальцев сестры. Она вдруг поняла: как бы она ни старалась, Дамрад ей не обмануть, та прочтёт её душу и выведет на чистую воду. Под сильным и проницательным собеседником Дамрад подразумевала себя. Игтрауд холодела от одной мысли о том, что из-за какой-то оплошности может потерять уважение сестры... До неуютных мурашек она осознавала, что гораздо лучше быть другом Дамрад, чем её врагом. Что значит быть её другом — это Игтрауд уже ощутила на себе, а вот о том, чтобы перейти в противоположный лагерь, она и подумать страшилась.             Юная Дамрад ещё не свершила всех своих деяний, ещё не стала Владычицей, Игтрауд не знала и не могла знать будущего, но её сердце уже сейчас леденело от понимания: с сестрицей шутки плохи. И нужно тысячу раз хорошенько подумать, прежде чем совершить тот или иной шаг.             — Как ты говоришь, зовут твою начальницу? — спросила вдруг Дамрад, и этот вопрос прозвучал из её уст странно, учитывая её феноменальную память. Она всегда запоминала всё с первого и единственного раза: и имена, и даты, и иные сведения.             — Госпожа Нирлиндис, — ответила Игтрауд.             Дамрад кивнула.             — Да, знаю её. Красивая женщина. Для пользы дела с ней можно и пофлиртовать. Но, конечно, в меру, не заходя слишком далеко.             Игтрауд нахмурилась, ошеломлённая услышанным.             — Сестрица... Я не ослышалась? Ты имеешь в виду...             Дамрад смеялась крайне редко, а если делала это, то смех её звучал резковато и странно. Но сейчас она ограничилась очень коротким и тихим смешком.             — Не ослышалась. У неё есть эти наклонности. Она очень любит хорошеньких молодых девушек в своей постели... Но не советую тебе слишком заигрываться и крутить служебные романы, это довольно опасно и чревато осложнениями. Так, слегка построить глазки, быть милой и любезной, не более того. Время от времени обращаться к ней с вопросами, дабы дать ей почувствовать свою значимость, но тоже в меру, чтобы не поставить себя в положение дурочки, которая без чужой помощи не может обойтись. Всё это нужно лишь для того, чтобы завоевать её расположение и заручиться её поддержкой. Приятной, милой, любезной и славной девушке такая начальница гораздо охотнее поможет, чем какой-нибудь неприветливой и нелюдимой буке. Стоит быть приятной, но не чрезмерно слащавой, иначе она почувствует фальшь и явное подхалимство. Лизоблюды и угодники — презренны, поэтому будь осторожна, не усердствуй чрезмерно. Твоё дружелюбие должно быть искренним, естественным, без оттенка раболепия и заискивания, не роняй своего достоинства грубой лестью и неприкрытым подобострастием.             Игтрауд с возмущением воскликнула:             — Но я пришла на эту службу, чтобы служить, а не... подлизываться к начальству!             Дамрад, сохраняя на лице всё ту же неподвижную маску с едва шевелящимися губами, промолвила:             — Дорогая, послушай свою опытную старшую сестрицу... Успешное продвижение на каком-либо поприще лишь наполовину зависит от твоих знаний, умений и вообще от самой работы. Вторая половина успеха состоит в умении построить добрые отношения в обществе тех, с кем ты служишь. Ты можешь быть тысячу раз умной, знающей, талантливой, но если ты при этом не имеешь хороших общественных навыков, ты далеко не продвинешься. Ты можешь даже оказаться в одиночестве. Разве я велю тебе подлизываться к кому-либо? Да Махруд тебя упаси! Ты внимательно слушала, когда я говорила? Навостри свои ушки и послушай ещё раз: не подлизываться, не подхалимничать, не раболепствовать! А мягко, тонко, ненавязчиво строить взаимно приятные и выгодные отношения. Не только рабочие, но и личные. Я не велю тебе лезть к начальнице в постель, даже отговариваю от этого и предостерегаю от излишнего рвения в этом вопросе... Я лишь предлагаю немножко... как это? — Дамрад на миг задумалась, припоминая нужное выражение. — Немножко сыграть на этой струнке, пощекотать её совсем легонько и осторожно. Повторяю: осторожно! Постепенно, не торопя события, очень тонко и мягко. А поскольку ты не имеешь в этом опыта, тебе следует быть осторожной вдвойне. Переусердствуешь — добьёшься совсем не того, чего хотела. И наживёшь себе осложнения. Начинай с маленьких шажков: мило улыбайся, учтиво и сердечно приветствуй; если она заговорит с тобой на тему, не связанную со службой, поддержи светскую беседу. Ты же умная, начитанная девушка... Поговори с ней о литературе, об искусстве, да о чём угодно! Сдержанность и осмотрительность соблюдай в темах, в которых ты сама не слишком разбираешься — тут больше слушай, чем говори. Можешь даже спросить её мнение по какому-либо вопросу, а когда слушаешь, не допускай скучающего рассеянного вида, проявляй внимание к её словам. Дай ей почувствовать себя значительной, интересной, мудрой, это очень льстит самолюбию. Пробуждай в ней стремление покровительствовать, учить, наставлять. И будь благодарной и усердной ученицей. Запомни одну важную вещь: никогда не указывай вышестоящим на их ошибки, выскочек никто не любит. Даже если видишь, что они ошибаются — не суйся. Их ошибки — не твоя забота, их сверху поправят, если надо. Исключение составляет только случай, если твоего мнения нарочно спрашивают, советуются с тобой — тут можно и высказаться, но очень осторожно и по возможности мягко, в идеале — в личной беседе без свидетелей. А станешь лезть, когда тебя не просят, да ещё и публично — схлопочешь неприятности. Это и не только отношений с начальством касается. Мало кто любит, когда его тыкают в оплошности. Умный сам поймёт, что заблуждается, глупца поправлять бесполезно, а вот в лице особы, занимающей среднее положение между умом и глупостью, ты можешь нажить себе врага. Что ещё?.. Да, политики старайся избегать, это опасная тема, тут можно оплошать. Но если начальница сама заговорит о политике, о государственных делах, не уходи от разговора, но и не прекословь ей. Ну и наконец, о самой службе не забывай! Совершенствуйся в своей области, учись, не оставайся ограниченной, расширяй и обновляй свои знания. Это постоянный труд, сестрица, постоянный! Если ты думаешь, что уже всему выучилась, раз экзамен сдала, то ты глубоко заблуждаешься. Учиться надо всю жизнь, детка. И жизнь часто будет устраивать тебе экзамены — и посложнее того, который ты только что прошла.             Игтрауд со смиренным видом выслушала это наставление, питая уважение к опыту и гораздо большей жизненной мудрости Дамрад. Правда, предложение полюбезничать с начальницей она восприняла с сомнением, да и новость о том, что госпожа Нирлиндис неравнодушна к своему полу, заставила Игтрауд по-новому взглянуть на неё. Нет, начальница не упала в её глазах от этого, Игтрауд и сама, в конце концов, стала Дамрад ближе и больше, чем сестра, просто теперь многое виделось в ином свете. К примеру, улыбка и приветливый взгляд госпожи Нирлиндис... Уж не положила ли та глаз на молодую сотрудницу?             — А что делать, если госпожа Нирлиндис сама начнёт... ну... — Игтрауд смущённо замялась.             — Приставать к тебе? — с улыбкой договорила за неё Дамрад. — Не думаю, что стоит бояться её домогательств. Насколько мне известно, сия госпожа — особа благовоспитанная, с некоторыми принципами. Она тоже придерживается правила — не заводить романов на службе, ибо это чревато осложнениями.             — Прости, а... откуда тебе всё это известно? — не могла не спросить Игтрауд.             По маловыразительному лицу Дамрад обычно невозможно было понять её чувства и мысли — за исключением случаев, когда она сама сознательно хотела их показать для установления успешного взаимодействия с прочими членами общества. Сейчас она не видела необходимости в излишнем проявлении эмоций, а потому спокойно и расслабленно шевелила губами на лице-маске:             — Я умею добывать полезные сведения. Пригодиться может всё, что угодно. Иногда для этого даже не приходится прилагать усилия — только слушать внимательно. Тот, кто владеет сведениями — владеет всем на свете. Что ж, дорогая... Я поздравляю тебя с весьма успешным началом твоего жизненного и служебного пути. Из-за пустяков не переживай, в целом у тебя всё прекрасно. Старой суки не бойся, она слишком открыто пытается вредить тебе, буквально на глазах у всех, а это малоэффективно в долговременной перспективе. Тот, кто громко лает, редко больно кусает. Бойся тех, кто делает гадости исподтишка: вот они действительно опасны.             Дамрад поднялась с кресла, расправляя затёкшую спину и плечи, протянула руки к огню, погрела их и отошла к окну. Глядя на струи дождя по стеклу, она стояла со скрещенными на груди руками, и Игтрауд невольно любовалась её красивой спиной и военной выправкой. Дамрад излучала силу и уверенность, и хотелось держаться рядом с ней.             — У тебя так много книг о войне и об управлении государством, — заметила Игтрауд, подходя к книжным полкам и разглядывая корешки. — Я это заметила, когда сегодня решила почитать в ожидании обеда. Просто огромное количество... А вот художественной литературы не так много.             — Да, скрывать не стану, война и власть особенно интересовали меня всегда, — ответила Дамрад спокойно, по-прежнему глядя в дождливый мрак за окном. — В разное время меня увлекали разные темы, какие-то — больше, какие-то — меньше, но эти две остаются у меня в приоритете.             — Но война — зло, — попробовала возразить Игтрауд. — Она причиняет много горя...             Дамрад устремила на неё свой непостижимый, как ночное зимнее небо, взгляд.             — Ты хочешь поспорить? Изволь, — усмехнулась она еле заметно. — Иногда война — неизбежность. Например, при нападении врага нужно защищать свои земли. Часто к завоеваниям приходится прибегать, дабы улучшить положение своей страны — заполучить контроль над акваториями, над торговыми путями, рынками сбыта товаров.             — Конечно, проще отобрать чужое, чем сделать своё, — неодобрительно заметила Игтрауд. — Неужели нельзя жить в мире, зачем нужно идти и убивать себе подобных, отнимать их земли и богатства, лить кровь — свою и чужую? Я считаю, что война — жестокая и безумная вещь, войн не должно быть!             — Война — это плата за наш разум, — проговорила Дамрад. — Только существа, обладающие высокой разумностью и сложным общественным устройством, способны объединяться в армии для военных действий. У неразумных животных такого не бывает. Да, война — жестокое, кровопролитное дело, но иногда только с применением силы можно получить необходимое. Порой переговоры заходят в тупик, и стороны не могут разрешить разногласия миром. Да, война — это финансовый риск и недешёвое мероприятие. Но иногда можно обойтись без большого кровопролития и получить необходимое одной лишь угрозой войны и доказательством своей силы и возможностей. А ещё представь себе следующее: ты — правительница, и твоя страна находится под угрозой гибели — её может уничтожить... ну, скажем, некая неведомая сила, которой невозможно противостоять. Выход — занять безопасные земли, принадлежащие другому народу. Загвоздка в том, что тот народ не пустит тебя и твой народ к себе мирным путём, потому что их земля не вместит и не прокормит обоих. На этой территории может жить только кто-то один. Ты хочешь, чтобы твой народ жил, чтобы он благоденствовал и процветал, чтобы рождались дети и множилось благосостояние. Но всего этого не случится, если ты будешь бездействовать и останешься на своей земле, которой угрожает гибель. И если ты силой не займёшь землю другого народа, все твои подданные умрут. Что ты предпримешь? Позволишь своему народу погибнуть в страшных муках? Или всё же дашь ему шанс выжить?             — Ценой гибели другого народа и завоевания чужой земли? Я не думаю, что моя совесть позволит мне строить жизнь и благоденствие на крови и костях погибших, — с ужасом и горечью сказала Игтрауд. — Но о какой силе ты говоришь, сестрица? Разве есть такая сила, которая может стереть с лица земли целую страну?             Дамрад повернулась к ней лицом, впившись в неё ледяной тьмой своих зрачков.             — Есть, — тихо, жёстко ответила она. — Я тебе больше скажу: есть сила, уничтожающая целые миры.             — Я... Я не могу ответить, — в смущении и замешательстве пробормотала Игтрауд. — Я не знаю. Я не смогла бы сделать такой страшный выбор...             Руки Дамрад легли ей на плечи и крепко сжали их. Сверлящая, пристальная тьма её глаз пронзала душу девушки, точно ледяной клинок, а слова звучали негромко, но чеканно и хлёстко.             — Ты — правительница. Ты должна делать выбор. Ты обязана! Жизнь твоего народа зависит от тебя — кто будет принимать решение, если не ты?.. Кто будет жить — твой народ или другой?             — Неужели нет иного способа, мирного? — пробормотала Игтрауд.             — Нет, — отрезала Дамрад. — Кто-то из двух народов должен проиграть.             — Я... Я не завидую той правительнице, которой придётся делать такой выбор, — сказала Игтрауд, отводя взгляд от невыносимой, леденящей душу тьмы. — Я бы, наверно, скорее сама умерла, чем решилась бы выжить, отняв чужую жизнь...             — Это выбор слабого, — процедила Дамрад.             Игтрауд вдруг вскинула голову и посмотрела на сестру прямо.             — Нет, сестрица... Не отнять чужой жизни — это выбор сильного. Это выбор благородного и великодушного. А выжить ценой убийства себе подобного — это выбор трусливого, малодушного и — да, слабого! Настоящая сила не в том, чтобы победить, отнять, выжить... Иногда сила — это отступиться и отдать другому право на жизнь.             — Благородство... настоящая сила... — Губы Дамрад чуть скривились в невеселой усмешке. — Эти выспренние речи хорошо звучат лишь в теории, пока всё благополучно, пока говорящего не коснулась жестокая беда и он не встал перед настоящим страшным выбором. Поверь мне, детка, многие прекраснодушные ораторы запоют совсем по-другому, когда смерть дыхнёт им прямо в лицо своей неотвратимой близостью. Очень приятно и удобно рассуждать, сидя у себя дома, в кресле у камина, с чашечкой отвара тэи и булочкой с маслом, а спасать свою задницу, когда ни твоего дома, ни твоей страны вот-вот не станет, когда всё вот-вот превратится в ничто, и ты — тоже... Нет! Это вообще другая история. Это очень, очень большая разница, милая сестрица.             Игтрауд с судорожным вздохом сделала движение, чтобы высвободиться.             — Дорогая Дамрад, давай оставим этот тягостный разговор, — глухо пробормотала она. — Тем более, что всё это — лишь воображаемый случай, одна из тех моральных дилемм, у которых нет правильного ответа, нет правильного выбора... И так будет плохо, и эдак. Я не знаю, что ответить. Вернее, могу сказать только одно: я не хотела бы оказаться на месте этой правительницы... Потому что это ужасно.             Жёсткая когтистая хватка Дамрад на плечах Игтрауд ослабела и разжалась.             — Ты и не будешь на её месте, дорогая, — чуть слышно вздохнула будущая Владычица. — Ты и не будешь...             Отпустив Игтрауд, Дамрад снова воззрилась в окно, а та медленно, задумчиво отошла к креслу у огня и опустилась в него. Гнетущая, тоскливая тяжесть придавила её; она не знала и не могла знать, что всё это — не воображаемый случай, что перед ней находилась та самая правительница, которой предстояло сделать этот тяжёлый выбор. Но чтобы осуществить главную цель — увести свой народ из гибнущего мира в другой, безопасный, этой правительнице требовались много предварительных войн, дабы построить империю и создать огромную, великолепно обученную, смертоносную армию. К походу в другой мир нужно было готовиться много лет; став правительницей своего родного княжества Кебильхайм и остановившись на этом, Дамрад не смогла бы осуществить свой грандиозный замысел. Нет, сначала нужна была могучая империя и армия, способная на такой поход. Пока ни того, ни другого у Дамрад не было. Пока в камине потрескивал огонь, а перед ним сидела Игтрауд, опечаленная, не понимающая, отчего её вдруг охватила такая тоска, что даже плакать хотелось. Ей внезапно захотелось встать, обнять Дамрад, стиснуть и не пускать... спасти. Куда не пустить? От чего спасти? Она сама не знала. Сквозь ком в горле она позвала:             — Сестрица...             — Да? — отозвалась Дамрад.             Поднявшись на ноги, Игтрауд дрожащим голосом спросила:             — Дорогая, ты позволишь обнять тебя?             Дамрад повернулась к ней лицом и неподвижно ждала, пока та приблизится. Лишь когда Игтрауд подошла вплотную, блестя влажными глазами, она смахнула с её щеки слезинку и спросила:             — Что такое, крошка?             — Сама не знаю, — сдавленно промолвила Игтрауд. — Какая-то тоска охватила, будто что-то ужасное должно случиться.             Она стиснула Дамрад в объятиях и всхлипнула. Та поглаживала её по лопатке.             — Ну, ну, глупышка, полно тебе... Я с тобой. Ничего ужасного не случится. Успокойся... Ступай мыться, а потом иди спать. Я ещё почитаю немного.             Игтрауд заглянула в леденящую бездну её глаз, безуспешно пытаясь там что-то прочесть.             — А сегодня ты... придёшь?             — А тебе бы этого хотелось? — приподняла Дамрад уголок губ.             — Не знаю... Может быть, — робко улыбнулась девушка. — Но мне хотелось бы на этот раз... нежности.             Руки Дамрад обвили её крепким кольцом объятий — не вырваться. Это было сродни хватке тех незримых щупалец, но из плоти и крови, и Игтрауд сладостно оцепенела. На сей раз хватка не была удушающей, ужас не щекотал её, лишь лёгкий холодок бежал лапками мурашек по коже. Губы Дамрад приблизились, влажно и тепло прильнули, лаская, потом ласка проникла внутрь и стала горячей, напористо-игривой. Игтрауд, вспыхнув порывом страсти, сама устремилась навстречу, обвила плечи Дамрад и прильнула всем телом. Чем жарче она отвечала на поцелуй, тем пламеннее и ненасытнее Дамрад обрушивала на неё свою ласку. Наконец, мягко отстранив Игтрауд, она чмокнула её в лоб и сказала:             — Ступай. Я приду. Будет тебе нежность.             Нежность пришла к Игтрауд, скользнув в её постель и горячо прильнув к ней всем обнажённым телом. Игтрауд стонала, ощущая сладостную ласку рта у себя между ног, и незримые обездвиживающие щупальца на сей раз были очень бережными, но от этого не стали менее властными. Быть может, надобность в них уже и отпала, ибо Игтрауд не противилась и даже сама желала слияния, но эти невидимые объятия даровали бешеное жутковато-сладкое удовольствие телу и душе целиком, тогда как горячий рот Дамрад и её длинный ловкий язык ублажали лишь один участок плоти. Всё тело и душа превращались в одну сплошную чувствительную поверхность для получения наслаждения, и это было нечто непостижимое, не вмещающееся в сознание. Игтрауд словно парила в каком-то живом, ласкающем её пространстве, тончайшие нити блаженства пронизывали её тысячами пучков, и по ним в неё вливалась властная, нежно подчиняющая сила. Эта сила точно знала, как наилучшим, самым безумным и невероятным способом ублажить её, и Игтрауд доверялась ей без остатка. Когда она приближалась к пульсирующему средоточию этой вселенной блаженства, к её ослепительному ядру, рот Дамрад сменился жгутом из хмари, вошедшим в неё, как непобедимый луч раскалённой энергии, и Игтрауд разорвалась на миллионы изнывающих, обезумевших от удовольствия частиц.             Проснувшись утром, она не нашла Дамрад рядом в постели. Встав и выглянув из спальни, девушка обнаружила ту читающей ещё не отправленное письмо к матушке Эльвингильд, беспечно оставленное на столе в незапечатанном конверте. Дамрад была уже одета, только кафтан ещё висел на вешалке.             — Что ты делаешь?! — вскричала Игтрауд, поражённая таким беззастенчивым вторжением в личную область.             Дамрад невозмутимо дочитала, аккуратно свернула письмо и с величайшей бережностью и педантичностью вложила в конверт — той же стороной, какой оно было изначально вложено рукой Игтрауд. Можно было даже сказать, что прикасалась она к нему с уважением, которое, впрочем, не могло загладить неприятного впечатления от её поступка.             — Просто проверила, не написала ли ты по неосмотрительности и простодушию чего-то лишнего, — сказала она.             — Но... Но... Это гадко! — Игтрауд даже захлебнулась от негодования.             — Дорогая, — промолвила Дамрад, спокойно надевая форменный кафтан, — не стоит личные предметы столь беспечно оставлять на виду.             — Но это... это немыслимо! — продолжала негодовать Игтрауд. — Я доверяла тебе и не предполагала, что ты так поступишь! Не ожидала от тебя такого, сестрица...             Глаза и голос Дамрад дышали морозом и вьюгой, когда она произнесла:             — Любезная сестрица, доверять мне ты по-прежнему можешь полностью. Но больше — никому, запомни это. Любой может предать и нанести удар в спину. Любой! Я — не нанесу. Всё, что я делаю, я делаю во благо. Ты в силу своей неопытности можешь допускать ошибки, и я всего лишь стараюсь уберечь тебя от них. Тебе это ясно?             Снова леденяще-сладостные объятия незримых щупалец опутали Игтрауд, впрыскивая в кровь парализующий, но такой блаженный яд... Он проникал всюду, зажигая в теле и душе крошечные искорки жутковатого восторга. Хотелось вытянуться по стойке «смирно» и воскликнуть: «Так точно!» А потом исступлённо отдаться Дамрад прямо здесь, на столе.             — Ясно, — услышала Игтрауд покорный и вялый голос — свой собственный.             Дамрад подошла вплотную, подцепила пальцем её подбородок и задрала ей голову, блеснула улыбкой-оскалом и проговорила:             — Вот и отлично. Запомни накрепко: всё, что я делаю, имеет разумную и благую цель, а средства, которыми достигается эта цель, не так важны. Слушайся меня, держись рядом со мной, и всё будет хорошо. — И, сменив тон с властно-жёсткого на обыденный, заключила: — Ну всё, крошка, умывайся, одевайся и выходи к завтраку. Нас с тобой ждёт новый день и много работы.             За завтраком Игтрауд медленно приходила в себя после атаки щупалец. Обездвиживающий, обезболивающий яд выветривался, отпускал её, оставляя после себя вялость, безразличие и заторможенность. Лишь перед самым выходом из дома она вспомнила о письме, машинально запечатала его и опустила в письмопровод одушевлённого дома.