Часть 6
31 декабря 2021 г., 11:33
Госпожа Аэльгерд предупредила Дамрад, что готовился очередной приказ о каком-то новом назначении для неё:
— Прошу тебя не покидать город, приказ будет со дня на день. А пока у тебя есть несколько свободных дней, чтобы привести свои дела в порядок. На службу в ведомство можешь не ходить.
— Приказ снова исходит от Её Высокопревосходительства? — спросила Дамрад.
Госпожа Аэльгерд кивнула.
— Властительница считает, что береговая чиновничья служба — не для тебя, и ты можешь быть гораздо полезнее во флоте.
Дамрад понимала: родительница хотела сослать её подальше от себя и от столичной жизни — с глаз долой, в море, раз уж не получилось убить руками противника. Она находила опасной близость дочери к делам государства, боялась большой осведомлённости Дамрад о них, и считала, что если сделать из неё моряка и солдата, так будет лучше. Вот только чем дальше от себя Брендгильд пыталась забросить дочь, та возвращалась, как бумеранг, и каждое её последующее возвращение было примечательнее предыдущего.
Дамрад вернулась в свою квартиру в ведомственном доме. Там её дожидалось письмо от тётушки Эльвингильд.
«Дорогая Дамрад!
Мы все следим за событиями, которые вершатся вокруг злополучных Силлегских островов, ждём твоего возвращения и волнуемся. Игтрауд приболела, расстроенная твоей отправкой на войну, и я забрала её с собой, чтобы она смогла поправить здоровье и окрепнуть в спокойной домашней обстановке. Прошу, пошли нам весточку о себе, очень ждём. Твоя любящая тётя Эльвингильд».
Дамрад стиснула зубы и скомкала письмо. Она взволнованно дышала, и воздух со свистом вырывался из её трепетавших ноздрей, лицевые мышцы дёргались, челюсти стискивались. Приподняв верхнюю губу, она издала негромкий гневный рык, а уже в следующий миг достала из ящика стола чистый лист, подвинула к себе чернильницу и окунула в неё перо.
«Милая Игтрауд! — полетели стремительные строчки. — Прошу тебя, дай знать, что с тобой и как ты себя чувствуешь. Тётя Эльвингильд ничего толком не сказала об этом, лишь сообщила, что ты больна. Ты зря боялась, моя бедная малютка, ничего со мной не случилось, я жива и здорова, вышла из боя невредимой, даже награду получила. Пишу тебе эти строки из дома, в ожидании нового приказа: меня снова куда-то отправляют служить, и боюсь, нам с тобой снова предстоит разлука. Насколько долгая — понятия не имею. Безумно скучаю по тебе. Целую тебя, моя дорогая малышка. Пиши на адрес госпожи Аэльгерд (он на обороте этого листка), потому как своего нового места пребывания я пока не знаю. Она переправит твоё письмо, когда всё станет ясно с местом моей службы.
P.S. Непременно напиши, как только сможешь, я жду! Думаю о тебе каждый день. Твоя Дамрад».
Перечитав письмо, Дамрад взяла новый листок и переписала его заново — в более сдержанном тоне. Все эти «скучаю», «целую» и прочие нежности она безжалостно выбросила: опасалась, как бы письмо не попало в чужие руки, и как бы эти глубоко личные и сокровенные вещи не прочли глаза, для которых те совсем не предназначались. Прижав листок бумаги к губам, она надолго так застыла. Дамрад уповала на то, что Игтрауд найдёт это место, учует его, ведь она знала вкус и запах губ, которые её столько раз целовали.
На обороте листка она не забыла написать адрес госпожи Аэльгерд, после чего запечатала письмо. Потом написала второе — тётушке Эльвингильд, в котором не советовала той пытаться повлиять на её судьбу, дабы не навлекать на себя немилости Властительницы Брендгильд. Отправив оба письма, Дамрад зарычала и заскрежетала зубами. О, если бы у неё были крылья! Она помчалась бы в поместье тётушки, чтобы увидеть Игтрауд... Приникнуть к ней, пробравшись ночью в её спальню... Нет, лучше не думать об этом: мечты только распаляли страсть, а удовлетворить её у Дамрад сейчас не было возможности.
Она не могла сейчас поехать к Игтрауд, ей приходилось ждать приказа. Насколько тяжело та больна? Что с ней? Неизвестность была мучительна.
Приказ не заставил себя слишком долго ожидать. Уже на следующее утро она получила бумагу, в которой говорилось, что ей надлежало к девяти часам прибыть на «Красавицу морей» и поступить в распоряжение капитана Реттлинга. И всё, больше никаких пояснений. Дамрад в недоумении повертела бумагу, но не нашла никаких приписок. К счастью, в конверте нашлась ещё пояснительная записка от госпожи Аэльгерд, которая проливала свет на место будущей службы Дамрад: Брендгильд распорядилась организовать охрану Силлегских островов от посягательств Бооренвейга. Властительница приказала отправить туда десять кораблей, которым предстояло патрулировать воды вокруг островов и предотвращать попытки бооренвейгцев на них попасть. Также повелительница Кебильхайма приказала построить на самом обширном из островов небольшую крепость и помещения для проживания воинов. Брендгильд решила закрепить победу в битве, которую с лёгкой руки борзописцев в новостных листках нарекли «Торжеством любви», поставить точку в противостоянии с Бооренвейгом, и Дамрад даже знала, кто ей посоветовал так поступить — вероятнее всего, мудрая госпожа Аэльгерд.
Дамрад взглянула на часы: восемь двадцать. Проклятье! У неё не оставалось времени даже толком позавтракать, даже чашку отвара тэи спокойно и неспешно выпить было некогда.
— А чего не ровно в девять прислали приказ? — пробурчала она. — Опаздывать так уж опаздывать...
За десять минут она успела только наскоро проглотить еле обжаренный, сочащийся кровью кусок мяса, а в половине девятого уже ловила на улице повозку, чтобы доехать до порта. Наконец свободный экипаж подобрал её, и Дамрад, вскочив в него, плюхнулась на сиденье. Из своего морского сундучка она достала завёрнутую в бумагу булочку с маслом и мёдом, разрезанную в виде сэндвича, и по дороге в порт доедала свой завтрак. Проезжая мимо молочной лавки, она попросила повозку остановиться буквально на минутку, выскочила и купила бутылку молока. За сосуд пришлось заплатить дополнительно, потому что Дамрад не собиралась его возвращать. Последние глотки молока она допивала, уже подъезжая к порту.
«Красавица» и «Гордость» стояли рядом, уже почти готовые к отплытию, на остальных кораблях также шли последние приготовления. Свистнув одному из матросов, Дамрад кинула ему свой сундучок, тот ловко поймал, и Дамрад уже налегке взбежала на борт «Красавицы». Построен корабль был точно так же, как и «Гордость», тут ничего нового для Дамрад не было. Новой была только команда, которая её не знала, а если кто-то и слышал что-нибудь о ней, то вряд ли много.
А навстречу ей шёл красавчик капитан Реттлинг, сияя своей белоснежной клыкастой улыбкой.
— Рад тебя видеть, госпожа Дамрад! — радушно приветствовал он её. — Считаю своим счастьем служить вместе с тобой!
— Здравия желаю, господин корком, — сдержанно, по уставу поздоровалась Дамрад. — Для начала хотела бы уточнить свои обязанности.
Дамрад снова предстояло совмещать должности штурмана и помощника капитана. Это было сложно: огромный объём работы, множество обязанностей, большая ответственность. Впрочем, подобную работу Дамрад уже исполняла на «Гордости» и неплохо представляла, чем, как и сколько ей предстояло заниматься на этом корабле. Зачем её перевели? С капитаном Громмом и его командой она уже сработалась, и было бы проще и удобнее продолжить службу именно на том корабле, а на новом месте всё предстояло налаживать с нуля: и завоёвывать авторитет среди экипажа, и отношения с капитаном выстраивать. Нет, Дамрад не полагала, что это будет слишком сложно, ведь она уже успешно справилась с подобной задачей, просто — зачем этот перевод? Кто-то хотел создать ей дополнительные трудности? Впрочем, из всего можно было извлечь и пользу, и новый опыт, а уж это Дамрад хорошо умела.
Реттлинг не сводил с неё жадных, пристальных глаз. Он так и ел её взглядом, и внутренне Дамрад сначала поморщилась: не станет ли капитанская страсть обременительной для дела? Не превратится ли в помеху и источник постоянного раздражения и досады? Дамрад всё же предпочитала разделять работу и личные отношения, но потом, подумав, решила: поживём — увидим.
Оказалось, что команда «Красавицы» кое-что слышала о ней. «Красавица» участвовала в одновременном уничтожении сразу семи вражеских кораблей, и стараниями капитана Реттлинга все узнали, что идейной вдохновительницей этой операции была Дамрад.
— Я был немало удивлён, когда увидел, что «Гордость» начала некие манёвры, — словоохотливо делился он. — «Куда это старина Громм рванул?» — подумал я. С ума он, что ли, сошёл? Решил сбежать? Переметнуться на сторону противника? Нет, это на него совсем не похоже! Мой старый друг прям как палка и слишком предсказуем. Что-то здесь не то... С позволения главнокомандующего Роогдрейма я последовал за «Гордостью», чтобы выяснить, что происходит, и в случае необходимости принять соответствующие меры — по обстоятельствам. А когда я понял, что «Гордость» собирается предпринять, я удивился ещё больше. Это было ещё менее похоже на моего приятеля! Громм... Как бы это сказать? Он хороший моряк, своё дело знает, но вот такие действия... для него нехарактерны и необычны. Он толковый исполнитель, и если над ним стоит талантливое командование — он просто золото. Надёжный, как скала, отважный и выносливый, как сотня рабочих жеребцов. Но самостоятельность его несколько ограничена. Если им толково руководить — он просто сокровище, но... — Реттлинг с улыбкой дотронулся пальцем до своего виска. — Его мышлению немного не хватает масштабности и дерзости. Он отличный воин, надёжный и толковый исполнитель — словом, превосходная «рабочая лошадка», но он не стратег. Хорошо управлять своим кораблём и чётко исполнять задачи, поставленные вышестоящим командованием — это потолок его возможностей. И когда я увидел рядом с ним на палубе «Гордости» тебя, госпожа... Я сразу понял, кто всё это придумал.
— Громм отличный моряк, — кивнула Дамрад. — И команда у него великолепная, только такой и под силу было осуществить подобную задачу. Глянув на сражение со стороны — так сказать, свежим взглядом — я увидела, что оба противника увязли в вялом, выматывающем противостоянии. Ни та, ни другая сторона не предпринимала решительных действий. Требовалось что-то новое, неожиданное и напористое. Натиск, дерзкая атака.
— И тебе это удалось наилучшим образом, госпожа! — с жаром подхватил Реттлинг. — Я совершенно согласен с главнокомандующим Роогдреймом: тебя ждёт блестящее будущее!
В меру льстив, в меру угодлив, в морском деле достаточно хорош — так оценила Дамрад Реттлинга про себя. Правда, ко всему прочему он был ещё и несколько болтлив, в отличие от Громма, который бил словом редко, но метко... Словесный шум и трескотня порой мешали Дамрад сосредоточиться, но нужные качества в соратнике можно и воспитать, если подойти к делу с умом и талантом. Реттлинг уже был готов сдаться ей, зверь сам бежал на ловца. Ну а дальше — дело техники.
— Госпожа Дамрад! — окликнули её.
Это по мостику из хмари с «Гордости» на «Красавицу» перескочил Громм. Поклонившись ей и кивнув другу, он сказал:
— Госпожа, я думал, что мы продолжим сотрудничество, но ты, кажется, перешла на «Красавицу»? Я в недоумении.
— Я сама была удивлена, получив нынче утром приказ, господин корком, — ответила Дамрад, разводя руками. — Я бы с удовольствием продолжила службу на «Гордости», поскольку на деле убедилась в её превосходных качествах, а также в выдающемся мастерстве её экипажа и командира, но таково было решение вышестоящего начальства. Увы, я ничего не могу поделать. Таков приказ.
— М-да? — двинул кустистыми бровями Громм. — Что ж, жаль... В любом случае — желаю удачной службы на «Красавице»!
— Благодарю, господин Громм. Однако нам предстоит выполнять одну общую задачу, поэтому, несомненно, мы так или иначе будем встречаться, — сказала Дамрад с поклоном.
— Непременно, — также поклонился тот. — Буду всегда рад.
Он вернулся на своё судно, а Дамрад сочла за благо незамедлительно приступить к исполнению своих обязанностей: в кратчайшие сроки познакомиться с кораблём и командой, вникнуть в дела, выявить недостатки и найти пути их устранения. Впрочем, на «Красавице» царил относительный порядок, хотя кое-что могло быть и лучше. Уже в процессе плавания Дамрад узнала команду в деле; они были славные ребята и работу делали хорошо, дисциплина держалась на высоком уровне, но немного не хватало той особой атмосферы, которая была присуща «Гордости». Было ли дело в капитане или в самих моряках — трудно сказать. Хотя, несомненно, стиль руководства у Громма и Реттлинга несколько различался. Громм держал корабль железной рукой, направлял команду воодушевляющим метким словом, умел подбодрить и поднять дух, он был с экипажем и кораблём единым целым. Он был душой и корабля, и команды. И его, несомненно, любили и даже боготворили. Реттлинг тоже был по-своему хорош: аккуратен до педантичности, стремился к порядку, славился умом и большой образованностью. Но если Громму не хватало изысканности и утончённости, то Реттлингу недоставало чего-то иного, чему Дамрад не могла толком подобрать названия. Он был толковый управленец, держал дела в порядке, но не хватало ему громмовской... душевности, что ли. Какого-то внутреннего огня, звериной мощи и несокрушимой силы. Громм мог сказануть что-нибудь этакое, от чего команда с весельем, хохотом, рёвом и удесятерённой энергией бросалась работать, при этом сворачивая горы и творя чудеса; Реттлинг же никогда не использовал красочных и сильных выражений, на корабле была запрещена ругань, и все трудились чётко, как винтики и шестерёнки в начищенном до блеска механизме. Реттлинг был красив, изящен, усерден и старателен, застёгнут на все пуговицы и выбрит до безупречной гладкости, но ему не хватало громмовской могучей харизмы, его способности пронимать до глубины души одним взглядом, одним словом. Ну, и если на «Гордости» служили «лучшие сукины дети, коих только рождала Кебильхаймская земля», то на «Красавице» — просто хорошие парни.
Безусловно, «Красавица» была хорошим кораблём, на котором приятно служить, но... скучновато. На «Гордости» же царила непередаваемая, неповторимая атмосфера, которую создавал и подпитывал сам Громм. Каков капитан, таков и корабль. Только Громм мог сказать: «Гоните так, будто за вами гонится стадо озабоченных хераупсов!» — а потом команда вопила: «Твою мать, хераупсы!!!» — и вот уже корабль на самом деле улепётывал на пределе своих сил и возможностей хмари от самых настоящих, распалённых необузданной похотью чудовищ. Только с кораблём Громма могло такое произойти. И только команда «Гордости», когда угроза миновала, могла смеяться и шутить: «Ну, напророчил, господин корком!»
На сей раз спешной необходимости не было, никому не требовалось срочное подкрепление, и корабли шли неторопливо и размеренно — к тому же, ещё и набитые до отказа разнообразными грузами. Наполнили суда до максимально допустимой осадки, на грани перегруза; даже были опасения, не затонут ли они. Свободные минутки у Дамрад выдавались крайне редко, но пару раз, стоя на палубе и глядя вдаль, она направляла подзорную трубу на «Гордость». В эти мгновения по какому-то совпадению капитан Громм тоже смотрел в подзорную трубу на них, и его клочковатые чёрные бакенбарды колыхались на ветру. А если быть точнее, то смотрел он на Дамрад. Реттлинг, приметив эти переглядывания, с улыбкой вздохнул:
— Кажется, старина Громм влюбился... Бедняга!
Сложив трубу, Дамрад спокойно и небрежно проронила:
— Ты так думаешь, господин корком? И в кого же, по-твоему?
Реттлинг с тонкой, лукавой усмешкой отвёл глаза:
— Я не смею строить предположений, госпожа. Честь женщины священна, я не могу оскорбить её какими-либо намёками.
Дамрад прищурилась:
— Ты полагаешь, господин корком, что объект его чувств находится где-то здесь?
— Что ты, я ничего не утверждаю, госпожа, — поклонился Реттлинг, скромно опуская ресницы; с виду — святая невинность, но его лукавые поползновения были ясны как день.
— А если ты ничего не утверждаешь, так для чего тебе вообще понадобилось говорить мне всё это, любезный господин Реттлинг? — уже с металлическими нотками в голосе проговорила Дамрад.
— Я всего лишь хотел поддержать светскую беседу, не более, — меняя игривый тон на серьёзный, сказал капитан. — Прошу прощения, госпожа Дамрад, если что-то в моих словах показалось тебе неуместным.
— Светским общением я не пренебрегаю, но всё же отдаю предпочтение общению по делу, — сухо сказала Дамрад. — Впредь прошу тебя быть более сдержанным в выборе тем для разговора, господин корком.
— Слушаюсь, госпожа, — ответил Реттлинг, выпрямляясь перед ней, точно перед адмиралом.
Дамрад легонько потрогала его незримыми «щупальцами», сжала слегка, и он выпрямился по стойке «смирно», не сводя с неё взгляда, полного страха, обожания и преклонения.
С первого же дня плавания между ними установились неоднозначные отношения: формально Дамрад являлась его подчинённой, а он — её начальником, и внешне субординация соблюдалась. В том, что касалось рабочего взаимодействия, они сразу нашли общий язык, никаких трений и разногласий у них не возникало, но Реттлинг всё-таки временами докучал Дамрад своей подспудной страстью. В каждом его слове и движении проступали повадки влюблённого мужчины, втрескался Реттлинг по уши и каждое мгновение желал её. Нет, он не нарушал приличий, немедленно откликался на все пожелания Дамрад, понимал её с полуслова и проявлял рабскую покорность. И, следовало признать, он делал это изящно и не слишком очевидно для окружающих. Впрочем, Дамрад и сама никогда не позволила бы ему уронить свой авторитет в глазах команды: капитан должен оставаться капитаном, даже если у него есть негласная начальница.
— Я раздражаю тебя своей болтовнёй, госпожа? — спросил Реттлинг однажды, когда им довелось быть одним, без свидетелей. — Только прикажи — я буду нем как рыба.
— Но если ты онемеешь, господин корком, как же ты тогда станешь командовать кораблём? — усмехнулась Дамрад.
Это прозвучало почти кокетливо, с изрядной долей чувственности, хотя внешне Дамрад не проявляла никаких вольностей.
— Уж как-нибудь выкручусь, госпожа, — ответил тот негромко, со страстным придыханием. — Буду изъясняться с командой жестами.
— Пожалуй, это будет слишком затруднительно, — приподняла Дамрад уголки губ (это была улыбка-улыбка, а не улыбка-оскал). — Нет, господин корком, лучше уж болтай, я как-нибудь смирюсь с этим твоим милым недостатком.
В последнюю ночь плавания, когда Дамрад завершила свои дневные труды и отдала помощникам необходимые указания, в дверь её каюты постучали.
— Госпожа, это Реттлинг. Прости за поздний визит... Но мне нужно сказать тебе нечто очень важное.
По страстной дрожи его глуховатого голоса Дамрад догадывалась, какого рода объяснение предстояло. Она спокойным и чуть усталым тоном сказала:
— Я уже собиралась спать, господин корком. Хорошо, входи, но прошу тебя, будь кратким. Завтра ответственный день: мы прибываем на место, будет много работы.
Капитан вошёл и аккуратно прикрыл за собой дверь. Он был бледен от волнения, его глаза сверкали, шляпу он держал в руке. Дамрад уже сняла кафтан и повесила на вешалку; капитан застал её за расчёсыванием волос. Он застыл, любуясь этим зрелищем.
— Что такое, господин корком? — спросила Дамрад, взглянув на него. — Отчего ты так смотришь на меня? Я делаю что-то странное или непонятное?
— М-м... Нет, — пробормотал тот.
— В таком случае я слушаю тебя. Что ты хотел сказать?
И она продолжила спокойно и деловито пропускать пряди между зубьев гребешка, а капитан молча смотрел на неё. Нет, он просто пожирал её взором, сминая в руке шляпу.
— Говори же, я слушаю, — повторила Дамрад.
Реттлинг упал на колени перед ней и отшвырнул мешающую ему шляпу. Сверкая глазами, он взволнованно и страстно проговорил:
— Госпожа... Моя прекрасная госпожа Дамрад! Я — твой раб! Я понял это в ту минуту, когда впервые увидел тебя... Тогда, на палубе, рядом с Громмом... Ты стояла, такая прекрасная и бесстрашная! Вокруг кипела битва, а ты и глазом не моргнула! И в ту же минуту я потерял покой... Я понял: ты — моя госпожа! Госпожа моего сердца и души! Никто и никогда не сравнится с тобой! Ты — единственная... Я принадлежу тебе... Делай со мной, что хочешь, прикажи что угодно! Прикажешь умереть — умру... Прикажешь убить — убью... Для меня нет отныне государства и родины: моя родина и моё государство — ты! Для меня нет Властительницы: моя госпожа и владычица — ты, ты, ты одна! Я пойду на что угодно... стану кем угодно, кем ты пожелаешь: убийцей, изменником родины, преступником... Если ты прикажешь, я исполню всё, не рассуждая.
Дамрад во время его пылкой речи невозмутимо и тщательно расчёсывала волосы, а потом принялась заплетать косу. Закончив, она встала и повернулась к коленопреклонённому Реттлингу. Сверля его тяжёлым ледяным взглядом, она негромко, но хлёстко приказала:
— Встать, корком Реттлинг!..
Капитан вскочил и вытянулся. Дамрад, держа его в жёсткой хватке «щупалец», отчеканила:
— Корком Реттлинг, вы обвиняетесь в неблагонадёжности и готовности к государственной измене. Прошу вас сдать оружие. Как вторая после вас по старшинству я принимаю командование кораблём на себя, а вы освобождаетесь от занимаемой должности. Завтра вы будете преданы суду и обезглавлены.
Реттлинг, бледный как смерть, с бескровными губами, дрожащими руками снял с себя саблю и кинжал, отдал то и другое Дамрад, а в следующий миг потерял сознание и тяжело рухнул на пол. Тому виной была не его чрезмерная чувствительность, а перебор с воздействием «щупалец»: Дамрад немного переусердствовала.
Она обрызгала его лицо водой и захлопала по щекам, приводя в чувство. Его веки затрепетали, с губ сорвался стон:
— Я... готов... умереть... госпожа...
Дамрад помогла ему сесть и некоторое время так поддерживала, стоя подле него на колене. Ослабив узел на его шее и обтирая ему лицо мокрым носовым платком, она приговаривала мягко и ласково, копируя манеру и интонации госпожи Аэльгерд:
— Да Махруд тебя упаси, золотце! Умирать он собрался... Полно, полно тебе, мой дружок, успокойся. Всё хорошо, мой милый, не бойся. Никто тебя не казнит. Сказанные тобою слова не выйдут за пределы этой каюты.
Реттлинг был ещё слаб, его голова упала Дамрад на плечо, а мутный непонимающий взгляд из-под дрожащих век подёргивался обморочной дымкой.
— Но... Ты сказала, госпожа, что я... государственный изменник, — пробормотал он еле слышно.
— Да, ты выразил отрицание текущей государственной власти и непокорность ей, — сказала Дамрад. — Но ты выразил верность и покорность мне, твоей госпоже. У меня лишь один вопрос: если ты так легко готов предать нынешнюю власть, не предашь ли ты точно так же и меня?
Реттлинг замотал головой, загнанно дыша и нервно сглатывая.
— Нет... Нет, нет, никогда, моя госпожа! Если я сделаю что-то, неугодное тебе, я сам перережу себе глотку... Моя рука не дрогнет, поверь...
— Ну, ну, тише, тише, голубчик, не надо, — снова с успокоительным воркованием принялась Дамрад обтирать ему лицо. — Не говори так, дорогой. Я не хочу твоей смерти, ты слишком сладкое золотце, чтобы тебя терять!
С этими словами Дамрад накрыла его красивые губы своими. Они оказались мягкими и податливыми, задрожали под поцелуем. Реттлинг сперва растерялся, шумно задышал, весь напрягся, а потом его язык страстно ответил на властное вторжение Дамрад. В считанные мгновения в его штанах спереди вздулся бугор. Похоже, острые ощущения и сильные впечатления пошли мальчику на пользу: завёлся молниеносно.
— Госпожа... Ты правда хочешь... Но смею ли я?.. — выдохнул он ей в губы.
Вместе с возбуждением к Реттлингу возвращались и силы. Дамрад ласкала его золотые волосы и щекотала губами длинные трепещущие ресницы.
— Да, моё славное золотце, да, — нежно мурлыкала она. — Что за чудесные глазки у нас тут, мм? Моё ж ты чудо сладкое... Вот только у меня есть особые предпочтения в постели, мой дорогой... Я скажу тебе на ушко, и если ты согласен, всё будет замечательно.
— Я на всё согласен... Всё, что прикажешь, госпожа, — встрепенулся Реттлинг, возбуждённо дыша.
— Какие мы на всё согласные, только поглядите-ка на эту прелесть! — засмеялась Дамрад. — Сначала послушай, дружок, а потом уж решай.
И она горячо зашептала, чувственно щекоча ухо губами, а временами и языком. Реттлинг слушал, трепеща и заливаясь очаровательным розовым румянцем, ухо тоже начало гореть, и Дамрад со смешком ещё больше дразнила его и вгоняла в смущение, даже покусывала за мочку.
— Ну, что скажешь? — спросила она, скользя ладонью по широкой груди капитана.
Щёки, уши и губы Реттлинга горели. В его синих глазах мерцала отчаянная решимость и готовность.
— Я твой, госпожа... Всё, что угодно тебе... Я готов...
Дамрад поднялась и присела на край стола, медленно ослабляя и развязывая шейный платок. Реттлинг, взъерошенный и рдеющий румянцем, шумно дышащий, подполз к ней, и Дамрад протянула к нему ногу. Он покрыл поцелуями её сапог, потом стянул его с её ноги, так же поступил и со вторым. Дамрад расстегнула брюки и спустила их, Реттлинг помог ей от них избавиться, стянул с неё и чулки. Она раздвинула колени, капитан сел перед нею на лавку, но перед тем как он приступил к делу, Дамрад скользнула пальцами по его щеке, проверяя, чисто ли он выбрит. Прикосновение щетины в таких нежных местах было совсем ни к чему.
— Я побрился, перед тем как пойти к тебе, госпожа, — тут же сообщил капитан.
— Очень предусмотрительно, какой ты милый и заботливый, — благосклонно ответила Дамрад. И добавила с шутливым негодованием: — Так значит, ты на что-то рассчитывал, негодный мальчишка, раз готовился?! Ах ты, похотливый кобель... Ну давай, покажи, насколько ты любишь свою госпожу...
Вряд ли капитану много раз приходилось делать нечто подобное, но дабы ублажить госпожу, он старался очень усердно. Он был гораздо крупнее Дамрад, а его рот обладал достаточной шириной, чтобы накрыть всё одним жадным поцелуем. Дамрад запрокинула голову и прикрыла глаза, вцепилась руками в края стола. Реттлингу удалось доставить ей удовольствие, но, без сомнения, немного практики ему бы не помешало. Он трогательно трепетал ресницами, ожидая похвалы или ругательств, и Дамрад нежно взъерошила его пшеничную гриву.
— Моё ж ты золотце... Ты умница, всё хорошо.
Он просиял, как ребёнок, которого похвалили. Однако настала пора для ещё одного её предпочтения, и для этого Дамрад велела ему нагнуться, лечь грудью на стол и спустить штаны. Снова его щёки и уши залил румянец, но он повиновался с забавной, немного неуклюжей покорностью. Тонким жгутом из хмари Дамрад проникла в него; он что-то почувствовал, но слабо, потому что с недоумением оборачивался через плечо.
— Ничего, это только начало, — усмехнулась Дамрад. — Сейчас всё почувствуешь.
Проникающий жгут был тоньше карандаша, но внутри он начал расширяться, набухать, и Реттлинг охнул.
— Помнишь, какое хозяйство было у хераупсов? — плотоядно скаля клыки, посмеивалась Дамрад. — Хотел бы, чтоб тебя таким отымели?
Ответом ей был стон Реттлинга. Она не спешила расширять своё орудие, давала ему освоиться и привыкнуть, но заставляла жгут хмари всё время пульсировать мощными горячими толчками. Задница у Реттлинга была небольшая, упругая и подтянутая, мускулистая, но ещё девственная. В неё точно никто подобным образом не входил.
По хмари к Дамрад шли острые, пьянящие отголоски его ощущений — вдобавок к её собственным. Одним своим концом жгут вонзался в Дамрад, становясь как бы её чувствительным продолжением, дополнительной частью тела, которой у неё от природы не было. Каким-то образом она посредством этого жгута ощущала всё, к чему тот прикасался — например, она чувствовала, какой Реттлинг внутри горячий, как его плоть сжимается вокруг её... дополнительного отростка. И она могла направить по хмари в него раскалённый поток своего желания, своей ярости, своего блаженства — что угодно влить в него, чтобы он наполнился до отказа, до стона и крика. Она стреляла в него сгустками своей звериной силы, одновременно терзая и лаская рукой отросток, который у него от природы был, а Реттлинг, выпучив глаза, впился зубами в собственный рукав, чтобы не орать на весь корабль. Она дошла до высшей точки и его довела до безумия — он забрызгал пол под столом своим семенем.
Лёжа на Реттлинге, Дамрад немного перевела дух и шлёпнула его по заднице. Выпрямившись, он потянулся за поцелуем, но палец Дамрад остановил его надвигающиеся губы.
— Всё, дружок, будет с тебя.
— Госпожа, а ты разрешишь мне... быть внутри тебя? — спросил он, глядя на неё мутным, хмельным взглядом, ещё затянутом дымкой недавнего блаженства.
— Если будешь хорошо себя вести и угождать мне, может, и разрешу когда-нибудь, — усмехнулась Дамрад. — Но запомни, золотце: каким бы образом это ни происходило, я — всегда сверху. Предложение лечь под тебя может оскорбить меня, поэтому даже не пытайся!
— Я понял тебя, госпожа, — сказал он. И снова спросил с надеждой: — А можно мне... увидеть твою грудь? Я не коснусь её, если ты не пожелаешь, но... хотя бы взглянуть!
Дамрад так и не сняла рубашку и жилетку, обнажив только нижнюю половину тела. Шутливо оттолкнув Реттлинга от себя, она сказала:
— Хорошего понемножку, голубчик. Ступай. Пора отдыхать, завтра куча работы!
Она лишь позволила ему расцеловать её колени и ступни, что он и сделал с упоением. Упираясь босой ногой ему в грудь, она не подпускала его к себе. Его рука потянулась, чтобы лечь на ягодицу, но Дамрад шлёпнула по ней.
— Я сказала, хватит! — уже не ласково, а властно и жёстко сказала она.
— Прости, госпожа, не гневайся, — тут же покорно отступился Реттлинг. — Я ухожу. Спокойной тебе ночи и хорошего отдыха.
Страх рассердить её отразился в его глазах, и Дамрад осталась довольна этим. Оставшись одна, она утолила жажду и забралась на свою подвесную койку. Её мысли переключились на капитана Громма. Согласится ли он на такое? В Реттлинге она даже не сомневалась, сразу правильно оценив его подчиняющуюся, покорную натуру, но Громм — личность более сильная, хотя и тоже поддающаяся её воле. Ляжет ли он под неё вот так? Или окажется более строптивым и гордым?
И... нет, она не считала это изменой Игтрауд. Игтрауд — нечто из совершенно другой области, нечто особенное, очень трудное для словесного определения, но драгоценное. Восхитительное, хрупкое и нежное, оберегаемое ею. Хрустальный цветок внутри её сердца, светлый и сверкающий, чистый и изумительный. Если бы возникла необходимость отдать жизнь ради неё, Дамрад не колебалась бы ни мгновения. Больше никто и никогда не вызывал у неё подобных чувств, но она не считала неприемлемым, испытывая это чувство, одновременно взять себе мужей и создать семью, к примеру. Если бы у неё была возможность предложить руку и сердце Игтрауд и жить с ней как с законной супругой, она сделала бы это не задумываясь, но такого закона не существовало.
Пока не существовало.
На следующий день они прибыли на Силлегские острова. Гряда протянулась с северо-востока на юго-запад и насчитывала около двадцати пяти островов, только четыре из коих были достаточно крупными, все же прочие — мелкие, не более мили в поперечнике. Главным считался большой остров Кукурамшир: именно на нём находилась статуя белой волчицы, почитаемая как звериный облик Маруши. По своим размерам он достигал половины площади самого Кебильхайма — недурная прибавка к землям страны! Две трети поверхности островов были покрыты лесом, а рельеф у них был довольно скалистый.
Выгрузка материалов, необходимых для постройки крепости, продолжалась трое суток. Горную породу самих островов сочли малопригодной для строительства, поэтому камень везли с большой земли, а деревом планировалось разжиться на месте: острова покрывал великолепный строевой лес.
Дамрад с Реттлингом, улучив минутку, отправились взглянуть на волчицу. Статуя стояла в глухом лесу, окружённая могучими старыми деревьями с кряжистыми, искривлёнными стволами, а неподалёку прямо из скалы бил источник с чистейшей, сверкающей водой. Волчица была могучей и коренастой, высеченной очень грубо и примитивно, с толстыми лапами и богатырской шеей. Её низко опущенная к земле морда словно вынюхивала что-то. От носа до кончика хвоста длина статуи составляла шесть с половиной саженей (13,87 м — прим.авт.), а в высоту она достигала трёх саженей. Её лапы вросли в землю и были покрыты мхом, а спина и бока пестрели пятнами птичьего помёта. Вместо глаз были впадины, и казалось, будто волчица — слепая.
Реттлинг долго рассматривал статую, а потом подошёл, положил ладони на когда-то бывший белым камень и закрыл глаза.
— Что ты загадал? — с усмешкой спросила Дамрад.
— Не скажу, а то не сбудется, — чуть обернувшись через плечо, ответил тот.
— А если сбудется, то расскажешь? — Дамрад подошла к нему и положила ладони на его могучую спину, погладила.
— Разумеется, госпожа, — улыбнулся Реттлинг, оборачиваясь и сияя ясными глазами.
Раздался глухой кашель, и они повернулись на звук. Из леса мягко, вразвалочку шагал капитан Громм.
— Прошу прощения, если помешал, — сказал он, глядя на них с тенью усмешки. — Я вот тоже хотел на волчицу поглядеть.
— Ты совсем не помешал, — спокойно сказала Дамрад. — Как там, уже выбрали место для строительства?
— Есть два местечка подходящих, одно повыше, другое пониже, — жуя травинку, ответил Громм. — Не могут определиться, какое из них лучше.
Дамрад посмотрела на Реттлинга.
— Господин корком, я слышала, ты неплохо разбираешься в строительстве, — сказала она. — Может, тебе стоит взглянуть и что-то подсказать, если у тебя найдутся какие-то соображения?
Реттлинг намёк понял и с поклоном удалился, и Дамрад с Громмом остались наедине. Некоторое время они молчали, слушая птиц, потом капитан проговорил, передразнивая своего друга:
— «Не скажу, а то не сбудется...» Знаю я, что он загадал... — И Громм выплюнул травинку.
— И что же? — Дамрад подошла к нему почти вплотную, глядя на огромного капитана снизу вверх.
Он сверлил её горьким взглядом.
— Я ни о чём не прошу, госпожа, — проговорил он тихо. — И ни на что не надеюсь... Но с самого начала я понял, что он тебе понравится... гораздо больше меня. Этого и следовало ожидать. Реттлинг хорош... Красив, смазлив. Женщинам нравится. Не то, что я, старый морской волк...
Горечь и тоска мерцали в его взгляде из-под насупленных бровей, между которых пролегла складка. Дамрад ласково опустила руку на его богатырское плечо.
— Громм... Дружище! Каждый из вас прекрасен по-своему. Поверь... Я соскучилась по «Гордости», по ребятам... По тебе. Но против приказа не попрёшь. Кому-то понадобилось перевести меня на «Красавицу». — Дамрад пожала плечами, вздохнув. — Она хороша, на ней приятно служить, но «Гордость»... Она особенная. Второй такой нет на свете! И она такова благодаря тебе, потому что именно ты ею командуешь. Без тебя она была бы другой... Это были незабываемые дни! Как мы удирали от хераупсов! Это было нечто! — Дамрад со смешком дружески ткнула кулаком в плечо Громма, тот тоже улыбнулся, но его глаза всё ещё оставались печальными.
Руки Дамрад заскользили по его плечам вверх, и его могучие ручищи дрогнули было, чтобы обнять её стройный стан, но он не посмел. Глядя ему в глаза, Дамрад с усвоенной у госпожи Аэльгерд проникновенной лаской молвила:
— Громм, дорогой... Если ты хочешь стать моим, у меня есть два небольших условия. Во-первых, тебе нужно избавиться от растительности на лице. Я люблю, когда оно гладкое. А во-вторых... — Дамрад сделала Громму знак нагнуться, приблизила губы к его уху и зашептала.
Громм слушал, и брови его сначала поползли вверх, а потом нахмурились, на скулах заиграли жевательные мышцы. Когда Дамрад закончила, он долго молчал, а потом мрачно проговорил:
— Госпожа... Обриться-то я хоть сейчас готов, хоть с головы до пят... Но вот это самое... Чтоб я под тебя лёг... Прости, не могу.
— Но ты ведь даже не пробовал, а уже отказываешься! — беззлобно усмехнулась Дамрад, но рассеянный лесной свет в её глазах собирался ртутно-холодными искорками. — Или пробовал, но тебе не понравилось?
— Позволь мне не отвечать, госпожа, — насупился Громм.
Руки Дамрад соскользнули с его плеч, она отступила и сказала ровным, спокойным тоном:
— Хорошо, я тебя не заставляю и не неволю. Решать только тебе. Можешь подумать. Моё предложение останется в силе сколь угодно долго. А теперь идём, пора заняться работой.
Она пошла вперёд стремительной летящей поступью, а Громм несколько мгновений провожал её тоскливым взглядом. Дамрад удалялась не оборачиваясь, и тогда он понуро двинулся следом за ней. По дороге им встретился ещё один сверкающий родник, и Дамрад, набрав пригоршню холодной подземной воды, напилась и умылась. Громм последовал её примеру. Его бакенбарды намокли, он потеребил их задумчиво; Дамрад снова удалялась, и он поспешил её нагнать.
Место выбрали, началась заготовка леса. На следующий день Реттлинг застал своего друга сидящим на чурбаке от распиленного бревна, а на походном столике перед ним стояло овальное зеркальце и чашка с мыльной пеной. Одна бакенбарда ещё была цела, а другую Громм сбривал как раз в этот момент. Для начала он остриг её ножницами как можно ближе к коже, а теперь наводил на щёку гладкость бритвой. Клочки остриженной растительности валялись у него под ногами.
— Дружище, для чего это ты решил измениться? — удивился Реттлинг.
— Захотел — вот и решил, — последовал краткий и сухой ответ.
Громм сосредоточенно скрёб себе щёку и был явно в неразговорчивом настроении. Зря он уселся на столь видном месте: Реттлинг был уже далеко не первый, кто подошёл к нему с таким вопросом. Когда в десятый или пятнадцатый раз его спросили об этом, он вскочил и рявкнул:
— Да какое вам всем дело до моей морды?!
Уселся-то он там, где посветлее и лучше видно, чтоб не пропустить ни клочка... Вот только спрашивал теперь всякий мимо проходящий, с чего это, дескать, Громм решил вдруг изменить свой облик. Спросили раз, другой, третий, десятый — он уже беситься начал. Чтоб не порезаться, требовалось успокоиться, и Громм на некоторое время удалился в ближний лесок, чтобы послушать птичек и поразмышлять. Одна его щека была уже сизая и гладкая, и её непривычно холодил ветерок, а вторая оставалась пока в первозданном заросшем виде. Вернувшись на место, он продолжил своё дело. Когда к нему опять подошли с уже двадцать пятым по счёту вопросом, он вскочил, с рёвом потрясая кулаками, и чуть не расколотил зеркало, чашку с пеной и столик.
— Чего это Громм сегодня такой бешеный? — переговаривались между собой члены команды.
Дамрад следила за подготовкой к строительству и пожёвывала сушёные фрукты, доставая их из мешочка. Рыбная ловля здесь была хорошая, вчера на ужин все ели великолепную поджаренную на углях рыбу с белоснежным, сочным и очень вкусным мясом. Она была даже без приправ прекрасна и совсем не костлява.
С ними на острова приплыла команда зодчих: разумеется, навии не могли обойтись без одушевлённых домов, и военную крепость было решено построить такой же. Именно зодчие признали местный камень непригодным для работы — якобы, он был непрочный и мог разрушиться. В трюмы кораблей не мог поместиться весь необходимый стройматериал, поэтому через несколько дней ожидали следующую партию на одиннадцати грузовых судах.
— Госпожа...
Дамрад обернулась и увидела Громма — преобразившегося без своих бакенбард. Вид у него был смущённый и растерянный, он явно ощущал себя не в своей тарелке.
— Прекрасно выглядишь, друг мой, — сказала она приветливо. — Ты сразу помолодел.
Щёки у Громма были гладкие, но сизые, и он был вынужден их немного припудрить, отчего выглядел бледным. Пудру он, видимо, у Реттлинга позаимствовал, но этот оттенок ему не подходил — слишком светлый для его смугловатого лица.
— Я подарю тебе подходящую пудру, мой дорогой, — пообещала Дамрад. — Нужна потемнее. Но ты чудесно выглядишь, так гораздо лучше, поверь мне!
Он верил ей и с надеждой заглядывал в глаза, но они были не одни. Дамрад стояла, поставив стройную ногу в высоком форменном сапоге на поваленный ствол, и плевала на землю семечки от сушёных фруктов.
— Вечером, дорогой Громм, — сказала она, глядя, как спиливают очередное дерево. — Жди меня сегодня вечером в одиннадцать.
— На «Гордости»? — встрепенувшись, спросил он.
Дамрад кивнула. Она даже не спросила, согласился ли Громм со вторым её условием: по нему было видно, что он сдался. Он ждал и был готов на всё.
Дамрад вела отчётность и аккуратно записывала ход работ в большую тетрадь в кожаном переплёте. Она попросила зодчих предоставить ей наброски чертежей будущей крепости и подклеила их в тетрадь. За щекой у неё покоился сушёный фрукт.
Ей не потребовалась лодка, чтобы переправиться на «Гордость»: она перешла по мостику из хмари. Уже стемнело, но капитанскую каюту она нашла бы и с закрытыми глазами. Стукнув два раза, она дождалась отклика:
— Госпожа?
— Да, это я, — ответила Дамрад.
— Входи, прошу.
Громм вскочил ей навстречу. Кафтана на нём не было, только рубашка и штаны. Каюта была освещена фонарём из хмари, но горели и ещё несколько свечей. На столе стояла бутылка и кружка.
— Ты пьян? — неприятным, резким и холодным тоном спросила Дамрад, с осуждением покривив губы.
— Никак нет, госпожа, — поспешно ответил Громм. — Не изволь гневаться, внутрь я ни капли не принимал, это я лицо обрабатывал. У меня, кажется, раздражение от бритья...
— Надо раздобыть смягчающее средство для кожи, — кивнула Дамрад, взглянув на покраснение. — Вдобавок к пудре нужного оттенка.
— Ох и прибавится хлопот, — вздохнул Громм. — Сперва побрить, потом обработать, потом другим средством натереть, а сверху ещё напудрить! С растительностью-то куда как проще было...
И осёкся под не терпящим возражений тяжёлым взглядом Дамрад. Если он решился — значит, не должен ныть и жаловаться, как бы говорил этот взгляд. В противном случае Дамрад могла просто развернуться и уйти, а этого Громм не хотел. И он был готов идти до конца.
Перед Громмом Дамрад разделась полностью и распустила волосы, и он смотрел на неё, как заворожённый, время от времени сглатывая. Реттлинг и так обошёлся, а вот Громму требовалось больше поощрения и вознаграждения за покорность. И ему Дамрад позволила больше. Она позволила ему любоваться её грудью и касаться её, играть её волосами и целовать в ключицы. Когда его ручищи накрыли ей ягодицы, она дёрнула верхней губой, но позволила и это.
С первой частью предпочтений Дамрад Громм справился, даже вошёл во вкус, а вот перед второй долго собирался с духом. Дамрад терпеливо ждала и была очень ласкова, наматывала на пальцы его жёсткую чёрную гриву и шептала ему нежные слова. Её руки забрались ему под рубашку и заскользили по мускулистому туловищу. Громм вздрогнул и рыкнул, а потом решительно лёг и подставил свой зад.
— Всё будет хорошо, дружок, всё будет хорошо, — мурлыкала Дамрад успокоительно.
С этим здоровяком ей потребовалось гораздо больше терпения, осторожности, ласки и убеждения, чем с Реттлингом. Когда тоненький стерженёк хмари вошёл в него, Громм рявкнул так, будто его раскалённым металлом прижгли. Дамрад засмеялась.
— Да ладно тебе... Ещё ж ничего не началось, глупыш!
Нужно было видеть, как тяжело смирялась его гордая и могучая натура, как непросто ему было расслабиться и впустить в себя проникающий жгут пульсирующей, живой и жадной до утех энергии. Он тяжко дышал, рычал, кусал губы и стискивал огромный кулак, а руки Дамрад скользили по буграм его богатырских мышц в расслабляющей ласке. Он был очень волосат, не совсем во вкусе Дамрад, но не заставлять же его брить всё тело! Дамрад хоть и любила покорность, но всё же была способна идти на уступки, особенно, если очень желала чего-то добиться. Задницу Громма тоже покрывала курчавая шерсть — далеко не такая густая, как в зверином облике, но достаточно пушистая. Можно было представить, какой густоты меховая шуба покрывала его в волчьем обличье!
Очень медленно и постепенно Дамрад увеличивала толщину жгута, он дышал и пульсировал, как живой, и по нему к ней шли вполне живые ощущения от горячего нутра Громма, от его туго и судорожно сжимающейся плоти. Она преодолевала его сопротивление очень бережно и ласково, но настойчиво и неотступно, давая понять, что назад дороги нет. Он ловил ртом воздух, а его глаза то широко распахивались, то зажмуривались.
Коготки Дамрад впились в его плечи, в эту груду мускулов, но он не почувствовал боли: его наполняла раскалённая, живая и дышащая субстанция, которая творила с ним нечто страшное и сладостное одновременно. Его горло издало клокочущий звук, кадык заходил ходуном, глаза закатились, а Дамрад наращивала воздействие. Она делала это очень умело и осмотрительно, одновременно легонько щекоча Громма невидимыми «щупальцами», дабы добавить ощущениям особенный оттенок остроты — тот самый, незабываемый, оставляющий в душе неизгладимый след и заставляющий жаждать такого воздействия снова и снова. Но не усердствовала, чтоб не вышло, как с Реттлингом. Громм не должен был терять сознание, он должен был всё чувствовать.
Наконец он дошёл до той точки, когда его сопротивление схлынуло под потоком ошеломляющего, ослепительного и мучительного блаженства, которое умела доставлять только Дамрад. Его гордость рухнула, он принял в себя звериную силу, которую она толчками изливала в него, а объятия «щупалец» пронизывали его тело и душу тысячами пульсирующих, поющих волокон-нитей. Они были обжигающе-ядовиты, эти нити, как стрекательные клетки морских гадов, но их парализующий яд взрывался таким калейдоскопом ощущений, что оставалось только удивляться, как рассудок не повреждался от этого, как ум оставался на месте. Ни одно существо на свете больше не было способно на подобное воздействие, в этом была уникальность Дамрад и основной секрет её жутковатого обаяния, которое принесло ей столько подданных — столько искренних и ярых почитателей. Лишь немногие личности могли ей противиться, но она с присущей ей изобретательностью находила другие способы, другие рычаги воздействия на непокорных.
Но всё это лежало за туманными башнями облаков, сгрудившихся над морским горизонтом; ещё впереди было триумфальное завоевательное шествие Дамрад по Нави, её имперская поступь, шаг Владычицы. Сейчас она впитывала ощущения, рычала и наслаждалась, упивалась властью над покорённым Громмом, который сделал неизбежное — излил потоки семени. Было ли ей жаль сломленной гордости этого красивого зверя? Он был прекрасен в своей непокорности — свободный волк, бороздящий опасные просторы морской стихии... Теперь он лежал в клетке её «щупалец», в ошейнике её власти, уже не свободный, уже принадлежащий ей. Он сам просунул голову в этот ошейник, сам сделал роковой шаг. Он был силён, но ему не хватило силы, чтобы вырваться. Да он уже и не хотел вырываться. В том и было коварство воздействия Дамрад: даже если ты достаточно силён, чтобы противостоять ей, она сделает так, что ты не захочешь противостоять.
Она любовалась покорённым зверем с лёгким оттенком грусти: завоевание свершилось, пик наслаждения был пройден, и зверь был уже не тот, что раньше. Нет, она не собиралась отбрасывать его, как ненужную наскучившую игрушку, всё-таки он был её призом, но вся прелесть завоевания состояла в процессе, в подготовке, в самой охоте. Всё, что шло после кульминации — уже не столь сладостно, не столь захватывающе, но всё же приятно.
— Всё, мой голубчик, всё, дружище, — шептала она с ласковым придыханием, прижимаясь губами к его виску. — Всё чудесно...
Она наградила его — прижала к своей груди и ворошила пальцами его волосы. Он принимал это с усталым блаженством на лице, но в линии его бровей пролегла горечь... Горечь с оттенком сладости. К этому ли он стремился? Это ли мечтал получить, когда жадно смотрел на неё в подзорную трубу, стоя на борту «Гордости»? Могучий зверь устало прильнул к госпоже, как дитя прижимается к матери, и было в этом что-то столь трогательно-доверчивое, что она даже умилилась. Она ласкала его когтистыми пальцами, и что-то в нём клокотало, рвалось наружу... И прорвалось — слезами. Он всхлипывал и жмурился, уткнувшись в её грудь. Она понимала и не мешала ему плакать: он пережил нечто столь сильное, что имел теперь право на любую слабость. То, что он пережил, он не забудет уже никогда, и больше ни с кем у него такого не повторится. Даровать такое была способна лишь она, Дамрад. Владычица и повелительница, единственная в своём роде.
Она не корила его за эти слёзы, не упрекала, не насмехалась, принимала их на свою грудь и просто покоила и баюкала его, окружая заботой и нежностью. Больше ни с кем он не мог позволить себе быть слабым, как дитя, только с ней. Только она понимала без слов и не осуждала. Она была сильной и всемогущей, как мать, и он мог спрятаться в её заботу, как в утробу. Даже его собственная матушка не дарила ему такой защищённости и покоя, такого понимания и всепрощения.
Когда он выплакался, она посмотрела ему в лицо с улыбкой и вытерла остатки слёз, нежно поцеловала в глаза. После того, что произошло, он уже не мог быть «господином коркомом», он стал её ручным щенком.
Но она знала, инстинктивно понимала, как следовало обращаться с покорёнными. Все они были разными и требовали разного отношения. Реттлинг, раб по натуре, мог стерпеть более пренебрежительное отношение (и всё же меру следовало знать и с ним), но Громму она не позволила почувствовать себя растоптанным, уничтоженным и лишённым достоинства. Для него она превратила покорение в наслаждение, в величайший дар, какой он только мог получить от судьбы. Сперва она нанесла удар, но упасть ему не дала, подхватила в бережные, баюкающие объятия, и он тут же забыл боль от удара. Она впрыснула в его сознание обезболивающий яд, дабы уберечь его от мучительного шлейфа переживаний, которые могли его преследовать после произошедшего. Следовало позаботиться о том, чтобы он пережил это как можно мягче, без разрушительных последствий для своей личности. Прежним он уже не будет, но она не могла позволить ему остаться сломленным. Следовало по возможности максимально сберечь того Громма, которого все знали, иначе это могло сказаться и на «Гордости», на её особой атмосфере.
И всё-таки что-то подсказывало ей, что после произошедшего с ним его уже нельзя отпускать в море; нынешний Громм уже мог не справиться со стихией, что-то необратимо изменилось в нём. Но как удержать его на берегу? Не потеряет ли его жизнь смысл без моря? Новым смыслом должна была стать она, Дамрад. Он сам сделал шаг в эту сторону, спросив с трогательной наивностью:
— Госпожа... А ты сделаешь меня своим супругом?
Она ответила нежно:
— Конечно, дружок. Конечно. — И добавила извиняющимся тоном: — Но не прямо сейчас, мой милый.
— Почему? — поднял он голову с тревогой в глазах.
Дамрад ласково рисовала пальцем завитушки на его плече, легонько чмокала то в висок, то в бровь.
— Видишь ли, мой дорогой... Всему своё время, — терпеливо, мягко объяснила она. — Я собираюсь обзавестись семьёй, но в будущем, а сейчас мне необходимо сосредоточиться на других задачах. Сейчас я должна много работать, служить, строя фундамент для будущего семейного счастья. Мне ещё нужно укрепить своё положение, а для этого требуется сделать очень многое. На это понадобится некоторое время. Понимаешь, голубчик, семья должна создаваться, когда всё остальное уже готово. А если создать её слишком рано, придётся тащить её за собой по жизненным ухабам... через возможные трудности и невзгоды. Семья — это главное сокровище, а с сокровищем нужно обращаться бережно и давать ему всё самое лучшее, обеспечивать ему безмятежную и счастливую жизнь. Это сокровище достойно всего самого прекрасного! Я ещё в самом начале своего жизненного пути, мой дорогой, меня ещё бросает по волнам жизни, как лодочку, но я стану большим кораблём, и вот тогда придёт время для семьи. Правильно ли сажать своё главное сокровище в ненадёжную и маленькую шлюпку и плыть по опасному морю жизни? Это неразумно и безответственно, я считаю. Семья должна ступить уже на борт могучего и надёжного корабля, который благополучно понесёт её по волнам и выдержит все бури и штормы, сохранит и убережёт её. Я ещё не корабль, мой милый дружок. Я ещё лодка. Но я сделаю всё, чтобы как можно скорее набрать вес в обществе и занять прочное положение.
Дамрад употребляла понятные для Громма морские метафоры, заставляя работать своё далёкое от художественной образности мышление на полную мощность. Он слушал внимательно, заворожённый её спокойным и ласковым голосом, её рассудительностью и мудростью. Он был старше её, но чувствовал себя рядом с ней младенцем.
— Я понимаю, госпожа, — проговорил он. — Ты права...
— Не огорчайся, мой дорогой, — мурлыкнула Дамрад, нежно чмокая его в скулу. — То, что я пока не собираюсь вступать в брак, не значит, что я тебя забуду. Я даю тебе слово чести: я возьму тебя в мужья. Тебе придётся только набраться терпения и подождать.
Свечи догорели, занимался рассвет, румяня облака над морским горизонтом и озаряя макушки деревьев на острове. Начинался новый день, полный работы — такой же, как предыдущие и ещё немало последующих. Дамрад простилась с Громмом очень нежно, убедившись, что ночная буря прошла для него без разрушений. Он выглядел ясным и спокойным, счастливым и довольным, смотрел на неё преданно и с обожанием. С ним было труднее, чем с Реттлингом, но она справилась. Трудные задачи были для неё всегда интереснее простых.
Реттлинг догадался, где она была этой ночью, но ничего по этому поводу не сказал. Но, судя по необычной для него молчаливости, это ему было не по нутру. Улучив минутку без свидетелей, Дамрад спросила с ласковой усмешкой:
— Кто это у нас тут такой надутый и обиженный? М-м? У тебя нет причин для беспокойства, мой дорогой, я не собираюсь тебя бросать. Вы оба мне нравитесь, и я не хочу отказываться ни от одного из вас. Не вздумайте ссориться, вы же старые друзья! — И добавила, чувственно щекоча ухо Реттлинга губами и дыханием: — Меня хватит на вас обоих, никто не будет забыт и обделён!
Она пощекотала его самыми кончиками «щупалец», чтобы взбодрить и напомнить, какое неповторимое блаженство его ждёт. Реттлинг сразу воспрянул и духом, и телом, но сейчас не было времени предаваться утехам: рабочий день шёл вовсю, так что ему следовало приберечь пыл до удобного момента. Он хотел лишь знать, сколько ночей ему причитается и по какому графику.
— Посмотрим, — сказала Дамрад. — Возможно, по очереди. Но учти, мой ненасытный ясноглазый волк: я много работаю, как и вы сами. Отдых тоже необходим. Поэтому некоторые ночи я буду проводить одна.
Реттлинг не заговаривал о свадьбе, ему не требовалось ничего растолковывать, как Громму. Он сам прекрасно всё понимал и во всём полагался на мудрость и волю своей госпожи. «Сообразительный малый», — отметила про себя Дамрад с удовлетворением.
Сперва они сходили на берег только для работы, а для отдыха возвращались на корабли, но когда были возведены временные деревянные дома, часть будущего гарнизона Силлегских островов переселилась на сушу. Остальные несли охранную службу в море, патрулируя воды вокруг архипелага, общая протяжённость которого составляла около шестисот миль. Команды регулярно менялись: те, кто занимался строительством, уходили в море, а патрульные команды брались за инструменты и наслаждались пением птиц в лесу. Климат Силлегских островов был очень приятным и мягким, зимой никогда не бывало морозов, только шли дожди. Природа сияла завораживающей дикой красотой и нетронутыми богатствами: за все четыре сотни лет противостояния между Кебильхаймом и Бооренвейгом никто так и не начал серьёзного освоения этих островов.
Рядовые моряки жили в общих бараках, для офицерского состава построили отдельные домики. Поселение было удобно расположено и защищено от ветров, из окон открывался красивый вид на бухту с высокими, покрытыми зелёным лесом берегами. Она так и называлась — бухта Тихая. Вода в ней была пронзительно-лазурная и чистая. Чудесное местечко, далёкое от городской суеты на большой земле, меняло сознание, меняло настрой и образ жизни, которая была здесь довольно сурова и аскетична, без привычных городскому жителю Нави удобств, но никто не жаловался. Моряки были привычны к трудностям и ограничениям. И всё же, живя на суше, можно было неспешно позавтракать: выпить традиционную чашку отвара тэи и съесть булочку с маслом. Среди грузов, которые привезли корабли, были не только стройматериалы, но и брумейны — одомашненные парнокопытные животные, напоминавшие бизонов Яви. Из их молока делались все прочие вкусные и полезные продукты: масло и сливки, сыр и творог. Шерсть, мясо и кожа тоже использовались. Для брумейнов построили просторный хлев, пропитанием животные тоже были обеспечены. Листва местных деревьев пришлась им весьма по вкусу, а вот травы на Кукурамшире было не так много. За ней приходилось плавать на другие острова Силлегского архипелага, отличавшиеся равнинным ландшафтом. Привезли также семена овощей и саженцы фруктовых деревьев, чтобы обустроить на соседнем, довольно плоском и подходящем по своему ландшафту острове обширный сад и огород. От Кукурамшира его отделяла полоса воды шириной в полмили, которую можно было и на лодке переплыть, и по хмари быстро преодолеть.
Несмотря на то, что навии были способны «ходить по воде», а точнее, по слою хмари над ней, плавучие средства они тоже использовали: оборотень вынослив, но всё же ему требовался отдых, а среди открытого моря не очень-то приляжешь и отдохнёшь, как на суше. Поэтому для преодоления больших расстояний с относительным удобством и использовались корабли. У каждой приморской страны был флот, а Кебильхайм, довольно обширное государство, славилось одним из самых сильных флотов, которым Брендгильд, впрочем, несколько пренебрегала и едва не загубила своим небрежным отношением. И только при правлении Владычицы Дамрад созданная ею империя под названием Длань станет морской сверхдержавой.
Работы было очень много. День Дамрад начинался с подъёма в шесть утра — всегда, без исключений, в котором часу она бы ни заснула. А засыпать ей доводилось порой довольно поздно: иногда из-за обилия работы, иногда — из-за любовников, которые требовали её внимания. Отношения с двумя капитанами она не стремилась выставлять напоказ, но шила в мешке не утаишь, и постепенно всем стало известно, что молоденькая госпожа штурман с «Красавицы» совсем не пренебрегает плотскими удовольствиями. Она была не единственной женщиной в экспедиции, но женщины-зодчие, прибывшие на Силлегские острова для строительства крепости, вели целомудренный образ жизни, посвящая себя работе. Искали ли внимания Дамрад другие мужчины? О да, и весьма часто — преимущественно офицеры, капитаны кораблей. Искали, но не домогались, боясь её оскорбить: за оскорбление своей особы Дамрад могла и жестоко отплатить. Один капитан, зашедший слишком далеко в своих притязаниях, получил удар саблей в бок — не серьёзный, конечно, а для острастки; рана у него вскоре благополучно зажила, а урок он усвоил. Дамрад превосходно могла и сама за себя постоять, но её любовники считали своим долгом охранять её от посягательств. Команды «Гордости» и «Красавицы», среди которых Дамрад пользовалась большим уважением, тоже были горой за неё. Причём до такой степени, что могли вызвать на поединок любого, кто посмел косо посмотреть на госпожу штурмана или недостаточно уважительно о ней отозваться. Это была преданность, основанная не на плотской связи — Дамрад при всём желании не могла бы сделать обе команды своими любовниками, — а на её особом воздействии на умы и души. Тот, кого хоть раз затрагивали её невидимые «щупальца», уже не мог забыть ощущения пронзительно-сладкого ужаса, граничащего с телесным наслаждением — наслаждением от повиновения ей. И чем сильнее был ответный верноподданнический порыв, тем слаще ощущались незримые объятия.
Не думала, не подозревала Властительница Брендгильд, отсылая дочь в этот отдалённый уголок, что именно он станет колыбелью власти будущей Владычицы, что именно там, среди морских офицеров и матросов, зародится та сила, под парусами которой Дамрад вернётся на большую землю, чтобы надеть корону.
Но всему этому ещё предстояло случиться, а пока Дамрад много работала и сильно тосковала по Игтрауд — по неприкосновенному, оберегаемому хрустальному цветку внутри своего сердца. Причём днём она даже не осознавала своей тоски, поскольку всё время была занята службой, а в свободное от неё время — утехами со своими капитанами. Лишь порой внезапно она просыпалась среди ночи от странного, сдавливающего чувства в груди, которому она не знала названия. Ей хотелось перекинуться в зверя и бежать, бежать куда глаза глядят, а когда силы иссякнут — упасть и тихо завыть... Днём она служила, делала массу дел, писала бумаги, а ночами её сердце превращалось в волка, который плакал, выл, звал надрывно: «Игтрауд! Где ты, моя Игтрауд?! Что с тобой, почему ты молчишь, почему не пишешь мне?!»
Однажды ночью, терзаемая этой звериной тоской, она выскочила из своего домика, бросилась к морю и упала на прибрежный песок. Она выла, скребла песок когтистыми пальцами, каталась с боку на бок, корчилась от невыносимой боли и пустоты... По её лицу катились слёзы, и песок прилипал к мокрым щекам, как вдруг внезапно она услышала мягкий, немного испуганный голос:
— Госпожа Дамрад, что с тобой?
Это была Бе́ртерунн, молодая женщина-зодчий, домик которой стоял неподалёку от того места, где Дамрад предавалась своей тоске. Судя по тому, что Бертерунн куталась в одеяло, звуки, издаваемые тоскующим зверем, подняли её с постели.
— Прости, любезная Бертерунн, я потревожила твой сон, — пробормотала Дамрад.
Её охватило смущение: у такого сокровенного переживания, не предназначенного для посторонних, оказалась свидетельница. Но знала она также и то, как важен и жизненно необходим для зодчих сон; именно поэтому их жилища стояли несколько в стороне от остального поселения, дабы посторонние звуки по ночам не беспокоили их. И надо же было случиться такому, что именно сюда Дамрад занесла её волчья тоска!.. Смущённо смахивая со щёк песок, она поспешила вернуть своему телу приличное положение.
Большие светло-серые глаза Бертерунн смотрели на неё с сочувствием и беспокойством, а золотые волосы плащом окутывали её фигуру. Под одеялом, должно быть, пряталась ночная рубашка, а обута Бертерунн была в домашние туфли на босу ногу.
— Я сожалею, — проговорила Дамрад. — Очень сожалею и прошу прощения.
— Ничего, — мягко ответила Бертерунн. — Но что привело тебя сюда, да ещё в столь сильном душевном смятении? Что случилось? Могу я как-то помочь тебе?
— Боюсь, что нет, госпожа Бертерунн, — сказала Дамрад кратко, но постаралась смягчить тон, дабы ответ не прозвучал неучтиво и резко.
Она не любила обнаруживать свою слабость, а Бертерунн застала её именно в такой момент. С одной стороны, хотелось поскорее закончить разговор и скрыться в своём домике, а с другой... Женщина-зодчий напоминала Игтрауд, и Дамрад, заворожённая блеском её прекрасных светлых глаз и мягкостью нежного голоса, не могла сойти с места, не могла просто повернуться и уйти. В ней зрело некое осознание, пока ещё безымянное.
— Мне очень жаль, любезная Дамрад, — проговорил этот чудесный голос, а розовые губы шевелились изящно и сдержанно, напоминая трепещущие под ветром лепестки цветка. — Я очень хотела бы помочь твоей беде, но не смею лезть к тебе в душу. Вероятно, это что-то очень серьёзное и глубоко личное.
— Ты угадала, уважаемая Бертерунн, — только и смогла ответить Дамрад. — Я больше не смею отнимать время у твоего ночного отдыха. Ещё раз прошу прощения за столь бесцеремонное нарушение твоего покоя.
— Под влиянием сильных переживаний мы не всегда можем держать себя в руках, — улыбнулась женщина-зодчий. — Надеюсь, твоя беда разрешится. Всего тебе самого доброго и спокойной ночи.
— Спокойной ночи, — поклонилась Дамрад.
Она вернулась в постель. Хорошо, что сегодня была ночь отдыха и капитаны не тревожили её... Безымянное осознание понемногу приобретало более отчётливые очертания: Дамрад поняла, что её влечение к мужчинам и к женщинам очень разное. Мужчины могли доставлять ей удовольствие, но это было чем-то простым, приземлённым и грубым, как телесная пища. Утоление голода и не более того. И только объятия женских рук доводили её до удивительного исступления, до ощущения крыльев за спиной, только поцелуй женских губ вливал в неё светлое пламя, и испепеляющее, и живительное одновременно. Это было многогранное, сложное чувство, сладкое и мучительное. О, невероятно мучительное! По мужчине она никогда не стала бы так рыдать, никогда не стала бы выть от тоски по нему... Обладание мужчиной не приносило ей такого всеобъемлющего блаженства, такого тонкого упоения, изысканно играющего на всех струнках души. Только женщина могла стать драгоценным хрустальным цветком внутри неё. Вернее, одна-единственная женщина.
Ей вдруг представилось, как она врывается в домик Бертерунн, хватает её в объятия и впивается в её губы поцелуем... А далее — бешеное слияние, овладение, обладание. Быть внутри неё, чувствовать её изнутри через жгут хмари, наполнять её собой, своим звериным исступлением, своим восхищением. Слегка сжать её «щупальцами», чтобы она замерла от жутковато-сладкого восторга, а потом устремилась ей навстречу, участвуя в соитии и жарко обхватывая Дамрад ногами... Чтобы ахала, кричала и выгибалась под ней, чтобы впивалась когтями в спину, чтобы её рот жарко отвечал на ласку языка Дамрад.
Возможно, это утолило бы смертельную тоску, отвлекло бы от мучительного сдавливающего чувства в груди, от которого она была готова ломать когти о стены и жрать песок на берегу.
В течение следующих пары недель у них было несколько встреч — в основном, по делу, и общение не предполагало личных вопросов. Дамрад любовалась Бертерунн уже при свете дня и тонула в её глазах, и лишь один раз ей удалось мимолётно коснуться её руки и сжать пальцы. При этом она очень легонько и нежно тронула светловолосую навью самыми кончиками «щупалец», но той и такого легчайшего касания хватило, чтобы смертельно побледнеть и отдёрнуть руку. Похоже, она была очень чувствительной и нежной, с ней следовало обращаться крайне бережно, и Дамрад осталась озадаченной. Но сложные задачки она любила.
Бертерунн как будто испугалась — при встречах стала держаться натянуто и сухо, стремилась быстрее закончить общение и удалиться по делам. Она избегала смотреть Дамрад в глаза, полагая, что это спасёт её от воздействия «щупалец». Наивная! Дамрад не нужен был зрительный контакт, чтобы окутать её невидимыми объятиями, но она не спешила применять их, понимая, что те слишком сильно действуют на Бертерунн.
Ломая голову над тем, как же подступиться к ней, Дамрад улучила свободную минутку для прогулки по лесу. Перерывы в дневных трудах она делала редко, разве что после обеда могла прогуляться около получаса, не более. Лесная тропинка завела её в глушь, и она сама не заметила, как вышла к статуе волчицы. Первозданная тишина обступила Дамрад, и она какое-то время внимала ей, заворожённая древней мощью каменного изваяния. Она не была из тех, кто истово верит, её вера и почитание божества не отличались глубиной — что называется, «для галочки», лишь потому что в обществе так принято; феномен сбывающихся желаний она была склонна объяснять не чудесами Маруши, а действиями самого верящего. Сильно желая чего-то, он предпринимал какие-то шаги для достижения своей цели, потихоньку шёл к ней, осознанно или не совсем. Дамрад обладала рациональным складом ума и полагала, что чудес не бывает, бывают только правильно сформулированные и реалистичные цели и достаточно энергичные для их воплощения действия. А всё прочее — лирика и фантазии впечатлительных натур.
Как же она могла объяснить тот факт, что именно здесь, около статуи, она и увидела одну из этих впечатлительных натур, склонных верить в чудеса, а именно — Бертерунн? Дамрад искала встречи с ней именно в таком удобном месте, вдали от чужих глаз, и не по делу, а просто так... И вот — такая возможность представилась. Совпадение? Или статуя свела их? Дамрад не стала утруждать себя размышлениями, она незамедлительно воспользовалась этим шансом, чтобы заговорить.
— Дорогая Бертерунн, рада тебя встретить, — дружелюбно проговорила она.
— Здравствуй, уважаемая Дамрад, — сдержанно ответила женщина-зодчий.
На Бертерунн был светло-серый костюм, который очень шёл к её чудесным глазам, а такого же цвета шляпу украшали белоснежные перья, собранные в пучок и заколотые сверкающей брошью. Дамрад неторопливо, мягко сокращала расстояние между ними, понимая, что в таком месте той будет неловко сразу сослаться на дела и убежать. То, что они обе встретились здесь, предполагало наличие у них свободного времени.
— Не могла бы ты разрешить моё недоумение, дорогая Бертерунн? — Дамрад учтиво остановилась в нескольких шагах от сероглазой красавицы, сняла шляпу и поклонилась.
— Какое же? — спросила та, держась напряжённо и неуверенно.
— Мне в последнее время кажется, как будто ты избегаешь меня, — начала Дамрад, пристально наблюдая за ней и подмечая её малейшие движения и реакции. — Но я не могу понять, что я тебе сделала дурного. Быть может, обидела или оскорбила? Но я не припоминаю ничего подобного. Или напугала чем-то?
С этими словами Дамрад очень осторожно сократила расстояние ещё на один шаг. Бертерунн напряглась, ей явно хотелось убежать, но она была скована приличиями и не хотела показаться неучтивой.
— Ты боишься меня, дорогая Бертерунн? — самым мягким и ласковым тоном спросила Дамрад, не шевелясь и даже не моргая, чтоб не спугнуть её.
Она ждала ответа, стоя в учтивой позе и не позволяя себе вольностей. Тем самым она не давала Бертерунн настоящего повода для бегства: той, конечно, не хотелось выставлять себя в глупом свете.
— Нет, вовсе не боюсь, — промолвила женщина-зодчий своим нежным очаровательным голосом. — И на все остальные предположения ответ отрицательный. Ты ничем меня не оскорбила, я вовсе не избегаю тебя. Просто так складываются обстоятельства...
— Ну, конечно, — улыбнулась Дамрад. — Прекрасно понимаю тебя, у меня самой безумное количество дел... Так значит, всё в порядке?
— Да, в полном порядке, — ответила Бертерунн с лёгкой запинкой.
Дамрад сохраняла почтительное расстояние, стояла с непокрытой головой в знак уважения.
— В таком случае, быть может, ты не против перемолвиться парой слов? Я питаю к тебе искреннее уважение и восхищение. Прошу, не лишай меня удовольствия разговаривать с тобой.
— О чём же тебе хотелось бы поговорить? — немного нервно переступив с ноги на ногу, осведомилась Бертерунн.
Дамрад вскинула взгляд к статуе.
— Ну, к примеру, что ты думаешь о желаниях, которые, как говорят, волчица исполняет? Ты веришь в это?
Женщина-зодчий утвердительно кивнула.
— Это удивительное место, здесь чувствуется сила. Эта сила делает вещественными наши мысли, претворяет их в жизнь.
— Хм, — задумалась Дамрад, хмуря лоб и трогая себя за подбородок. — Сила, говоришь? Видимо, я не столь чувствительна и восприимчива, как ты, любезная Бертерунн, потому что не ощущаю ничего особенного. Более того, мне кажется, что свои желания мы исполняем сами.
— Каждый волен иметь свою точку зрения, — ответила Бертерунн мягко. — У всех разный опыт и взгляды. Ты, как я понимаю, склонна искать разумное объяснение всем вещам?
— Именно, — кивнула Дамрад. — Можно верить в чудеса, в волю богов... А можно — в могущество нашей собственной воли и возможностей. Мы порой сами не знаем, на что способны, действуем не в полную силу, сдерживаем себя... Но стоит начать работать по-настоящему, с полной отдачей и страстью, как начинает твориться нечто удивительное.
— Но кто создал нас, таких могущественных, великих, способных творить чудеса самостоятельно? — заметила Бертерунн с лёгкой улыбкой. — Божество создало нас, а значит, наши чудеса — это продолжение его силы. В каждом из нас есть частица божества, и творим мы наши чудесные дела силой этой частицы. Не будь её у нас, ничего бы не было.
— М-м... — Дамрад покивала головой в знак того, что понимает и уважает мнение собеседницы. — С тобой занятно беседовать, дорогая Бертерунн!.. Но как определить, где кончается граница наших собственных возможностей и начинается область действия божественной силы? Как понять, что делаем мы сами, а что творит частица божества в нас? Где эта тонкая грань?
— Я склонна думать, что все наши достижения, наше созидание, наше творчество — это следствие работы божественного огня, — подумав, ответила Бертерунн. — По моему скромному разумению, творчество и созидание присуще божественной сущности, и мы, её дети, в этом похожи на неё.
Её золотые волосы сияли, озарённые лучом света сквозь кроны деревьев. Вероятно, это считалось красивым, писатели и поэты всегда воспевали подобные вещи, думалось Дамрад. Но она не могла оценить красоту отдельно взятой детали — такой, как локон волос, к примеру, она воспринимала весь образ целиком. Она знала, что перед ней — красивая женщина, потому что по её жилам струился сладкий огонь, который только прекрасная женщина была способна в ней зажечь.
Женщина, похожая на Игтрауд.
— Что ж, творчество и созидание — твоя стезя, твоя область деятельности, милая Бертерунн, — проговорила Дамрад с задумчивым прищуром. — Вы, зодчие — художники, творцы, вам это ближе и понятнее. А я со своим приземлённым умом и совершенно не творческим родом занятий, видимо, не всё могу постичь в этом мире. Особенно то, что касается божественных замыслов и прочих божественных тайн.
Бертерунн, увлечённая философской беседой, не замечала, как расстояние между ней и Дамрад тихонько сокращалось. Увидев ту стоящей совсем вплотную, она вздрогнула, отступила и сделала вид, что ей внезапно захотелось прогуляться. А Дамрад, конечно, захотелось составить ей компанию, потому что она последовала за ней. Она про себя улыбнулась тому, как Бертерунн изящно вышла из положения: и вроде бы не убегала, просто гуляла, но и сближения не допускала.
— Здесь чудесно дышится, совсем не то, что в городе, — проговорила Бертерунн. — Я здесь прекрасно сплю и восстанавливаю силы для работы.
— Это замечательно, я рада это слышать, — поддержала Дамрад.
— А... А твоя беда, которая тебя так мучит, ещё не разрешилась? — осторожно поинтересовалась женщина-зодчий.
Напоминание о разлуке с Игтрауд отозвалось саднящей болью в груди, но Дамрад не подала виду. При свете дня объятия тоски казались призрачными, таяли, да и множество дел не оставляло времени на страдания; никому, кроме Бертерунн, не приходило в голову ей об этом напомнить.
— К сожалению, с этим всё обстоит непросто, — ответила Дамрад сдержанно и уклончиво. — Помочь ты вряд ли можешь, дорогая Бертерунн, но мне станет немного легче, если ты позволишь мне время от времени бывать в твоём приятном обществе.
— Но я и так не избегаю тебя, — смутилась та.
— Я имею в виду — по-настоящему, так, как сегодня, — сказала Дамрад. — Мне приятно и по деловой необходимости с тобой видеться, но мне мало этого... Беседовать с тобой — всё равно что пить из чистого, целебного источника. Не лишай меня этой радости.
Бертерунн задумалась, и возвращались они молча, слушая птиц и вздохи ветра. Дамрад не позволила себе вольностей, не торопила событий, лишь попросила её ещё об одной такой встрече. Женщина-зодчий подумала и согласилась.
— Думаю, в следующий вторник после обеда у меня будет возможность уделить тебе время, — сказала она.
— Благодарю тебя, дорогая Бертерунн, — поклонилась Дамрад. — Буду ждать этого дня с нетерпением.
Она уважала чужую работу и чужую занятость, поскольку и сама много трудилась и отдавала всю себя делам службы, с трудом изыскивая время для дел личных. Она знала, что у зодчих с этим всё обстоит ещё сложнее, а потому не требовала от Бертерунн невозможного. Эта прекрасная художница, хрупкая и чувствительная, как цветок, требовала очень нежного обращения. Её было легко испугать, и Дамрад не спешила.
В следующий раз они встретились также на природе и погуляли вместе по живописным местам, беседуя на различные темы. Бертерунн сделала комплимент начитанности и тонкому вкусу Дамрад; знала бы она, каких усилий той стоило производить такое впечатление! Также Бертерунн спросила, что повлияло на выбор рода занятий Дамрад, и та ответила, не кривя душой, что морское дело всегда её привлекало, потому она и пошла служить в соответствующее ведомство, одновременно обучаясь в Корабельной школе на вечернем отделении. К сожалению, учёбу пришлось прервать из-за отправки на Силлегские острова.
— Я подозреваю, что с этим как-то связано твоё несчастье, которое тебя гложет, — предположила Бертерунн, опять задев Дамрад за живое.
— Отчасти, — кратко ответила та. — Но мне нравится здесь. Во всём можно найти что-то полезное. Это опыт для меня — суровый, но бесценный.
У них было ещё несколько дружеских встреч. Дамрад пока больше не рисковала пугать Бертерунн «щупальцами», поскольку те произвели на неё слишком сильное и нежелательное впечатление. Но в нечто большее это так и не переросло: вскоре Дамрад получила письмо от тётушки Эльвингильд, которое весьма взволновало её. А насчёт женщин-зодчих она сделала вывод: с ними лучше не связываться, слишком уж они тонкие и ранимые, пугливые и непостижимые творческие натуры, да и работа для них всегда на первом месте. Нет, это не означало, что Дамрад сдалась; сочтя задачку бесперспективной, она просто не стала тратить своё драгоценное время на её дальнейшее решение.
