Дочери Лалады. Волк и хозяйка

            Миновало ещё два года. Дамрад как в воду глядела: госпожа Лемгельд не слишком долго досаждала Игтрауд, её отправили на заслуженный отдых через три месяца после поступления девушки на службу. Но эти три месяца обошлись Игтрауд недёшево: несносная старуха изрядно потрепала ей нервы и попила её кровь. Но поскольку её методы ведения войны были слишком неприкрытыми и очевидными, всем скоро стало ясно, что новая молодая сотрудница вовсе не так уж плоха и не виновата в большинстве своих оплошностей. Несмотря на препятствия, Игтрауд довольно быстро входила в курс дел и осваивалась со своими обязанностями. Помехи в виде козней госпожи Лемгельд она сносила стойко, а с остальными коллегами у неё понемногу сложились отношения, которые ранжировались от неплохих до очень хороших. Она умеренно и осторожно пользовалась советами Дамрад относительно налаживания дружбы с начальницей; впрочем, госпожа Нирлиндис сразу была достаточно благожелательно к ней настроена, но укрепление добрых отношений, по мнению Дамрад, никогда не бывает лишним.             Поначалу Игтрауд очень боялась переусердствовать и сделать что-то недопустимое, ведь в искусстве обольщения и флирта она была совсем не сильна. Труднее всего оказалось добиться искренности и естественности своего поведения, а также тонкости и ненавязчивости. Скованность и робость сперва очень мешали Игтрауд, она порой внезапно ощущала, что все слова вылетели из головы, будто бы по какому-то щелчку она немела и тупела. Очень страшно было в такие мгновения показаться полной идиоткой, а также Игтрауд опасалась, как бы начальница не истолковала её поведение неверно, решив, что молодая подчинённая в неё влюбилась. Со стороны, возможно, всё именно на это и смахивало. Очень трудно было держаться расслабленно и естественно, ибо притворство и игра, всякого рода «дипломатия» не были свойственны Игтрауд. Но как только девушка начала на самом деле испытывать искреннюю и глубокую симпатию к госпоже Нирлиндис, всё пошло как по маслу. Крайне непросто притворяться и вести себя дружелюбно с теми, кто на самом деле вызывает неприязнь, лицемерить Игтрауд просто не умела; изобразить дружеское расположение к мерзкой госпоже Лемгельд она точно не смогла бы, но начальница — совсем другое дело. Госпожу Нирлиндис трудно было не уважать и не любить. Все единодушно считали её прекрасной руководительницей, знающей своё дело и умеющей ладить с коллегами. Несмотря на свою кажущуюся мягкость и демократичность, фамильярности и панибратства по отношению к себе она не допускала. Могла она быть и строгой при необходимости, и авторитет её был непререкаемым.             Предполагалось, что Игтрауд пробудет в младшем звене не менее двух-трёх лет, но девушка делала успехи достаточно быстро, и уже через полтора года её повысили. Дамрад одобрительно относилась к такому шустрому продвижению вверх, ведь она и сама была из «молодых да ранних». Спустя год службы у Игтрауд появилась возможность снять собственное жильё, но она предпочитала оставаться с Дамрад. Разъехаться, жить врозь — означало лишиться и постельной составляющей их отношений, от одной мысли об этом Игтрауд содрогалась в тягучей тоске. Утехам они предавались почти каждый вечер, но достаточно непродолжительно, а вот в выходные нежились в постели долго и основательно. Ощущения каждый раз складывались в новый, неповторимый рисунок, отказаться от этого Игтрауд казалось уже немыслимым. Невыносимую тоску разлуки ей всё же пришлось испытать, когда Дамрад на три месяца ушла в своё второе учебное плавание — снова в качестве помощницы штурмана, но некоторое количество часов практики отводилось на обучение командованию кораблём. В следующем учебном плавании, назначенном на третий год обучения в Корабельной школе, Дамрад предстояло закрепить капитанские навыки, но судьба распорядилась иначе.             Ей не суждено было закончить учёбу: жизненный путь Дамрад принял достаточно крутой поворот. У Кебильхайма с Бооренвейгом опять обострился конфликт из-за спорных островов; стычки из-за них и раньше случались, но на этот раз противники сцепились жёстко — так жарко ещё не было никогда за всю историю этого затяжного противостояния.             Поздним дождливым вечером раздался звонок-оповещение одушевлённого дома:             — Госпожа Дамрад, к тебе посетитель по неотложному делу государственной важности. При нём находится бумага, с которой тебе необходимо ознакомиться лично.             В это время у них была в гостях родительница Игтрауд. Приход срочного посетителя застал всех троих за столом: обе кузины и Эльвингильд беседовали за чашкой отвара тэи. Игтрауд бросила встревоженный взгляд на Дамрад, которая сразу подобралась, посуровела и поднялась из-за стола.             — Дорогая, что-нибудь случилось? — спросила младшая из сестёр.             На что Дамрад сдержанно и негромко проронила:             — Сейчас узнаем.             Эльвингильд тоже озабоченно выпрямилась, следя за Дамрад взглядом.             — Что это может быть, матушка? — обратилась к ней Игтрауд.             Та только пожала плечами.             — Не могу знать, дитя моё. Полагаю, сейчас Дамрад нам сама объяснит.             Дамрад спустилась в холл, Игтрауд со своей матушкой последовали за нею, крайне обеспокоенные. Посетитель с бумагой — это был признак того, что происходило что-то серьёзное, в противном случае Дамрад бы просто получила письмо, которое ей доставила бы почтовая служба одушевлённых домов. На пороге стоял могучий господин в морском мундире с капитанскими знаками отличия, а за его спиной замерли двое сопровождающих младших моряков. Господин сей обладал выдающейся и мощной челюстью, а также кустистыми чёрными бровями и пышными бакенбардами.             — Кхм, кхм, госпожа Дамрад, — хрипловатым баритоном произнёс посетитель. — Прошу прощения за поздний визит, но дело неотложное. Приказ Её Высокопревосходительства госпожи Брендгильд, Властительницы Кебильхаймской, твоей родительницы.             С этими словами он вручил Дамрад большой конверт с печатью и гербом, одновременно прищёлкнув каблуками сапожищ. Дамрад не могла ответить ему тем же, так как была обута в домашние туфли, а её форменный кафтан остался на вешалке. Она с непроницаемым лицом приняла конверт, тут же вскрыла его изящным ножичком для бумаг, вынула документ и прочла про себя. По обыкновению, по выражению её лица трудно было что-либо понять, и госпожа Эльвингильд с Игтрауд напряжённо ждали. Дочитав, Дамрад спросила офицера:             — Я должна последовать за вами немедленно?             — Боюсь, что да, госпожа, — с поклоном ответил тот.             Офицер держался почтительно, зная, чья дочь перед ним. На лице Дамрад не дрогнул ни один мускул, глаза оставались непроницаемо-льдистыми. Игтрауд в нетерпении и беспокойстве воскликнула:             — Дорогая, скажи нам наконец, что же случилось? Куда тебе нужно следовать?             Эльвингильд протянула руку к приказу:             — Я могу взглянуть?             Офицер, намётанным глазом определив в ней знатную госпожу, утвердительно кивнул. Дамрад передала ей документ, и Эльвингильд негромко и озадаченно прочла вслух:                          «Я, Властительница Кебильхаймская, госпожа Брендгильд, повелеваю моей дочери Дамрад, ученице Главной Корабельной школы княжества Кебильхайм, в связи с обострившимся противостоянием с землёй Бооренвейг принять участие в боевых действиях на море, кои разворачиваются близ спорных Силлегских островов. Повелеваю Дамрад поступить в распоряжение корабельного командующего Громма и проследовать к месту боевых действий немедленно после получения сего приказа. Также сим приказом повелеваю присвоить Дамрад звание корабельного штурмана и помощницы корабельного командующего. Повелеваю Дамрад добросовестно принимать участие в сражениях и не уклоняться от исполнения своего долга. Отказ, уклонение и неповиновение будут караться взятием под стражу для дальнейшего разбирательства Высшего Морского суда. Брендгильд».                          С лица Игтрауд медленно сбегал цвет, а к окончанию чтения оно стало мраморным. Эльвингильд, хмурясь, проговорила:             — Как это понимать? С каких пор молодую, неопытную ученицу морской школы стало можно отправлять на войну? Да ещё и присваивать ей звание до окончания ею учебного заведения? Всё это противоречит всем возможным правилам и уставам!             — Никак не могу знать, сударыня! — ответил офицер. — Обсуждать приказы Её Высокопревосходительства запрещено!             — Корабельный командующий Громм, я так понимаю? — осведомилась Эльвингильд.             — Так точно, сударыня! — И офицер опять прищёлкнул каблуками. И добавил, обращаясь к Дамрад: — Госпожа, тебе предписывается взять с собой только самые необходимые вещи, поклажа не должна занимать более одного морского сундучка. Прошу приступить к сборам незамедлительно. Мы тебя ожидаем.             И он снова с поклоном щёлкнул каблуками. По скулам Дамрад пробежали волны — заиграли жевательные мышцы. Больше никакими проявлениями получение ею приказа не сопровождалось. Окаменевшая, смертельно бледная Игтрауд не сводила с неё огромных глаз, в которых застыли отчаяние, страх и горе. Дамрад лишь кратко взглянула на неё, но не произнесла ни слова для её утешения.             — Приказ есть приказ, я должна собираться, — сказала она суховато и сдержанно. — Постараюсь не обременять тебя долгим ожиданием, господин корабельный командующий.             Бесшумно ступая ногами в домашних туфлях, она взбежала по лестнице в свои апартаменты. А госпожа Эльвингильд обратилась к капитану Громму:             — Известно ли тебе, господин корабельный командующий, кто я?             — Кхм, не имею чести знать, сударыня, — учтиво ответил тот.             — Я — Эльвингильд, сестра Её Высокопревосходительства Властительницы Брендгильд, — величественно промолвила родительница Игтрауд, стоя перед капитаном в исполненной достоинства и аристократичности позе. — Я немедленно отправлюсь к моей сестре, дабы оспорить этот нелепый приказ, поэтому не советую спешить с отплытием, чтобы не пришлось возвращаться.             — Высокородная госпожа, при всём моём почтении, никак не могу выполнить твоё распоряжение! — вытянулся капитан. — У меня приказ лично Её Высокопревосходительства, отплытие нельзя задерживать!             Эльвингильд оскалила прекрасные зубы и издала разгневанный рык.             — Игтрауд, оставайся здесь, — властно распорядилась она. — А я немедленно помчусь к сестре — быть может, ещё успею! — И прошипела, поравнявшись с капитаном: — Береги Дамрад пуще зеницы ока! Если хоть один волос упадёт с её головы — я добьюсь, чтобы головы лишился ты! Мне это по силам, поверь!             И с этими словами Эльвингильд, схватив плащ и шляпу с услужливо подкатившейся вешалки, выскочила во мрак, под струи дождя. Снаружи под навесом для экипажей дожидалась её личная повозка, и она вскочила в неё, на ходу бросив носильщикам:             — Во дворец Властительницы Брендгильд!             Повозка мгновенно тронулась с места и умчалась, а Игтрауд осталась стоять посреди холла, всей своей застывшей позой выражая потрясение и отчаяние. Прибывшие за Дамрад моряки хранили молчание: младшие стояли навытяжку на протяжении всего этого разговора и сейчас сохраняли эти позы, а капитан, кашлянув в кулак и пригладив свою пышную растительность, заложил руки за спину и принялся прохаживаться из стороны в сторону. Стук его каблуков гулко отдавался в пустом холле. Огромный камин не топился, в общем помещении дома было прохладно и сумрачно. Все жильцы в этот поздний час пребывали в своих апартаментах и, вероятно, готовились ко сну.             Не прошло и десяти минут, как по лестнице зазвучали шаги, уже гораздо более гулкие: Дамрад была обута в сапоги. На её плечах колыхался плащ, голову венчала шляпа, на поясе висела сабля, а руки в форменных перчатках держали за ручки небольшой морской сундучок. Она быстро спустилась, и по мановению руки капитана матросы подхватили у Дамрад её вещи.             — Где тётушка Эльвингильд? — спросила она, взглянув на Игтрауд.             Та не сразу смогла заговорить. Её побледневшие губы зашевелились, и с них тихо слетело:             — Матушка... Матушка спешно отправилась во дворец Властительницы Брендгильд... Она хочет попытаться оспорить приказ...             На лице Дамрад снова не отразилось ничего, только глаза мерцали морозной тьмой.             — Вряд ли от этого будет прок, — проронила она. И, будучи облачённой уже по всей форме, щёлкнула каблуками и отрапортовала: — Господин корабельный командующий, в твоё распоряжение прибыла, готова к отправке на корабль!             Игтрауд с полными слёз глазами смотрела ей вслед. Дамрад, вмиг ставшая суровой, собранной и какой-то чужой, казённой, только кивнула ей на прощание — ни объятий, ни поцелуя, ни улыбки. Вот уже дождь заблестел капельками на плечах её плаща, прибил и намочил пёрышки на полях шляпы, и Дамрад подняла наголовье... Игтрауд не утерпела и с криком: «Сестрица!» — кинулась следом.             Дамрад обернулась, и Игтрауд под струями дождя повисла на её шее, безудержно рыдая. Та сдержанно приобняла её одной рукой, а когда Игтрауд принялась покрывать всё её мраморно-неподвижное лицо горячими поцелуями, шепнула:             — Полегче, радость моя. Мы не одни. Ну, ну... Всё будет хорошо. Я только прогуляюсь до Силлегских островов и вернусь к тебе. Ступай, а то уже промокла вся.             Внешне она оставалась каменно-твёрдой и непроницаемой, лишь её голос звучал мягко и ласково, обнимая сердце до нежных пронизывающих мурашек. Игтрауд с намокшими волосами, в прилипшей к телу одежде, проводила её взглядом. Дамрад вскочила следом за капитаном в повозку, и та тронулась с места. На щеках Игтрауд слёзы мешались с дождём.             Вернувшаяся ни с чем от сестры-правительницы Эльвингильд застала дочь лежащей в мокрой одежде на диванчике холла. Девушка стонала и бредила, сотрясаясь от озноба, её лоб пылал жаром, и опытная Эльвингильд сразу опознала недуг, сразивший её чувствительную и впечатлительную дочь — озноб горя. Эльвингильд отнесла девушку наверх и переодела, а потом незамедлительно заказала повозку повышенного удобства, с лежачим местом. Свой экипаж она отпустила пустым домой, взяв из него только некоторые свои вещи, которые ей могли понадобиться в дороге. Ожидая прибытия экипажа с постелью, она собрала вещи Игтрауд. Из сундучка с бельём выпала книга под названием «Блуждая по тропам страсти», и Эльвингильд, хмыкнув, сперва торопливо бросила её внутрь, а потом переложила в кожаную сумочку, висевшую у неё через плечо. В ней она обыкновенно носила разные нужные мелочи, когда путешествовала. Также она написала и отправила письмо начальству Игтрауд, объясняя необходимость её отъезда тяжкой болезнью.             — Всё будет хорошо, дитя моё, я с тобою, — приговаривала она, перенося дочь в прибывшую повозку.             Игтрауд была уложена в постель и тепло укутана двумя одеялами. К её телу были приложены обёрнутые мягкой тканью грелки с горячей водой, дабы облегчать ощущения больной от невыносимого озноба.             — Трогайте! — распорядилась Эльвингильд.             Повозка мягко заскользила по слою хмари. Игтрауд постанывала, её голова перекатывалась по подушке. Эльвингильд сжала высунувшеюся из-под одеяла руку и прижала к своим губам ледяные пальцы дочери.             — Ничего, ничего, моя родная, скоро мы приедем домой, и всё будет хорошо, ты непременно поправишься, — прошептала она, глядя в лицо девушки с печальной нежностью, болью и заботой.             

*

                         — Эта молодая госпожа — твоя сестра? — осведомился капитан, когда повозка уже стремительно скользила в сторону порта.             Дамрад кивнула.             — Так точно, двоюродная, господин корком.             — По всему видно, она очень к тебе привязана, — заметил тот.             — Пожалуй. Игтрауд — очень чувствительная девушка, — проронила Дамрад.             Они некоторое время молчали, покачиваясь от мерного колыхания повозки. Потом капитан осторожно спросил:             — Госпожа Дамрад, а ты не знаешь, для чего твоя родительница отправляет тебя на войну? Дело-то ведь опасное. Её Высокопревосходительство вместе с тем приказом на словах сказала мне, чтобы я тебе не делал поблажек, чтоб ты служила наравне со всеми... Ну и, стало быть, опасности подвергалась тоже — как и все.             Глаза Дамрад морозными искорками мерцали из-под полей шляпы. Немного подумав, она ответила:             — Полагаю, матушка знает о моём увлечении темой войны и морского дела. Я считаю, что любой государственной деятельнице разбираться в этом необходимо, как воздух... Вот матушка и устроила мне такую практику. Чтоб я не только теорией владела и на берегу служила, но и на своём опыте постигла военное искусство.             — А-а, — протянул, кивая, капитан Громм. — Понимаю, понимаю... Однако же, это связано с риском, и немалым. До сих пор ты изволила бывать только в учебных плаваниях, которые проходили тихо-гладко, а тут... Бои будут самые настоящие. Полагаю, я всё же должен проследить за тем, чтобы ты приобрела свой боевой опыт благополучно, госпожа, в противном случае наше государство может потерять одну из будущих... видных деятельниц.             — Это как тебе будет угодно, господин корком, — ответила Дамрад спокойно. — Я не прошу, чтобы меня опекали и ограждали, отнюдь. И отсиживаться, прятаться за спины товарищей тоже не намереваюсь. Всё должно быть по-честному.             — Твоя смелость и решимость достойны уважения, госпожа, — приподняв шляпу, наклонил голову капитан. — Почту за честь для себя служить с тобой!             — Благодарю, господин корком, — поклонилась Дамрад в ответ.             Она расположила к себе капитана, и он уже был готов грудью защищать её перед лицом смертельной опасности. Она лишь чуточку тронула его незримыми щупальцами своей воли, крайне нежно и ласково пощекотала, а он уже ощутил сладостные мурашки подобострастного восторга и смотрел на неё чуть ли не влюблёнными глазами. Когда повозка остановилась у пристани, капитан выскочил и услужливо распахнул перед нею дверцу.             — Добро пожаловать на наш корабль, госпожа! — гостеприимно воскликнул он.             Нога Дамрад с брызгами ступила в лужу. Лило как из ведра, но море лишь совсем незначительно волновалось.             — Штормом не пахнет, — отметила Дамрад, всеми чувствами вслушиваясь в погоду. — Небольшая качка будет, не более.             — Будет очень кстати, если ты окажешься права, госпожа штурман, — нагнулся в поклоне капитан. — Попасть сейчас в шторм было бы крайне не с руки, мы должны вовремя подойти на подмогу нашим кораблям, которые уже бьются за эти треклятые острова!             Легкой поступью Дамрад взбежала по трапу на палубу великолепного крутобокого линейного корабля с сияющими снежной белизной парусами, следом за нею — капитан и два матроса, один из которых нёс сундучок.             — Чувствуй себя как дома, госпожа, — снова поклонился капитан. — Мой корабль принадлежит тебе!             Судно называлось «Гордость Кебильхайма» и было произведением искусства. Кораблестроители не поскупились на украшение его резными фигурами и узорами, мачты могучими столбами возносились к затянутому тучами тревожному небу. Вдруг с пристани раздалось:             — Эй, на борту! Погодите-ка с отплытием, мне надо сказать командующему пару слов.             Дамрад и капитан обернулись и посмотрели в сторону высокой фигуры в плаще, которая выскочила из другой повозки. В корабельных огнях заблестела грудь мундира, увешанная наградами, и капитан тут же вытянулся в струнку.             — Здравия желаю, госпожа тыловой главнокомандующий! — гаркнул он. (Звание, соответствующее контр-адмиралу — прим.авт.)             Дамрад тоже почтительно вытянулась перед госпожой Аэльгерд, которая приветствовала её кратким кивком.             — Здравствуй, голубушка... Я была против твоей отправки на войну, но приказы Властительницы Брендгильд не обсуждаются, даже если они противоречат правилам и законам. Не затруднит ли тебя отойти в сторонку, мне надо перемолвиться с господином коркомом парой слов в личной беседе.             Дамрад прищёлкнула каблуками.             — Слушаюсь, госпожа Аэльгерд.             Она отошла и не могла слышать их беседы, но краем глаза приметила, как глава морского ведомства открыла большую шкатулку и показала капитану её содержимое. Широченная спина Громма заслоняла собой почти всё. Тот пару раз бросил вокруг осторожный взгляд, как бы удостоверяясь, что никто не видит, потом начал отрицательно мотать головой с чрезвычайно пылким и полным достоинства видом. Госпожа Аэльгерд что-то проговорила настойчиво, Громм мялся и бросал взгляды по сторонам. Наконец шкатулка закрылась, и госпожа Аэльгерд, сказав капитану ещё несколько слов, сделала Дамрад знак подойти. Та повиновалась.             — Что ж, голубушка, желаю тебе удачи. Да хранит тебя дух морского ветра!             С этими словами она покинула корабль, а капитан провожал её пристальным, жадным взором. Или его взор был на самом деле устремлён на шкатулку, удалявшуюся от него?             — Госпожа тыловой главнокомандующий предлагала тебе деньги за мою безопасность, господин корком? — с тенью лёгкой усмешки спросила Дамрад.             Тот сконфуженно закашлялся, потеребил себя за бакенбарды.             — С чего ты взяла, госпожа? Вовсе нет...             — Да ладно тебе, это же ясно как день, — улыбнулась Дамрад. — А ты, конечно, отказался брать. Ты сказал, что и без этих денег сделаешь всё возможное и невозможное, чтобы я осталась в целости и сохранности.             — Ты... подслушивала, госпожа Дамрад? — хмуря чёрные кустики бровей, пробормотал капитан.             — Что ты, ни в коем случае, — заверила та со всей серьёзностью. — Я даже не видела издали содержимого той шкатулки, но о нём, равно как и о содержании вашей беседы нетрудно догадаться... Не смущайся, господин корком! Ты держался с неподдельным достоинством, и твоя неподкупность и бескорыстие делают тебе величайшую честь. Я счастлива, что стала частью команды под началом такого доблестного и благородного офицера, как ты!             Снова Дамрад совсем легонько тронула капитана незримыми щупальцами, и тот застыл. В его глазах отразилось выражение, которое Дамрад видела и у Игтрауд перед соитием. Это была смесь страха, сладостного, окрыляющего восторга и всеобъемлющего блаженства. Он весь выпрямился и напыжился, выпятив грудь колесом, и взирал на Дамрад почти с обожанием. Капитан был отменным здоровяком богатырского роста, с широченными плечами и могучей шеей, и Дамрад выглядела по сравнению с ним миниатюрной и хрупкой, хотя и обладала известной телесной крепостью. Формально она находилась у него в подчинении, но он смотрел на неё как на свою повелительницу. Младшая и не самая известная из кебильхаймских принцесс, даже не наследница престола, она, тем не менее, стала для него первой и самой главной в этот миг.             Конечно, Дамрад деликатно опустила заключительную часть разговора, в которой госпожа Аэльгерд посулила капитану, что деньги будут ждать его на берегу, и тот волен прийти за ними в любое время. Это был не то чтобы подкуп, а... скажем так, стимул.             Далее капитан построил команду. Дождь редел, светильники из хмари мигали розовато-сиреневым светом, и пять сотен лиц сливались перед Дамрад в одну сплошную массу. Экипаж с трудом уместился на верхней палубе, кое-как утрамбовался, все лица были устремлены на коркома, который стоял на шканцах, возвышаясь над всеми. Дамрад рядом с этим богатырём выглядела подростком, и её пока не замечали.             — Ребята! — зычно прокатился хриплый баритон Громма. — Мы отплываем. Нам предстоит тяжёлая и опасная работа. Не все из нас вернутся домой. Но пусть ваш дух укрепится осознанием, что наше дело — правое! Наша Властительница, Её Высокопревосходительство госпожа Брендгильд Кебильхаймская, да продлит Маруша её век, благословила именно наш корабль, чтобы он стал лучшим! Её Высокопревосходительство направила к нам свою дочь, Её Превосходительство госпожу Дамрад! Она — наш штурман и по совместительству помощница коркома. Прошу любить и жаловать!             С этими словами капитан своими могучими ручищами вежливо и аккуратно выставил названную особу вперёд, дабы её было лучше видно. Для женщины она была превосходно сложена, но команда, да и сам корком в первую очередь, были поистине отборными молодцами — косая сажень в плечах. На судах, где Дамрад проходила свои учебные плавания, служили не такие крупные ребята, но на самые мощные боевые корабли, в число коих входила и «Гордость», набирали здоровяков и богатырей, самый хилый из которых мог от Дамрад мокрого места не оставить. Неисчислимое множество пар глаз недоверчиво и недоуменно воззрилась на неё: вот эта стройная, точёная, хрупкая девочка — штурман? Корком ничего не перепутал?             — Госпожа Дамрад — благословение Её Высокопревосходительства, знак её высочайшего благоволения нашему кораблю! — продолжал рокотать голос Громма. — Она олицетворяет собою волю нашей Властительницы, её неоспоримое, несомненное, справедливое и горячее желание нашей победы — победы Кебильхайма! И куда же ещё, как не на «Гордость», она могла послать свою дочь?! Кровь от крови и плоть от плоти своей?! В лице Её Превосходительства госпожи Дамрад с нами находится высшая власть Кебильхайма, и в сём событии мне видится перст судьбы, прямо и непреклонно указующий нам в сторону победы!!!             Перст коркома воодушевлённо вскинулся, пронзая сумрачную сырую мглу, рассеиваемую светильниками из хмари. Громм был преисполнен ораторского пыла, его очи сверкали молниями, бакенбарды топорщились, и команда его заворожённо слушала. Этот эффектный жест произвёл на всех сильное впечатление, и все невольно посмотрели в сторону, куда указывал его палец. Там, в неспокойном дождливом мраке, маячила сияющая радужными лучами блистательная слава! Слава победы, слава «Гордости», слава Кебильхайма!             — Так докажем же, ребята, что мы — лучшие! — взревел Громм. И снова пронзил пальцем пространство, на сей раз устремляя его на экипаж: — Лучшие — это вы!!!             Его последнее громовое «вы» утонуло в оглушительном восторженном рёве команды. Громм уже не мог перекричать вопль пяти сотен глоток, но поощрял и подхлёстывал его, потрясая в воздухе кулаками, словно бы дирижируя им, и по движению его клыкастой оскаленной пасти можно было прочесть возглас «да!». Дабы восстановить тишину, матрос ударил в колокол; рёв команды постепенно стих, точно рокот бушующего моря, и Громм завершил свою речь:             — Итак, да пребудет с нами благословение Её Высокопревосходительства Властительницы Брендгильд Кебильхаймской! Да наполнит наши паруса дух победы! Слава госпоже Брендгильд! Слава нашей родной земле! А теперь вперёд, за работу, сукины дети! Вы самые лучшие сукины дети, коих рождала Кебильхаймская земля!!!             Команда снова в восторге взревела, и на корабле закипела работа: готовились к отплытию. Каждый знал своё дело, и на слаженные действия экипажа было любо-дорого посмотреть. Дамрад, под впечатлением от зажигательной речи коркома, с улыбкой сказала:             — Ты умеешь поднять дух команды, господин Громм! Но мне, признаться, показалось, что ребята смотрели на меня с некоторым... недоверием, что ли.             — Ничего, госпожа, — заверил её тот. — Они проникнутся. Они узнают тебя и полюбят, я в этом столь же твёрдо уверен, как в победе Кебильхайма!             Наконец поступила команда с головного корабля дивизии — к отплытию! Ветер надул паруса «Гордости», за нею шли ещё пять линейных кораблей. Другие следовали за ними в чётком выверенном порядке, соблюдая безупречный строй. Спустя некоторое время Громм с Дамрад уединились в капитанской каюте, где корком посвятил будущую Владычицу во все подробности предстоящей операции и детали их собственной боевой задачи. Дивизия шла в качестве подкрепления к уже сражающейся у Силлегских островов эскадре. Сцепились противники не на жизнь а на смерть, и битва там шла, по словам Громма, крайне жаркая. Им предстояло влиться свежими силами в сражение и склонить победу на сторону Кебильхайма. Спор из-за островов тянулся уже больше четырёх веков, причём Бооренвейг даже не был непосредственным соседом Кебильхайма, их разделяли более тысячи миль по морю и три — по суше. За давностью лет достоверно было уже неизвестно, кто первый заявил права на эти острова, оба государства сперва договорились о совместном владении ими, но потом каждая из сторон начала стремиться к единоличному владению.             Линейные корабли, в бригаду коих входила «Гордость», обладали особыми стрелками, которые умели запускать огромные сгустки хмари, предварительно сжимая её до небольшого шарика очень высокой плотности. При попадании в корабль противника такой сгусток мог натворить много разрушений — и повредить само судно, и нанести урон его экипажу. Располагались воины-метатели хмари на особой защищённой палубе с отверстиями-бойницами; на «Гордости» и ещё двух линейных кораблях таких «артиллерийских» палуб было три, в каждой размещалась батарея численностью в одиннадцать бойцов. Остальные три корабля линейной бригады имели по две стрелковых палубы.             Они шли на предельной скорости и до Силлегских островов добрались за четыре дня. Погода благоприятствовала, в шторм они ни разу не попали, а Дамрад успешно справлялась со своими обязанностями навигатора. У неё были два помощника, тоже крепкие ребята, но помельче матросов и с соответствующим образованием — в отличие от Дамрад, законченным. Дамрад же была, по сути, второкурсницей Корабельной школы, и только её выдающиеся способности и обыкновение осваивать знания с опережением позволяли ей не ударить в грязь лицом и завоевать уважение подчинённых. Сперва они отнеслись к ней с недоверием — уж очень молода, но потом признали, что она вполне тянет на полноценного штурмана. Обязанности навигатора ей приходилось совмещать с должностью помощницы капитана, то есть, его заместительницы. У неё в подчинении находились двое вторых помощников, и эти парни также не сразу приняли Дамрад как начальницу, слишком уж несолидно она выглядела — тонкая, мелкая по сравнению с ними, да ещё и отчаянно юная, зелёная совсем. Но стоило ей «погладить» их своими незримыми щупальцами, как эти молодцы, как и капитан, уже на следующий день в рот ей смотрели и пожирали чуть ли не влюблёнными глазами.             Нагрузка на Дамрад свалилась огромная, обязанности были обширны; это не шло ни в какое сравнение с её береговой службой. Выматывалась она страшно, но работать в таком напряжённом режиме ей нравилось. Это было настоящее дело!             Нет, она не боялась смерти, хотя ей предстояло поучаствовать в самой настоящей морской битве. У неё не было ощущения опасности, леденящего и сковывающего ужаса, какой-либо угрозы для собственной жизни. Честно признаться, Дамрад и сама уже не помнила, когда в последний раз она вообще испытывала страх по какому-либо поводу. Может быть, это чувство у неё было так же неразвито, как чувство прекрасного? Кто знает... Она спокойно и чётко делала своё дело, и корабль подошёл наконец к тем самым островам, из-за которых уже четыре века не было мира между двумя государствами.             Дивизия прибыла как раз вовремя, уже сражающимся кораблям срочно требовалось подкрепление. Капитан передал Дамрад подзорную трубу, и она мгновенно оценила обстановку. Её голова работала чётко, все знания, которыми она когда-либо овладела, всплывали в нужное время и к месту. Командовала, конечно, не она, а высшие офицеры; она видела недостатки их руководства, но имела слишком мало веса и значения, чтобы кто-то стал прислушиваться к её советам. Но на капитана Громма она повлиять могла.             Линейная бригада построилась для стрельбы сгустками хмари по кораблям противника. Противник тоже не зевал, и действовать следовало быстро. «Гордость» дала залп из всех своих трёх палуб, тридцать три шарика из предельно сжатой хмари полетели во вражеские суда. В подзорную трубу Дамрад видела, как разлетаются в стороны доски, летят щепки, падают за борт воины. Некоторых из них просто оглушило ударом, некоторые уже имели серьёзные повреждения и, будучи без сознания, шли ко дну и гибли. Трёхпалубных линейных кораблей у противника не было, но и они стреляли довольно метко. У «Гордости» снесло одну из деревянных фигур на носу и пробило несколько парусов.             — Морского хераупса вам в задницу! — выругался капитан. (Хераупс — чудовищное морское существо Нави, известное своей повышенной половой активностью — прим.авт.)             Для защиты и отражения выстрелов противника команда создавала коллективный щит из хмари, и счёт шёл на доли секунды. Быстрота реакции и слаженность требовались максимально возможные. Дамрад скрежетала зубами, видя нерешительность командования; офицеры осторожничали, предпочитая изматывать противника, брать измором, и битва крайне затянулась. Вымотаны были воины с обеих сторон. Для создания шаров из хмари и их сжатия требовалась особая сноровка, это отнимало у стрелков много сил; участвовали в стрельбе по очереди — пока одна батарея вела огонь, другая отдыхала, подкрепляясь едой прямо у своих амбразур. Еды для восстановления сил стрелкам требовалось очень много. Голодный стрелок слабеет, и толку от него мало. А если на корабле кончатся припасы — пиши пропало.             — Господин корком, у меня есть кое-какая мысль, — обратилась Дамрад к капитану.             Тот сперва воспротивился: как так — самовольно, без приказа свыше? Ладно, если дело выгорит, а если неудача? В лучшем случае — влетит от командования, вплоть до разжалования, а в худшем можно и свои головы сложить.             — Да, это риск, — сказала Дамрад, мерцая ледяными и острыми, как наконечники копий, искорками в глазах. — Но риск — дело благородное. В случае успеха нашей вылазки мы сможем переломить ход сражения и вырвать победу у противника. Наши командиры выбрали тактику измора, но измотали и своих. Дойдёт до того, что припасы кончатся, и стрелки начнут слабеть от голода. Нужно действовать решительнее, если мы хотим чего-то добиться.             Дамрад предлагала зайти противнику в тыл, применяя особый приём скольжения по слою хмари на воде, что увеличивало скорость судна в несколько раз. Затем с большого расстояния протянуть сразу к нескольким судам противника прозрачные мостики из хмари, причём так, чтобы конец с вражеской стороны опускался ниже ватерлинии. По этим мостикам нужно было отправить заряды объёмом в десять-пятнадцать ядер из хмари, разрушительная сила коих была поистине ужасающей. Это привело бы к огромным, фатальным пробоинам и неизбежному затоплению кораблей.             Предложенный Дамрад план был очень непрост для исполнения и требовал от команды выдающегося искусства, предельного напряжения всех сил и полной самоотдачи. Но вывести из строя одним ударом сразу несколько вражеских кораблей — дерзкая, эффектная, яростная выходка, которая была способна привнести в затянувшуюся битву новый поворот, встряхнуть не только противника, но и удивить своих. Да, это была отсебятина, не согласованная с высшим командованием, но они пошли на это. Победителей, как говорится, не судят. Если бы капитану предложил это кто-нибудь другой, он, быть может, и не решился на такую рискованную инициативу, но Дамрад уже имела на него огромное влияние. Он верил ей как себе и был готов за ней хоть в огонь, хоть в воду. А стоило Дамрад немного обновить ощущения от незримых щупалец, как Громм тут же вспыхнул десятикратным рвением.             Усилиями всего экипажа под киль была брошена огромная подушка из хмари. Корабль поднялся, словно бы паря над водой, и заскользил так быстро, что ветром едва не срывало шляпы с голов. Это был сколь эффективный, столь же и коварный приём, требовавший очень большого мастерства, в противном случае существовал риск опрокинуть корабль на бок. К такому приёму прибегали только очень опытные, великолепно обученные и слаженные команды, а новичкам и даже середнячкам не следовало за него и браться.             Но не зря капитан сказал, что на его корабле служат самые лучше сукины дети, которых только рождала Кебильхаймская земля; над палубой носился его воодушевляющий рёв:             — Вперёд, дети мои! Пусть наша красотка мчится так, будто за ней гонится стадо озабоченных хераупсов, которые не трахались уже целый год!!!             Да, Громм умел вставить к месту бодрящее словцо. Команда взревела от хохота, представив сию картину; известны были случаи, когда особо крупные, матёрые чудовища пытались спариваться с кораблями, что заканчивалось для последних плачевно. Слаженными усилиями экипажа «Гордость» развила невероятную скорость, при этом не теряя равновесия. Без малейшего крена мчалась она, и моряки держались за шляпы, чтоб их не сносило ветром.             Но мало было обойти противника с тыла, нужно было ещё и выбрать подходящий момент для атаки. Разумеется, с вражеских кораблей их заметили и приготовились стрелять, и капитан зарычал:             — Щит!!!             Одной части команды приходилось держать щит из хмари, другая выбрасывала мостики к вражеским судам. Несколько раз мостики отбрасывали с той стороны, когда они оказывались недостаточно прозрачными.             — Да что вы там, хераупс вас сожри, творите? — орал капитан. — Делайте мостики так, будто собираетесь улизнуть из дома своей строгой матушки на свидание к хорошенькой богатой госпоже! Если маменька увидит верёвку из хмари, то всё пропало!             Образность и доходчивость его указаний била точно в цель. Когда на щит обрушивались особо сильные удары противника, он рычал сквозь зубы:             — Да чтоб вас членом хераупса придавило и сплющило!             Это было серьёзное проклятие: как известно, размер детородного органа этого могучего создания в возбуждённом состоянии мог достигать длины грот-мачты. Порыв страсти любвеобильного чудовища даже для самого крупного судна однозначно оказывался гибельным.             Удалось до конца развернуть семь удовлетворительных мостиков, незаметных для врага. Чтобы пустить по каждому из них десятикратный заряд, всем батареям пришлось напрячься до предела, работая в поте лица. Вражеские суда бомбардировали «Гордость», стремясь разбить её в щепки, и команда из последних сил держала щит. Сам капитан присоединился, Дамрад тоже влилась в общие усилия, и не осталось на корабле ни одного не занятого напряжённым делом члена экипажа.             — ПЛИ!!! — ураганным гулом пророкотала команда, и по всем мостикам к вражеским кораблям устремились смертоносные заряды.             Они достигали цели за полторы секунды. Разрыв происходил под водой, и та сразу начинала заполнять трюмы кораблей. Размеры пробоин достигали нескольких саженей в ширину, огромные дыры в развороченной обшивке зияли страшными жаждущими ртами, которые хотели только одного: пить, пить, пить! Но для корабля эта жажда была смертельной.             Затопление происходило очень быстро, и команды пытались спасаться: кто-то прыгал в шлюпки, кто-то просто так сигал в воду. Но по шлюпкам вела обстрел подоспевшая «Красавица морей», корабль того же класса, что и «Гордость»: капитан Ре́ттлинг, разгадав замысел «Гордости», устремился ей на подмогу. Он был другом капитана Громма и его давним товарищем ещё по морской школе. Два капитана, глядя друг на друга в подзорные трубы, обменялись приветственными взмахами рук.             На «Красавице» тоже подобралась хорошая команда, и вместе с «Гордостью» они полностью уничтожили семь кораблей противника. Товарищеская подмога оказалась очень кстати: экипаж «Гордости» серьёзно выложился и порядком растратил свои силы. «Красавица» добивала тех, кого подбила «Гордость», не оставляя никому шанса на спасение.             — Реттлинг, старый дружище! — произнёс Громм с теплом в голосе. — Никогда в тебе не сомневался!             Но на два героических корабля уже устремился враг, и разразилась бы неравная схватка, как вдруг вода забурлила, заколыхалась гигантскими волнами, хотя погода была прекрасная — откуда взяться такому волнению? Нет, это был не шторм, а кое-что пострашнее...             — Хераупсы! — осипшим от ужаса голосом пробормотал Громм, и у него даже бакенбарды встали дыбом.             И это были не просто хераупсы, а стадо молодых крупных самцов, причём не просто жаждущих любви, а одержимых ею — самое страшное, что могло приключиться с кораблём в море. Если при попадании в шторм ещё оставался некоторый шанс спастись, а в битве — победить, то от хераупса, охваченного страстью, не уходил никто. Из воды выныривали блестящие серые спины, показывались кончики щупалец с бледно-розовыми присосками. Дамрад застыла, увидев огромный чёрный глаз с вертикальной щелью зрачка, который смотрел прямо на неё.             — Уходим!!! — проревел капитан Громм, и все сразу поняли, что придётся улепётывать, снова применяя подушку из хмари и выжимая из корабля максимальную скорость. Учитывая усталость экипажа, это была тяжёлая задача. Но — необходимая для выживания.             Строго говоря, пока хераупсы ещё не разошлись как следует, крохотный шанс удрать всё-таки оставался, а подушка из хмари несколько увеличивала его. Чудовища только играли, подступаясь и примеряясь к кораблям, но если какое-то из них окончательно выбирало себе жертву и решительно устремлялось к ней — всё. Кораблю конец. «Гордость» рванула на хмари и всех парусах; за нею, стараясь не отставать, мчалась «Красавица», а позади разыгрывалось страшное зрелище.             Вода бурлила и кипела, крутилась гигантскими воронками, из неё взмётывались колоссальных размеров щупальца, а если чудовища приподнимали свои серые тела над её поверхностью, можно было увидеть их ярко-розовые детородные органы, оплетённые набухшими сосудами толщиной с якорную цепь. Всем невольно вспомнилось напутствие капитана: «Пусть наша красотка мчится так, будто за ней гонится стадо озабоченных хераупсов, которые не трахались уже целый год!»             — Напророчил, господин корком! — раздалось несколько голосов.             — Кто бы мог подумать, — отозвался капитан, вытирая ручищей пот со взмокшего лба.             Они улепётывали изо всех сил, а вот вражеским судам спастись не удалось из творившейся на месте битвы мясорубки. Боцман одного из кораблей Бооренвейга застыл, с раскрытым ртом созерцая поднимающийся над судном исполинский розовый уд. Он действительно был длиною с грот-мачту, а по толщине превосходил её в несколько раз. Карающий меч... или перст? Ну, в общем, яростный фаллос судьбы был занесён над кораблём, и всем, кто на нём находился, уже нельзя было избежать гибельной участи. Бедняга боцман, обездвиженный зрелищем надвигающейся смерти, уже ничего не мог сделать для своего спасения.             — Мать моя волчица, — были последние в его жизни слова. — Вот это хозяйство!..             Фаллос нанёс удар, и корабль переломился, словно игрушечная модель.             Несколько кебильхаймских кораблей погибли, но большинству удалось уйти из опасной зоны, кишащей хераупсами. Разбушевавшееся стадо чудовищ уже не обращало на них внимания, занимаясь своими жертвами — бооренвейгцами. Вот уж кому не повезло так не повезло! Бооренвейгские корабли, участвовавшие в сражении, пали жертвами чудовищной любви — все до единого, никому спастись не удалось.             Смертельно опасными были, конечно, встречи с самцами. Один из младших штурманов, осушив чарку горячительного, рассказал Дамрад:             — Да, больше всего на свете эти здоровяки любят трахаться! Когда я служил на другом корабле, мы как-то раз увидели самку с детёнышем. Самки, конечно, поспокойнее самцов, но тоже могут быть опасными, если защищают своих малышей. Так что мы её десятой дорогой обошли, приблизиться не рискнули. — И, прищёлкнув языком, добавил: — Ох и красотка была! Из воды выпрыгивает, щупальцами помахивает, а малой рядом с маменькой тоже резвится, плещется... Такой славный кроха! Говорят, они по тысяче лет живут.             Поскольку противник был уничтожен стихийной силой, кебильхаймским командующим адмиралом Ро́огдреймом было принято решение возвращаться домой, причём не мешкая: хераупсы, конечно, на время удовлетворили свою похоть, но следовало убраться от греха подальше. Результат сражения также получился неоднозначным: за кем на сей раз оставались спорные острова? Следовало установить на них кебильхаймские флаги и каменные стелы с высеченными надписями, гласившими, что сии земли принадлежат Кебильхайму, но опасность возвращения чудовищ была слишком велика, и адмирал решил не рисковать. Установить соответствующие знаки можно было и позднее.             Впрочем, противник мог и пренебречь этими знаками в будущем, если не держать близ островов патруль и не основать там военную базу. Но базу там держать было очень накладно и хлопотно, ведь пришлось бы её снабжать с большой земли. Поэтому противостояние двух претендующих на острова стран в целом выглядело так: приплыли кебильхаймцы, поставили свои флаги и воздвигли стелы, уплыли. Приплыли бооренвейгцы, сшибли флаги и разбили стелы, поставили вместо них свои, уплыли. Снова приплыли кебильхаймцы, увидели следы пребывания наглого врага, возмутились и направили правительству Бооренвейга гневное послание приблизительно такого содержания:             «Вы почему сбили наши флаги и опрокинули стелы? Это наши острова, извольте на них не хозяйничать!»             Бооренвейг отвечал:             «Ну нет, эти острова наши, поэтому мы просто убрали ваши стелы и флаги, которые вы наглым образом установили вместо наших».             «Ну, тогда давайте воевать!» — предлагал Кебильхайм.             «Хорошо, — отвечал Бооренвейг. — Когда и где?»             «Вы что, идиоты? — раздражался Кебильхайм. — Конечно, возле островов, где же ещё?! Мы с вами всегда там дерёмся!»             «Это мы ещё посмотрим, кто из нас идиоты! Встретимся возле островов!»             И так — уже четыре столетия. В чем же заключалась ценность этих клочков суши, если на них даже никто не жил на постоянной основе? На многих из них били родники целительной воды, которую брали проходящие мимо корабли, но это — совсем не главная ценность: ещё там была обнаружена статуя белоснежной волчицы, неизвестно когда и кем высеченная. Вполне возможно, что даже нерукотворная. Если к этой статуе прикоснуться и мысленно попросить о чём-то, желание исполнялось.             За обладание вот этой чудотворной святыней и бились две страны. Приплывали к островам и экспедиции других государств. Высаживались, прикасались к статуе, загадывали желание... И ничего не сбывалось. А у кебильхаймцев и бооренвейгцев сбывалось, и страны считали эту святыню своей персональной, потому что она только их желания исполняет. Но каждая из сторон желала, чтобы чудотворная статуя принадлежала только ей, и не собиралась делиться чудесами больше ни с кем.             «Если у них тоже будут сбываться желания, они станут успешнее нас! — думали кебильхаймцы. — Нет, нельзя пускать их к статуе!»             «Чудеса должны быть только нашими, — думали бооренвейгцы. — Тогда мы станем счастливее их! Пусть убираются и не смеют приближаться к островам!»             — Как ты думаешь, Йо́рген, — спросила Дамрад всё того же помощника по штурманской работе, белобрысого и светлоглазого, — почему волчица исполняет только наши желания и желания бооренвейгцев? А у прочих ничего не выходит?             — Думаю, всё дело в силе веры, — сказал тот. — Ведь другие-то приплывают с недоверчивым настроем, мол — сбудется или нет? А ну-ка, проверим! Но это так не работает. Маруша не всякому дарует чудеса, а только тому, кто истинно и глубоко верит.             — Мне кажется, логичнее было бы как раз наоборот — чудесами привлекать недоверчивых, чтоб уверовали, — заметила Дамрад.             — Нам ли судить божественную логику? — пожал плечами Йорген. — Я слышал, что волчица считает наши народы избранными, потому и исполняет желания... Хотя мы все — дети Маруши.             — Но один народ считает себя более избранным, нежели другой, — усмехнулась Дамрад. — А ты сам как думаешь — кому волчица должна принадлежать?             — Она должна быть всеобщим достоянием, — с уверенностью ответил помощник. — Ведь Маруша — наша общая мать.             Дамрад с капитаном Громмом пришлось предстать перед адмиралом. «Гордость» поравнялась с флагманским кораблём, и по перекинутому с борта на борт мостику из хмари капитан и штурман перешли на «Сокровище Кебильхайма». Господин Роогдрейм, стареющий, но матёрый и ещё крепкий навий с сабельным шрамом на щеке, дожидался их на палубе, окружённый прочими офицерами из высшего командования. Они остановились перед ним, вытянувшись по стойке «смирно»: Громм — здоровенный, в огромных сапожищах и с клочковатыми чёрными бакенбардами, а Дамрад — точёная и стройная, изящная, но сильная, с безупречно гладкими щеками и морозным, жёстким блеском в непроницаемых глазах. Старый морской волк сразу отметил этот странный контраст отчаянной юности и бездонных, даже жутковатых глаз, столь необычных на лице молодой девушки.             За дерзкие и не согласованные с командованием действия отчаянную парочку пожурили, но за результат — семь потопленных кораблей противника — похвалили. Громм с жаром заявил:             — Всё это — целиком идея Её Превосходительства госпожи Дамрад, господин главнокомандующий! А мы стали лишь исполнителями.             — Весьма толковыми и умелыми исполнителями, следует признать, — промолвил адмирал. И, вглядываясь в Дамрад сквозь проницательный прищур, добавил: — Наслышан, весьма наслышан о сей молодой особе. Госпожа Аэльгерд очень лестно отзывалась о ней. Ведь до сих пор тебе доводилось служить лишь на берегу, госпожа Дамрад?             — Так точно, господин главнокомандующий, — отчеканила та.             — Хм... Чтобы отличиться в первом же морском бою, нужно обладать незаурядным талантом и отвагой, — проговорил адмирал. — С уверенностью предрекаю тебе большое будущее, госпожа!             Глаза Дамрад устремились на него, и он ощутил себя в объятиях незримых щупалец, от которых становилось и жутко, и сладко одновременно. И тонкой ледяной змейкой с серебристой чешуёй в его душу вполз голос:             — Очень надеюсь, что в моём будущем найдётся место и для тебя, господин главнокомандующий.             «Ну и девчонка! — подумалось адмиралу. — Глазищи — как смертоносные клинки...»             Он с трудом стряхнул с себя наваждение, признавая в этой второкурснице Корабельной школы несомненную силу. И всё же она была ещё девочка, и Роогдрейм с покровительственной снисходительностью улыбнулся ей. Но также она являлась и дочерью Властительницы Брендгильд, которой вздумалось зачем-то отправить её на войну в обход всех правил и уставов. Однако никто не поверил, что Властительница видела в Дамрад опасность для себя, а потому таким образом хотела избавиться от неё, надеясь, что неопытную девчонку убьют если не в первом же бою, так во втором или третьем. Никто даже мысли не допускал, что Брендгильд желала гибели собственной дочери, что она боялась её и ненавидела. Она не смогла придумать иного относительно легального способа, у неё не поднялась рука, к примеру, подослать к ней убийц; сестра Эльвингильд стояла за Дамрад горой, и Брендгильд опасалась портить с ней отношения. В случае же гибели дочери на войне можно было повернуть всю эту историю именно так, как преподнёс её своей команде капитан Громм, и тогда осуждения общественности можно избежать. Кто сказал, что Брендгильд желала смерти Дамрад? Она лишь старалась сделать из неё выдающуюся государственную деятельницу, а раз та пошла по морской стезе, ей не помешал бы и настоящий боевой опыт. И родительница его ей обеспечила.             Дамрад с самого начала прекрасно понимала настоящую причину своей отправки на войну, но в беседе с Громмом по дороге в порт выгораживала матушку совсем не из благородных побуждений. Она просто знала, что в правду никто не поверит.             Прошли времена, когда Дамрад надеялась заслужить любовь и признание матушки своими успехами; матушка не оценила ни её новой, исправленной внешности, ни её выдающихся результатов в учёбе, ни успешного начала службы. Что бы Дамрад ни делала, как бы ни старалась, матушка не любила её и никогда не смогла бы полюбить. Именно потому что Дамрад была слишком хороша. Будь так же хороша Йормигунд, красавица и матушкина любимица — совсем другое дело! Если бы ей добавить все успехи Дамрад, получилась бы идеальная наследница, но судьбе, злой шутнице, было угодно повернуть всё иначе. Дочка-красавица оказалась раздолбайкой, а дочка-уродец (пусть и бывший) — умницей. Но самой страшной была эта ледяная тьма в глазах Дамрад — непостижимая и жуткая, опасная. Брендгильд чуяла в этой тьме угрозу, оттого и боялась. Боялась собственной дочери!             Как ни старалась тётушка Эльвингильд заменить Дамрад родительницу, отогреть её душу, направить её ум, поддержать и вывести «в люди», для ребёнка всегда на первом месте остаётся родная матушка. К ней Дамрад тянулась, её одобрения жаждала, но жестокая действительность разбила все надежды. И Дамрад перестала жаждать невозможного. Более того, она поняла, что та, к кому она тянулась и чьего одобрения жаждала вопреки всему, сама недостойна быть на этом пьедестале.             Поэтому когда Дамрад объясняла капитану Громму благородные мотивы, которыми её родительница якобы руководствовалась, отправляя её на войну, её душа, её слова, её глаза и говорящие губы дышали морозным холодом. Её речь отличалась безупречной учтивостью, разумностью и находчивостью, но сердце в груди было не теплее куска гранита. Собственно, этим поступком матушка сняла с Дамрад остатки моральных обязательств по отношению к себе. Тот, кто не щадит и желает смерти, сам не заслуживает того, чтобы быть помилованным. Желая Дамрад смерти, Брендгильд подписала смертный приговор себе.             А пока Дамрад сошла на берег, чтобы быть представленной к своей первой награде. Не этого матушка желала, совсем не этого добивалась, но на мундире нелюбимой дочки засверкал орден в виде усыпанной сапфирами звезды со скрещенными саблями, а висела звезда на ленточке цветов морского флага Кебильхайма. На награждении присутствовала госпожа Аэльгерд. Крепко пожимая руку Дамрад, она произнесла:             — Я горжусь тобой, дитя моё!             Удостоился награды и капитан Громм, а перед экипажем «Гордости» адмирал Роогдрейм произнёс благодарственную речь.             — Сынки! Ваша отвага и мастерство не знают себе равных, и вы доказали это! Вы доказали, что у Кебильхайма действительно есть причина гордиться таким кораблём! Он оправдывает своё имя! Но, кажется, господин корком также хочет что-то добавить... — И адмирал взглянул на Громма.             Морской ветер трепал кустистые бакенбарды капитана. Окинув сверкающим взглядом команду, он оскалил клыкастую пасть в улыбке и проревел:             — Я говорил, что вы самые лучшие сукины дети, каких когда-либо рождала Кебильхаймская земля? Я повторю это ещё раз! И не устану повторять снова и снова!             Его голос утонул в восторженном ответном рёве.             Вечером команда праздновала победу уже в неофициальной обстановке. Капитан разрешил выпивку, и в больших котлах был замешан горячий хмельной напиток «радость моряка»: две части семидесятиградусной хлебной воды, две части обычной воды, одна часть кислого ягодного сока и одна часть мёда. Эта смесь, обильно приправленная пряностями, была и так не особенно крепкой, но в кружки предписывалось ещё и подливать очень круто заваренный отвар тэи. Кружки наполнялись «радостью» на три четверти, потом каждый пьющий подходил со своей кружкой к матросу, который из большого сосуда с носиком доливал туда горячий отвар. Полученный напиток не сильно пьянил, но приятно согревал нутро и душу.             Дамрад тоже получила свою порцию «радости» — здоровенную глиняную кружку вместимостью почти в литр. Все тянулись к ней чокнуться, а потом потребовали провести обряд «обмывания» ордена.             — Так... Твоё Превосходительство! — воскликнул уже подогретый «радостью» и разрумянившийся штурманский помощник Йорген. — Поскольку ты у нас — виновница всего этого торжества, то и давай... лезь на бочку!             — Дружище, зачем? Куда ты меня тащишь? — со смешком начала было противиться Дамрад.             Сопротивление оказалось бесполезным. Несколько пар могучих рук подхватили её и поставили на бочку, а Йорген отнял у неё кружку с напитком со словами:             — Один момент!             Пока Дамрад озиралась, видя вокруг себя колышущееся море лиц и кружек, коварный помощник выплеснул половину напитка на палубу, а освободившийся объём долил неразбавленной крепчайшей хлебной водой из бутылки. Для маскировки жгучего спиртового вкуса он добавил ещё немного мёда со специями и принялся всё перемешивать. Совершая сие лукавое деяние, он перемигивался с кучкой стоявших рядом матросов, которые с выражением озорства на лицах посмеивались в кулаки.             — Эй, ребята, вы над чем там смеётесь? — спросила Дамрад, заметив их веселье.             Матросы сразу состроили серьёзно-торжественные физиономии.             — Дак это... Радуемся за тебя, госпожа Дамрад! Это ж честь какая — орден-то получить!             Она окинула их недоверчивым взглядом, но те с выражением святой невинности на лицах дружно подняли кружки за её здоровье и влили их содержимое в свои мощные и вместительные глотки. Один матрос, широкоплечий, с волосатой грудью, видневшейся из ворота рубашки, прохрипел, крякнув и передёрнувшись всем телом:             — Эх, хороша «радость», да только с пряностями перебор... Келигер целый ящик жгучего стручка, что ли, в котёл бухнул? Хватило бы, пожалуй, чтобы в глотку хераупсу засыпать... Было дело, служил я в северных морях, дак, эт-самое... Хераупса зло*бучего встретили мы посредь моря! И что делать? Затрахает он нас, как есть затрахает и в щепки разнесёт своим прибором-то! Дак вот, эт-самое... Наш корком был смекалистый малый, ящик молотого стручка схватил — самого злющего, забористого да ядрёного — и прямо на елдак-то евойный и запузырил! Ох как его заколдобило, хераупса-то энтого, сплющило да дугой выгнуло!             Раздалось фырканье, сдавленные смешки и хрюканье. Товарищи зашикали на матроса со всех сторон, кивая в сторону Дамрад и намекая — мол, неприлично в присутствии высокородных дам такие грубые выражения употреблять. Тот смутился, откашлялся:             — Прости, госпожа, тёмные мы, неучёные. Манерам не обучались. Уж извиняй...              Его увлекательный рассказ, однако, был прерван на самом напряжённом моменте, и некоторые товарищи всё-таки жаждали услышать, чем дело кончилось.             — Чего дальше-то было? — послышались шепотки. — Отбились от хераупса-то?             — Коли бы не отбились, стоял бы я здеся живой, посредь вас? — резонно заметил матрос-рассказчик.             Это было вполне логично. Но нашлись и недоверчивые слушатели.             — Да брешешь ты всё, — сказал кто-то. — Нет от хераупса спасения, ежели он в корабль своим причиндалом уж нацелился... Врёшь ты, братец!             — Энто я-то брешу?! Энто я-то вру?! Да я за всю свою жись ни единого словечка вранья не сболтнул! — возмутился рассказчик, ударяя себя кулаком в крепкую, покрытую густой шерстью грудь.             Быть бы ссоре, но спорщиков разнял здоровенный детина с бычьей шеей — просто взял обоих за шкирку и встряхнул:             — А ну, тихо!             Судя по перемигиваниям матросов, они ждали какого-то не менее интересного и захватывающего действа, а рассказ об опасной встрече с морским чудовищем явно служил определённой цели — а именно, для отвлечения внимания Дамрад. Йорген тем временем закончил творить своё коварство и вернул ей кружку — уже полную до краёв.             — Так, а теперь давай-ка сюда свой орден! — потребовал он.             — Зачем? — недоумевала Дамрад.             — Так известно, зачем — обмывать! Давай, давай! Не бойся, ничего с ним не случится!             Орден был очень бережно снят с груди Дамрад. Йорген окунул звезду в напиток, а ленточку привязал за ручку кружки так, чтобы награда не опускалась на самое дно. Но узел получился слабый, ленточка соскользнула, и тяжёлая звезда с коротким бульканьем утонула в кружке. Кажется, именно этого матросы и ждали. Они разом охнули, выражая сожаление и досаду, но получилось это слишком уж наигранно. Сам виновник этого происшествия также изобразил картинное раскаяние, в знак коего даже приложил руку к сердцу.             — Ой, вот незадача! — воскликнул он. — Прости, госпожа, я не хотел, так получилось! Теперь тебе придётся пить до дна, чтобы достать свою звезду.             Он страшно переигрывал, лицедейство так и пёрло из всех щелей, а озорное предвкушение в глазах матросов не оставляло никакого сомнения, что они все — заодно.             — До дна! — провозгласил Йорген и переглянулся с матросами.             Те разом закивали.             — До дна! До дна! — раздались поощрительные возгласы.             Дамрад уже начала явственно подозревать, что тут что-то нечисто. Она поднесла кружку к губам и сразу учуяла резкий, явно усилившийся спиртовой запах, который пытались скрыть за обилием специй.             — Мне показалось, или доля хлебной воды в моей кружке была меньше, перед тем как она попала в твои руки, дружище? — спросила она, сверля помощника вопрошающим взором.             Тот с невинным лицом ответил:             — Да что ты, госпожа! Я лишь проследил, чтоб твоя кружка была полна до краёв, как и положено для обряда!             Дамрад немного отдалила кружку от рта, другую руку упёрла в бок и смотрела на помощника с насмешливым пониманием.             — Что-то вы, ребята, тут хитрите!             Её тут же принялись пылко заверять, что всё в порядке.             — Пей, пей, госпожа, при обмывании награды выливать выпивку нельзя! Только в себя!             Дамрад качнула головой, испустила вздох и напоследок ещё раз окинула всех испепеляющим взглядом. Те ждали с серьёзными физиономиями — сама невинность! Резко выдохнув, Дамрад решительно сделала первые несколько глотков, и в горле у неё тут же запылал огонь... От обилия специй или от повышенного содержания хлебной воды? Трудно сказать. Дамрад сразу стало ясно, что всю кружку одолеть ей не по силам, намешал Йорген пойло — будь здоров! Изначальная «радость» по сравнению с этим зверским зельем — детский компот, да и только.             — Кххе... Ох... — выдохнула Дамрад.             Её лицо перекосилось, она ловила ртом воздух, её нутро горело так, будто она раскалённых углей наглоталась.             — До дна! До дна! — подзадоривали голоса. — Доставай орден зубами, госпожа, так полагается!             Дамрад продолжала глотать терзающее, выжигающее нутро питьё. Что её заставляло это делать? Что помешало выплеснуть пойло и вернуть себе награду обычным, не мучительным способом? Наверно, какой-то дерзкий внутренний голосишко подбивал её доказать этим здоровенным волчарам, что и она не слабее их! Море не терпит слабаков. И только тот, кто крепок духом и телом, может бороздить его просторы... Это своего рода испытание, посвящение, инициация, понимала Дамрад, и сплоховать тут нельзя. Да, она уже доказала свою крепость в бою, но таковы были здешние правила. Обычаи следовало чтить, и Дамрад глотала убийственный огонь. Дно кружки поднималось, капельки стекали по подбородку и падали ей на грудь, а матросы смотрели, разинув рты.             Наконец сапфировая звезда стукнула о её зубы. Зажав её в клыкастом оскале, Дамрад подняла пустую кружку над головой и хрястнула её со всего размаху о палубу. Все охнули, а потом восторженно взревели, поздравляя Дамрад и выражая восхищение и уважение. А та покачивалась, стоя на бочке, и море лиц и кружек тошнотворно колыхалось перед её помутившимся взором. А потом бочка уплыла из-под ног, и всё завертелось...             — Что тут происходит? — раздался грозный голос капитана.             Он подошёл со своей кружкой к месту проведения обряда и с недоумением нахмурился, увидев бесчувственно обмякшую Дамрад на руках у помощника Йоргена. Глаза девушки закатились под трепещущие веки, а онемевшими, ничего не чувствующими губами она сжимала ленточку своего ордена. Звезда висела, покачиваясь маятником, а Дамрад, пожёвывая ртом, мычала и стонала.             — Кто-нибудь потрудится объяснить, какого грёбаного хераупса здесь творится? — повторил свой вопрос капитан, возвышая голос ещё более сурово и требовательно.             — Дык... Это... Награду госпожи Дамрад обмыли, господин корком, — ответил кто-то из толпы матросов.             Громм подобрал один из черепков от разбитой кружки, в котором ещё оставалось несколько капель хмельной влаги. Понюхав и лизнув, он скривился и плюнул.             — Вы что ей в кружку намешали, засранцы? Это не «радость», а какое-то убойное пойло!             — Мы тут ни при чём, это Йорген питьё мешал, господин корком, — сказал матрос-рассказчик с волосатой грудью.             — Предатель, — зашипел на него помощник.             Капитан подступил к нему, требуя от него точного состава напитка, и тот сознался, что влил не менее половины кружки неразбавленной хлебной воды, а также пряностей не пожалел.             — Куски дерьма хераупса! — выругал матросов капитан. — И она всё это выпила?             — Так точно, господин корком, всю кружку единым духом... Сам же изволишь знать, награду-то зубами по обычаю доставать надо...             — Я с вами потом разберусь, — проскрежетал Громм сквозь зубы.             Сперва он вынул у Дамрад изо рта орден и прицепил на место, потом забрал у Йоргена мычащую и стонущую девушку и понёс её к фальшборту. Там он поставил её на ноги, но так как её колени всё время норовили подкоситься, Громму пришлось перекинуть руку Дамрад через своё плечо и таким образом поддерживать в вертикальном положении. Немного наклонив её через ограждение, он заботливо приговаривал:             — Так, госпожа, давай-ка, прочисти желудок от этого треклятого пойла! Моя ж ты сердешная! Полкружки неразбавленной хлебной воды одним духом принять!.. Это и здоровенного матроса с ног свалит, а для такой тоненькой и молоденькой госпожи — вообще смерть! Ну-ка, выплесни из себя это!             Рвотные движения у Дамрад не получались, она только кашляла и роняла тягучую слюну в тёмную воду.             — Ну, ну, давай, надо избавиться от этого! — подбадривал её капитан.             Дамрад смогла только высунуть язык и произвести им непристойный звук, похожий на испускание задом газов. Её глаза были закрыты, светлые пушистые ресницы серебрились в отсвете праздничных огней.             — Ничего, ничего, сейчас всё получится, — сказал Громм. — Открой-ка ротик, госпожа.             Он очень вежливо и аккуратно просунул два пальца ей в рот и надавил на корень языка. Дамрад тут же передёрнуло от рвотного движения, и из её желудка выплеснулась струя резко пахнущей спиртом жижи. Громм не успел убрать руку, и содержимое желудка испачкало её. Впрочем, он не был брезглив, его это не смутило.             — Вот так, вот и славно, дорогая госпожа, — приговаривал он. — Давай ещё!             Дамрад снова вывернуло в приступе рвоты, и в воду за бортом излилась ещё одна порция «усовершенствованной» Йоргеном «радости». А Громм ругал матросов, неодобрительно качая головой:             — Вот же куски гнилого мяса хераупса! Совсем без мозгов они, что ли? Полкружки чистой хлебной воды в девчонку влить! Давай, давай, избавляйся от этой дряни, госпожа!             Прочистка желудка немного застопорилась, и капитан снова помог Дамрад пальцами. Она выплеснула из себя остатки не успевшего всосаться пойла. Громм с досадой и сожалением прищёлкнул языком:             — Моя ж ты сердешная... Много ли такой маленькой госпоже надо? Ещё и на голодный желудок пила, еды-то в рвоте нет совсем!             Дамрад действительно не успела сегодня как следует поесть, завтрак был скудный и уже давно переварился, а пообедать ей не довелось. Больше из неё ничего не изливалось. Что-то, конечно, успело всосаться, но уже далеко не такая убийственная доза, какая плескалась в её желудке изначально. Капитан потребовал кувшин обычной питьевой воды, и матрос расторопно принёс сосуд. Громм ополоснул испачканную руку, потом велел налить воды в кружку и поднёс ко рту Дамрад. Та кое-как смогла сделать несколько глотков.             Капитан отнёс девушку в её каюту (у неё была отдельная). Там он уложил её на подвесную койку, снял с неё кафтан и сапоги, ослабил для удобства узел шейного платка.             — Ну, вот и всё, отдыхай теперь, госпожа.             «Отдых» был мучительным. Дамрад время от времени щупала свою грудь, не находила ордена, холодела и принималась озираться. В сумраке мерцал светильник из хмари, кафтан висел на крючке, и на нём блестела драгоценная звезда. Успокоившись, Дамрад роняла голову на подушку и снова проваливалась в тошнотворное кружение. Морской болезнью она не страдала, да и корабль стоял на якоре в порту, но её качало и мотало хуже, чем в штормовую погоду в открытом море. Она никогда много не пила, потому что ей не нравилось это тошнотворное головокружение; желудок ещё горел от специй, и она время от времени делала глоток-другой молока, кружку с которым заботливый капитан оставил для неё. Где-то в городе, вероятно, велел раздобыть, потому что среди припасов на корабле ничего молочного и скоропортящегося, естественно, не держали.             Более-менее пришла в себя Дамрад только к раннему утру. Чувствовала она себя гадко, выспаться совсем не удалось, аппетита не было. Она допила остатки молока на дне кружки — это и был весь её завтрак, больше она всё равно в себя впихнуть не смогла бы.             Утро снова выдалось отличное и погожее, и Дамрад вдохнула свежий морской ветер. Матросы, участвовавшие во вчерашнем обряде обмывания, щеголяли красочными фингалами, а помощник Йорген почёсывал зад, которому досталось от тяжёлого капитанского сапога. Сам капитан поклонился Дамрад и учтиво осведомился о её самочувствии.             — Благодарю, я в полном порядке, — ответила она.             — Это хорошо, — сказал Громм. — Потому что мы приглашены к одиннадцати часам на чашку отвара тэи у господина главнокомандующего. Там будет и госпожа Аэльгерд.             При мысли о том, что придётся есть, а возможно, и пить что-то покрепче отвара тэи, Дамрад внутренне поморщилась, но её лицо, как обычно, ничего не отразило.             Адмирал Роогдрейм занимал пятикомнатные апартаменты в доме, принадлежавшем морскому ведомству. К своим зрелым годам он до сих пор не состоял в браке; как и многие мужчины Нави, связавшие свою жизнь с военной или морской стезей, создание семьи он откладывал. Если какая-нибудь госпожа захочет сделать его своим супругом, к этому времени он должен будет уже завершить службу. После свадьбы он мог перейти на другую, более спокойную должность, не связанную с частыми отлучками из дома, а мог и совсем оставить какую-либо работу, если супруга была достаточно обеспеченной, чтобы содержать его.             Стол был безупречно и изящно накрыт ко второму завтраку и украшен свежими цветами. Скатерть в своей белизне соперничала с чистотой первого снега, а столовые приборы роскошно сверкали, как драгоценности. Адмирал был облачён в морской мундир, но к нему прилагалась рубашка гражданского фасона — с кружевными манжетами и воротничком. Такое облачение разрешалось уставом, если офицер принимал гостей у себя дома по какому-либо торжественному поводу, но только в первой половине дня. Для второй половины дня предназначались рубашки строгого покроя.             После обмена приветствиями хозяин пригласил Дамрад и Громма присесть на диванчик, а не к столу.             — Ещё не все гости собрались, — пояснил он. И добавил, обращаясь к Громму: — Я жду твоего друга Реттлинга, а также госпожу Аэльгерд.             Реттлинг приходился адмиралу племянником и нередко бывал у него дома, а на правах его друга и Громм вместе с ним захаживал. Из всех гостей впервые здесь была только Дамрад, которая по такому случаю навела на свои сапоги ослепительный глянец и переоделась в свежую рубашку. Новенький орден сиял на её груди, лицо самой носительницы награды после вчерашних возлияний выглядело бледноватым, но держалась она безукоризненно, не проявляя никаких признаков дурного самочувствия.             Явился Реттлинг — рослый, светловолосый и синеглазый красавец-капитан. Все поднялись, чтобы поприветствовать его, а он, сияя белоснежной клыкастой улыбкой, отвесил персональный поклон Дамрад.             — Наслышан о тебе, госпожа! Операция удалась блестяще! Я сразу понял, кому принадлежала инициатива... Прости, дружище, — добавил Реттлинг, с извиняющейся улыбкой обращаясь к Громму, — не в обиду тебе было сказано!             — Ладно, старина, — добродушно и миролюбиво ответил тот. — Я и сам знаю, что не решился бы на такую вылазку, для этого мне не хватает дерзости и изобретательности.             Реттлинг взирал на Дамрад с неприкрытым восхищением; вслух он превозносил её боевые заслуги, но в его глазах сиял чисто мужской пыл, и Дамрад, впервые ощутив на себе подобный взор, испытала неизведанные доселе чувства. Что-то новое ёкнуло в ней, и она посмотрела на Реттлинга с точки зрения, о которой до сих пор не задумывалась. Она была ещё очень молода, занималась учёбой и службой, а о создании семьи пока и не помышляла. Кроме того, Дамрад всецело поглотила страсть к Игтрауд, и невинность свою она утратила именно в постели с ней, а не с мужчиной.             Хотя Реттлинг и бросал на Дамрад пылкие взоры, идти в открытую атаку на понравившуюся женщину он не мог, так в Нави было не принято. Брачная инициатива всегда исходила от женщины, хотя окольными путями завоёвывать будущую супругу мужчина мог. Он мог за ней ухаживать, мог показывать дозволенными в приличном обществе способами своё желание и готовность стать её супругом, но решение о брачном союзе принимала женщина, последнее слово оставалось за ней. Если женщина не спешила с предложением руки и сердца, он довольствовался ролью ухажёра или любовника, но если это слишком затягивалось, в игру вступала матушка жениха, которая, конечно, стремилась пристроить своего сыночка по возможности выгодно и удачно. Это был единственный вариант, когда брачная инициатива могла исходить со стороны мужчины — а точнее, со стороны его матери. Мать могла поговорить с избранницей своего сына, и чаще всего такой разговор приводил к желанному результату. Навья просила руки своего возлюбленного у его матушки, а там — как говорится, честным пирком да и за свадебку.             Восхищённые взгляды друга на Дамрад не укрылись от Громма, и он нахмурил свои кустистые брови, но мрачным оставался недолго. Дамрад уже оставила в его душе глубокий след, но он был готов уступить дорогу Реттлингу. По своей природе он был добрый малый; суровый внешний облик и боевая отвага сочетались в нём с мягкосердечием. Он во всём покорялся воле Дамрад: как она решит, так и будет, а он примет её выбор, каковым бы тот ни был.             А Дамрад пока и сама не знала, что чувствует и чего хочет. Когда она сталкивалась с каким-то новым для себя ощущением, ей требовалось время, чтобы понять его. К примеру, она очень долго привыкала к добру, которым её окружила тётушка Эльвингильд в своём доме, долго вникала в понятие «дружба», которое ей преподнесла сестрица Игтрауд. Умом она сейчас осознавала, что её хочет и ею интересуется мужчина, но главный вопрос состоял в том, хотела ли она этого мужчину сама?             Два друга-капитана были очень разными: Громм — мужественный, грубоватый и простоватый, а Реттлинг — более утончённый и обходительный, а к тому же, очень пригожий собою. Его золотоволосая, светлоокая и яркая красота заставила Дамрад откровенно залюбоваться им, и она пронизывала его своим тяжёлым холодным взглядом. И, конечно, немного трогала «щупальцами». Ей нравилось наблюдать, как от этих незримых прикосновений он весь трепещет и сладко обмирает. Когда их глаза встречались, Реттлинг не выдерживал и опускал ресницы, и это смотрелось довольно мило. В отличие от Громма, он был гладко выбрит, да ещё и не стеснялся пользоваться пудрой светлого оттенка, дабы подчеркнуть красоту и свежесть своей кожи. Откровенно говоря, Дамрад считала более привлекательными для поцелуев женские губы, но и сочные, чувственные уста Реттлинга смотрелись очень недурно и не вызывали отвращения при мысли о погружении в них. Дамрад определилась со своими предпочтениями: если ей и нравились мужчины, то изысканные, утончённые, красивые и чем-то похожие на женщин. Выраженная мужественность, наподобие той, коей был в избытке наделён Громм, привлекала её гораздо меньше. Но и Громм был недурён, а если заставить его побриться, мог бы стать ещё лучше.             Дом доложил о прибытии госпожи Аэльгерд. Адмирал, едва заслышав это объявление, вскочил на ноги и воззрился на дверь, через которую уважаемая гостья должна была войти. От Дамрад не укрылось то, как он бегло проверил, прилично ли выглядит, всё ли в порядке с его костюмом. Похоже, тут тоже крылось что-то... этакое. Чувствительное.             Дверь открылась, и на пороге показалась улыбающаяся госпожа Аэльгерд — в безукоризненном мундире, при наградах, просто, но изящно причёсанная. Дом ещё в холле принял у неё шляпу и плащ, но перчатки она не сняла. Строго говоря, красавицей её нельзя было назвать: она обладала довольно большим носом с горбинкой и тяжеловатой нижней челюстью, но чувствовался в её облике тонкий аристократизм и благородство. Мундир она носила с достоинством, а годы службы не сделали её мужеподобной. Телосложение её было ближе к худощавому, а ростом она на полголовы превосходила господина Роогдрейма. Руками в дорогих и тонких, облегающих белых перчатках госпожа Аэльгерд держала корзину с цветами, среди которых пряталось что-то — то ли шкатулочка, то ли коробочка, Дамрад не разглядела. При виде этой корзины адмирал явно заволновался, даже побледнел, и сабельный шрам резче выступил на его грубоватом обветренном лице.             — Здравия желаю, госпожа Аэльгерд, — чеканно щёлкнув каблуками, поприветствовал он гостью.             — Здравствуй, Роогдрейм, здравствуй, друг мой, — ответила она ему приветливо и ласково. — Если позволишь, вот это я пока поставлю сюда, дойдёт очередь и до этого...             С этими словами госпожа Аэльгерд поставила корзину на изящный столик у стены. Реттлинг с Громмом обменялись понимающими многозначительными взглядами, а адмирал, приметив их переглядывания, занервничал ещё больше. Его бледность начала сменяться пунцовым румянцем, который покрыл его лицо неровными пятнами.             — Кхм, — откашлялся он, и его голос звучал глуховато от волнения. — Да, госпожа, как тебе будет угодно... Я, собственно... Я хотел лишь сказать, что чрезвычайно рад видеть тебя...             Госпожа Аэльгерд, поставив корзину, повернулась к нему и снова очень ласково на него посмотрела.             — Я не сомневаюсь в этом, друг мой, — сказала она. И, заметив, что взволнованный адмирал держится за сердце, бросилась к нему: — Роогдрейм, дорогой мой! Ну-ну, что ты! Не нужно так волноваться... Присядь, присядь, мой старый дружище. Вот так, голубчик. Всё хорошо.             Она усадила адмирала, сжимая его руку в своих. Тот опустился было на стул, но, видя, что гостья всё ещё на ногах, снова начал подниматься. Он не мог себе позволить сидеть в присутствии стоящей женщины.             — Да сядь же, — засмеялась она и снова принялась его усаживать.             Чтобы он больше не вскакивал, госпожа Аэльгерд села рядом с ним. Сегодня она выглядела по-особенному торжественно, а белые перчатки придавали ей изысканно-праздничный вид.             — Ну, что ты так разволновался, старина? — спросила она с улыбкой.             — Ох, госпожа, — выдохнул тот. — В моём возрасте это, пожалуй, уже вредно...             Госпожа Аэльгерд мягко рассмеялась, легонько хлопнула его по плечу.             — Полно тебе! Пусть ты и старый морской волк, но это не значит, что ты уже старик! Однако стол накрыт, а завтрак не подают! Так не годится.             — Да, да, конечно, что же это я! — спохватился хозяин.             Трапеза была более торжественной и изобильной, чем обычный второй завтрак, и Дамрад, которую всё ещё мутило, пришлось делать над собой усилия, чтобы жевать и глотать. На десерт были поданы изысканные сладости, но их она только для виду попробовала. За скромным названием «чашка отвара тэи» оказалась довольно плотное праздничное угощение; два капитана уплетали всё со здоровым аппетитом, а сам хозяин едва притрагивался к пище. За столом говорили о сражении, о находчивости Дамрад и о героизме команды «Гордости»; Громм не мог не воздать должное своему другу Реттлингу, который вовремя пришёл на помощь.             — Однако как расценивать результат сражения? Технически победа наша, но немалую роль в этом сыграли и... гм, силы природы, — сказала госпожа Аэльгерд.             — Победила... любовь, — грубовато пошутил Громм.             Все сдержанно посмеялись, потом разговор вернулся к сражению и его последствиям. Все согласились с тем, что около Силлегских островов нужен патруль, чтобы не допускать туда вражеские корабли, и чтобы бооренвейгцы больше не могли опрокидывать стелы и сносить флаги Кебильхайма. Но решение насчёт этого оставалось за Властительницей Брендгильд.             Повисла пауза, и госпожа Аэльгерд решила воспользоваться ею. Она встала на ноги и торжественно произнесла:             — Дорогой мой Роогдрейм, позволь мне наконец сделать то, для чего я сегодня пришла. Это оказалось для тебя сюрпризом, да и я, признаться, не ожидала, что это вызовет у тебя такое волнение.             Адмирал снова побледнел и тоже вскочил. Оба капитана и Дамрад последовали примеру старших по званию. Госпожа Аэльгерд сжала руки Роогдрейма в своих и ласково продолжила:             — Прошу тебя, мой дорогой, выслушай меня спокойно... Не нужно так сильно нервничать, всё хорошо! — С этими словами она подошла к корзине, взяла её и вернулась к адмиралу. — Так вот... Мы с тобой знаем друг друга уже целую бездну лет, нас очень многое связывает... Мы очень многое пережили вместе, когда служили бок о бок и шли по одной стезе. Для меня ты всегда был не только сослуживцем, но и добрым, верным другом. Твоё верное сердце, крепкая рука и близкая, родная мне душа всегда были мне дороги. И я хочу, чтобы наши с тобой пути сплелись ещё теснее — уже в рамках одной семьи. Прошу тебя, открой и посмотри, что там.             Адмирал трясущимися руками принялся открывать шкатулку, и крышка долго не поддавалась. Наконец ему удалось открыть её. На белой шёлковой подложке сверкал перстень с бриллиантом и золотой браслет. Несколько мгновений адмирал пожирал подарки взглядом, потом у него затряслись губы, и он зажал себе рот. А госпожа Аэльгерд закончила самым нежным тоном:             — Мой дорогой Роогдрейм, прими это в знак моей любви. Я прошу тебя стать моим супругом. Но это, конечно, не будет означать, что другом моим ты быть перестанешь! Что ты ответишь мне, старина?             Это было редкое и незабываемое зрелище: суровое лицо старого морского волка исказилось, подбородок запрыгал, а из глаз покатились слёзы.             — Госпожа... Госпожа Аэльгерд, — выдохнул он. И, чтобы не всхлипнуть, опять зажал себе рот.             — Ну, ну, дружище!             Госпожа Аэльгерд принялась нежно вытирать ему слёзы и успокаивать. Выпив стакан воды, адмирал наконец овладел собой и проговорил:             — Госпожа Аэльгерд! Твоё предложение потрясло меня до глубины души... Я не раз доказывал мою преданность тебе... И останусь преданным до конца своих дней! Я благодарю тебя за оказанную мне величайшую честь... И отвечаю согласием.             С этими словами он опустился на колени и расцеловал обтянутые белыми перчатками руки госпожи Аэльгерд. Та в смущении принялась поднимать его на ноги.             — Ну, старина, не надо этого, встань... Встань, дорогой мой, и поцелуй меня!             Заставив-таки адмирала встать, она сама запечатлела на его суровых губах поцелуй в знак обручения. Роогдрейму предстояло стать её третьим мужем: семьёй и детьми она обзавелась только после перехода с морской на государственную службу. Сейчас у неё подрастал четырёхлетний сынок и восьмилетние девочки-близнецы. Неизвестно, намеревалась ли она рожать ещё и от Роогдрейма, но Дамрад слышала историю о том, что адмирал был влюблён в неё много лет и очень страдал оттого, что она считала его лишь другом.             — Я скажу тебе, почему я сделала это только сейчас, — промолвила госпожа Аэльгерд, нежно сжимая руки адмирала в своих. — Ты очень любишь море, дружище мой... И я не могла разлучить тебя с ним так скоро, я дала тебе возможность сделать карьеру во флоте. Ты всегда был для меня больше, чем друг... Старина Роогдрейм, бесценный мой, родной мой, я люблю тебя и всегда любила.             Адмирал снова чуть не бухнулся на колени, но госпожа Аэльгерд с Громмом его удержали и усадили на стул, налили ещё воды.             — Моя госпожа... Я сегодня же подам рапорт об отставке, — глухо пробормотал Роогдрейм. — Отныне вся моя жизнь будет посвящена лишь тебе.             — Если хочешь, мы найдём тебе должность в морском ведомстве, дорогой, — ласково ответила госпожа Аэльгерд. — Вовсе не обязательно совсем уходить со службы. Дома ты соскучишься, я тебя знаю! Ты всегда был и остаёшься деятельным, служба тебе необходима... А за детишками есть кому присмотреть, об этом не беспокойся.             Она надела на палец адмирала перстень, а на запястье застегнула браслет. Присутствовавшим при этой трогательной сцене Реттлингу, Громму и Дамрад оставалось только поздравить обручённых. Больше всех радовался и поздравлял дядюшку Реттлинг, шутил, что адмирал, дескать, долгонько засиделся в женихах. Сам великовозрастный жених, уже справившийся с волнением, улыбался и смотрел на свою избранницу с преданностью и обожанием в глазах. То, что у его возлюбленной уже есть два мужа, его нимало не смущало. Оба этих молодца годились ему в сыновья, и он рассчитывал войти в дом супруги старшим мужем. У него были все основания так полагать, в том числе и заверение из уст самой госпожи Аэльгерд.             Первое потрясение отступило, и адмирал уже успокоился и сиял от счастья, когда дом объявил о приезде самой Властительницы Брендгильд. Это известие грянуло, как гром среди ясного неба.             — Дорогой, я не знала, что ты ждёшь в гости ещё и нашу повелительницу, — промолвила удивлённая госпожа Аэльгерд.             — Уверяю тебя, моя госпожа, я и сам потрясён, — вполголоса ответил адмирал. — Я не приглашал Властительницу, да и она заранее о своём визите не предупреждала.             Все, посерьёзневшие и подобравшиеся, встали с мест. Двери распахнулись, и вошла Брендгильд. На всех присутствовавших были мундиры, поэтому они встретили главу Кебильхайма военным приветствием.             — Прошу прощения, господин Роогдрейм, что нагрянула без предупреждения, — молвила Брендгильд учтивым и любезным тоном. — Мне стало известно, что моя дочь здесь, поэтому я и зашла, чтобы поздравить её с получением первой награды.             Дамрад осталась непроницаема, сохраняя лицо-маску, лишь чеканно прищёлкнула каблуками и поклонилась — безупречно стройная и подтянутая, облачённая в красивый мундир с сапфировой звездой и холодная, как гранитная плита на морозе.             — Благодарю, матушка. Без твоего приказа о моей отправке к Силлегским островам я не приобрела бы столь бесценного жизненного и боевого опыта.             Дело не выгорело, Дамрад не только не погибла в бою, но ещё и вернулась с наградой, прославилась и завоевала уважение всей команды «Гордости». Брендгильд не умела держать лицо-маску, все её чувства явственно читались, и этот визит с поздравлением выглядел весьма фальшиво. Она изо всех сил старалась казаться дружелюбной и приветливой, но у неё скверно получалось.             — Кажется, здесь кто-то обручился? — заметила она, увидев на столе корзину с цветами и шкатулкой. — Уж не моя ли дочь с кем-то из этих доблестных офицеров? — И Брендгильд бросила взгляд в сторону двух капитанов.             — Никак нет, сиятельная госпожа, — с поклоном ответила Аэльгерд. — Это я имела счастье сделать предложение руки и сердца господину главнокомандующему и получить его согласие.             — Вот как! — вскинула бровь Брендгильд. — Что ж, поздравляю вас обоих с этим счастливым событием! Засим позвольте откланяться: государственные дела ждут!             И, прежде чем адмирал успел заикнуться насчёт рапорта об отставке, Властительница повернулась и покинула дом.             — Ничего, потом подашь рапорт, ещё успеешь, мой дружок, — ласково погладила Аэльгерд адмирала по руке. — Увы, Её Высокопревосходительство занята и спешит.             Наблюдая за ними, Дамрад запоминала, как госпожа Аэльгерд держалась со своим избранником, чтобы впоследствии копировать такое подчёркнуто ласковое обращение со своими мужьями. Только в её исполнении это обращение приобретёт немного жутковатый оттенок, причём с изрядной долей снисходительности и собственного превосходства.