Часть 7
31 декабря 2021 г., 11:33
«Дорогая наша Дамрад!
Мы были счастливы получить от тебя весточку о том, что ты жива и здорова. Известие о твоём награждении тоже очень порадовало нас! Игтрауд не могла сама писать тебе, поскольку слегла на целый месяц с ознобом горя, а после выздоровления ей ещё долгое время были вредны даже малейшие волнения. Но она читала твоё письмо и плакала от радости. Сейчас она чувствует себя значительно лучше, немного окрепла, но ей всё ещё вредны волнения и чрезмерное напряжение, а также любая работа. С нею ещё нередко случаются приступы слабости, сильного сердцебиения и головокружения, и госпожа врач посоветовала отвезти её в какое-нибудь местечко с красивой природой и приятным климатом, где она могла бы отдохнуть и развеяться. В ближайшее время госпожа Аэльгерд собирается посетить Силлегские острова, дабы посмотреть, как у вас идут дела, и мы с Игтрауд напросились с нею. Мы предупреждены о том, что проживание у вас там пока ещё не слишком удобное, строительство крепости и помещений для гарнизона ещё продолжается, но думаю, что препятствием для нашего визита это не станет. Нам не терпится поскорее увидеться с тобой, дорогая Дамрад! Очень надеюсь, что Игтрауд перенесёт морское путешествие благополучно. Она очень рвётся к тебе, рвалась искать тебя сразу после того как пришла в себя, но только сейчас нам представилась возможность посетить место твоей службы. Грузовые суда, которые к вам ходят, не слишком удобны для путешествий, поэтому, учитывая всё ещё хрупкое состояние здоровья Игтрауд, пришлось дожидаться более подходящего случая, и мы безмерно благодарны госпоже Аэльгерд за её внимание и заботу. Она очень сердечно отнеслась к Игтрауд, когда узнала о перенесённом ею недуге и об её беспокойстве за твою судьбу, и согласилась устроить нашу встречу с тобой. Успехов тебе на служебном поприще и до скорого свидания! Твоя любящая тётя Эльвингильд».
Доставка почты и грузов на Силлегские острова более-менее наладилась, и Дамрад получила это послание ранним утром, допивая свой отвар тэи. Визит госпожи Аэльгерд с проверкой был намечен через месяц, и к этому времени им предписывалось возвести дополнительные постройки для проживания высоких чинов морского ведомства. Всё должно было пройти на высшем уровне, и зодчим предстояло напрячь свои силы, дабы успеть ещё и построить для проверяющих одушевлённый дом с удобствами: не годилось заселять высоких гостей во временные деревянные жилища. Зодчие стонали и ворчали, недовольные тем, что на них взвалили эту спешную работу, которая могла тормознуть процесс строительства крепости. Хоть в лепёшку разбейся, а возведи помещение для проживания проверяющих чинов, чтоб они могли чувствовать себя как дома! Чтобы их высокопоставленным задницам было удобно справлять нужду, чтобы они смогли смыть дорожный пот в прекрасной купели с душистым мылом, и чтобы трапезы им подавались точно так же, как дома.
Причём самим зодчим, прекрасным утончённым женщинам и нескольким не менее утончённым мужчинам, приходилось жить в деревянных домиках без удобств, ванну принимать, натаскивая воду ведром из колодца, а питаться в общей трапезной, где кормили и офицерский состав. (Рядовые моряки питались в своей трапезной). Конечно, воду зодчие таскали и одежду свою стирали не сами, их обслуживали матросы; привычное и любимое мыло и мягкие полотенца у них тоже были, устроить удобную постель в домике тоже не составляло труда, но всё же это были не городские дома, и такой быт для изнеженных и привыкших к комфорту мастеров-строителей был весьма суров. Это путешествие, жизнь и работа на Силлегских островах стала для них серьёзным испытанием на прочность, а они как натуры нервные и артистические, с повышенными требованиями к жизненным условиям, очень тяжело переносили малейшие лишения. Зодчие были особой кастой, к этому все привыкли, поэтому по распоряжению высшего руководства для их творчества создавались максимально удобные условия — конечно, насколько это было возможно в данных обстоятельствах. Излишне говорить, что за эту работу им платили чрезвычайно щедро, и только это кое-как примиряло их с неудобствами.
Дамрад ожесточённо стиснула челюсти, читая о том, что довелось перенести Игтрауд. Озноб горя был тяжёлой, изматывающей болезнью и, видимо, ударил по ней очень сильно. Сама Дамрад испытания и жизненные невзгоды переносила стойко, но понимала, что не все на это способны — есть и более уязвимые, и менее стойкие натуры. Эталоном она, конечно, считала стойкость и выносливость, примерно равную её собственной или превосходившую её, а ко всем, кто до этой планки не дотягивал, не могла относиться как к равным себе. Только равных и более сильных она могла уважать, а ко всем, кто слабее её в чем-то, относилась или снисходительно, или презрительно, или покровительственно. Впрочем, зачастую она не показывала своего истинного отношения, если это было по каким-либо причинам неприемлемо или невыгодно.
Игтрауд была из тех, к кому Дамрад относилась и покровительственно, и снисходительно, но вдобавок к этому сестра занимала особое место в её сердце. Весть о её прибытии она приняла с клубком чувств, которым сама не знала названия, и ожидание встречи занимало её мысли по десять раз на дню. Умом она понимала, что кузина не писала ей из-за тяжёлого недуга, но не могла удержаться от внутреннего упрёка: ведь могла же та написать, когда пришла в себя! Поднять перо и черкнуть всего несколько слов — не нужно длинных посланий, просто несколько треклятых слов! Или прийти во сне, в конце концов — неужели трудно? Сама Дамрад пыталась проникнуть в сон Игтрауд, но её почему-то не пускали туда — чернота да и только, как будто та отгородилась от неё каким-то щитом... Или тётушка Эльвингильд окружила Игтрауд такой заботой, что оградила буквально от всего? Но ведь та не ребёнок, уже взрослая девочка, неужели не могла найти способ послать весточку? От скольких дней мучительной неизвестности это могло бы избавить Дамрад, от скольких пробуждений по ночам с тоской в груди! Если бы только Игтрауд видела, как она выла по ней, как она корчилась на песке, она не молчала бы... Не изводила бы её этой тишиной.
К встрече высокопоставленных гостей не только построили дом, но и улучшили пристань, чтобы тем было удобнее сходить с корабля на берег: не пристало таким солидным чинам прыгать козликами по мостикам из хмари — чай, не матросы, им по рангу удобства полагались. Когда от дозорных поступила весть о том, что корабль уже на подходе, все находившиеся на суше офицеры отправились на пристань встречать начальство; среди них, конечно, не было тех, кто сейчас нёс охранную службу в море. В море сейчас была и «Гордость», а команда «Красавицы» (и Дамрад в том числе) работала на суше.
Был погожий, ясный и тёплый день. Дамрад стояла в первом ряду встречающих и не сводила взгляда с приближавшегося судна. Великолепный корабль, сияя белоснежными парусами, величаво подошёл; вот по сходням начали спускаться первые гости — сама госпожа Аэльгерд в сопровождении своего нового мужа, адмирала Роогдрейма, а также прочие высокие чины морского ведомства. Дамрад напряжённо высматривала Игтрауд и наконец увидела: та опиралась на руку своей родительницы Эльвингильд и тоже высматривала в рядах встречающих кого-то... Расстояние было слишком велико, чтобы разглядеть выражение её лица, но Дамрад кожей чувствовала такой же напряжённый и взволнованный взгляд девушки.
Когда они с тётушкой Эльвингильд уже приблизились к сходням, Игтрауд повисла на руке родительницы и прижала ладонь к груди: видимо, от сильного волнения почувствовала себя дурно. В письме говорилось что-то о приступах сердцебиения... Дамрад не раздумывала — прыгнула по мостику из хмари на борт и очутилась прямо перед девушкой.
— Игтрауд, милая... Всё хорошо, я с тобой. Иди ко мне.
Та выглядела немного бледной после болезни, а её фигура стала хрупкой. Только теперь Дамрад поняла, насколько серьёзен был недуг и как тяжело кузина его перенесла. Кратко поклонившись тётушке, Дамрад подхватила Игтрауд на руки и снесла вниз по сходням, а та обнимала её за плечи, часто и взволнованно дыша. В её дыхании слышались близкие слёзы.
— Ну, ну... Я с тобой, моя крошка, — вполголоса приговаривала Дамрад, шагая с нею на руках по причалу.
Хрустальный цветок в её сердце сверкал и переливался всеми своими чистыми и прозрачными лепестками.
— Игтрауд, дорогая, тебе нездоровится? — спросила госпожа Аэльгерд, заметив способ перемещения девушки с корабля на берег.
Та не отвечала: она вцепилась в Дамрад и спрятала лицо у неё на плече. Подошедшая следом госпожа Эльвингильд пояснила:
— Она разволновалась, бедняжка, когда увидела наконец свою дорогую сестрицу! Мы так долго ждали встречи, так беспокоились о Дамрад... И вот этот счастливый день настал!
Следовало с должной почтительностью поприветствовать и её, но Дамрад, занятой с Игтрауд, было пока не до этого. Впрочем, понимающая тётушка сама подошла и дотронулась до плеча и лопатки Дамрад.
— Рада тебя видеть, дорогая, — с теплом в голосе сказала она.
— И я чрезвычайно рада, тётушка, — отозвалась Дамрад.
На берегу она поставила Игтрауд на ноги, заботливо обнимая за плечи и поддерживая под руку, а та льнула к ней всем телом и не сводила жадных глаз. Не хотелось отрываться от неё, отпускать её от себя, но Дамрад должна была участвовать в обходе строящейся крепости и посёлка, всё показывать гостям и докладывать. Присутствовали здесь и старшие по званию офицеры, которые могли сделать это не хуже, но госпожа Аэльгерд была нацелена на общение с Дамрад. Очевидно, поскольку из всех офицеров Дамрад была единственной женщиной, ей и отдали предпочтение.
Пришлось вверить Игтрауд заботливым рукам её матушки и заняться работой. Первым делом гостей провели на территорию крепости, где и был построен дом для их проживания; он насчитывал шестнадцать спален, пять гостиных, две большие столовые и три малых. Все гости могли с удобством разместиться здесь, даже осталась пара незанятых опочивален. Госпожа Аэльгерд заселилась с мужем в одну комнату по понятной причине, а госпожа Эльвингильд хотела присматривать за ещё не совсем здоровой дочерью, поэтому тоже выбрала спальню, способную вместить двоих. Гости не скупились на похвалы дому, и присутствовавшие при заселении зодчие кланялись, польщённые. Бедняги вымотались, возводя его одновременно с крепостью, у многих даже синева под глазами залегла от усерднейшей изматывающей работы.
— Ты не утомилась, дорогая? — заботливо спросила госпожа Аэльгерд, обращаясь к Игтрауд. — Нам предстоит долго ходить и многое смотреть. Быть может, вы с матушкой останетесь здесь для отдыха?
— Благодарю, сударыня, я хорошо себя чувствую, — поклонилась девушка. — Думаю, я выдержу. Мне тоже... хотелось бы здесь всё посмотреть.
Она хотела сказать «быть рядом с Дамрад», судя по её неотрывному взору, но выразилась иначе. Госпожа Эльвингильд сказала, что тогда она возьмёт с собой складной стульчик на случай, если Игтрауд утомится, а присесть будет негде. Это было весьма предусмотрительно с её стороны; похоже, они продумали все детали, пускаясь в это путешествие.
Обход строящейся крепости прошёл успешно. Дамрад показала гостям чертежи и изображения всех сооружений в готовом виде, зачитала выдержки из составленных ею отчётов о ходе работы, подтвердила, что все доставленные на острова материалы пошли в дело наилучшим образом. Особое внимание в своём докладе она уделила рассказу о героическом труде зодчих, которые, несмотря на все бытовые неудобства и сжатые сроки, справлялись и продолжают справляться с работой так, что лучшего и желать нельзя. Это был бальзам на их артистические уши, они ловили каждое слово из уст Дамрад с трепетом, а та не поскупилась на превосходные степени и описала их трудовой подвиг лучше, чем они сами смогли бы это сделать.
Затем они перешли к осмотру посёлка, включая бытовые и хозяйственные постройки. Госпожа Аэльгерд нашла условия проживания весьма суровыми, близкими к военным; от корабельных кают деревянные домики отличались лишь тем, что находились на суше. Разумеется, всё это было временными затруднениями.
— Как только помещения для воинов будут готовы, гарнизон Силлегских островов сможет разместиться там с несравненно большим удобством, — подчеркнула Дамрад.
Показала она и свой домик, когда они проходили мимо него, даже отворила дверь, дабы гости смогли осмотреть его изнутри. Игтрауд жадно всматривалась во все предметы, задержалась взглядом на постели, после чего, встретившись глазами с Дамрад, смутилась. Та вкратце описала свой распорядок дня, служебные обязанности и примерный перечень дел, выполняемых ею за день, и гости нашли, что её рабочая загруженность чрезвычайно высокая. Они осведомились, все ли здесь так похвально трудятся, и Дамрад охотно подтвердила это, нимало не преувеличив и не приукрасив действительность.
Осмотрели проверяющие и хозяйственную часть: помещения для животных и домашней птицы, побывали на соседнем острове, где уже шла закладка сада и разбивка огорода. Игтрауд начала выказывать признаки утомления, но держалась из последних сил, и Эльвингильд усадила её на складной стульчик в тени раскидистого дерева. Лицо девушки посерело, тени под глазами пролегли резче, а матушка подносила к её носу бодрящее нюхательное средство и промокала платочком испарину с её лба и висков.
— Дорогая, настоятельно советую всё-таки отправиться отдыхать, — сказала госпожа Аэльгерд, заметив это. — Не стоит так переутомляться.
Вспомнили о целебных источниках, и один из матросов принёс кувшин водицы прямо из родника. Наполнив кружку, он поднёс её утомлённой девушке, та с благодарностью приняла. На посещение статуи волчицы её уже не хватило, госпожа Эльвингильд увела её в гостевой дом, а та, уходя, несколько раз оборачивалась. Дамрад не могла не смотреть ей вслед.
Гости остались вполне довольны увиденным. Они собирались провести на островах десять дней, чтобы насладиться приятной погодой, местной природой и отменной здешней рыбалкой, а также понаблюдать жизнь на Силлегских островах своими глазами. Доклад Дамрад был ими высоко оценен, госпожа Аэльгерд пожала ей руку и выразила своё полное удовлетворение состоянием дел на островах.
Рыбалка для гостей тоже была устроена по высшему разряду. Пока они собственноручно ловили с лодок огромных серебристых рыбин с фиолетовыми глазами и алыми плавниками, на берегу в тени деревьев были накрыты столы и расставлены жаровни. Госпожа Аэльгерд привезла с собой солидный запас прекрасных вин и хлебной воды, и застолье после рыбалки удалось на славу.
— Мне нужно сказать тебе пару слов наедине, — шепнула госпожа Аэльгерд, чокаясь с Дамрад бокалом. — Твой домик будет подходящим тихим местом. В котором часу ты заканчиваешь сегодня свои дела?
— После десяти вечера я уже точно буду у себя, — ответила Дамрад также шёпотом.
Она и виду не подала, что услышала что-то важное: ни один мускул на её лице не дрогнул. Со стороны казалось, что они с госпожой Аэльгерд обменялись сердечным дружеским тостом: кубки звякнули, золотистое вино в них колыхнулось и омочило их губы.
— Прекрасный напиток, — похвалила Дамрад.
— Благодарю, дорогая, — улыбнулась глава морского ведомства.
День выдался насыщенный и напряжённый, даже неутомимая и неугомонная Дамрад к его концу почувствовала себя несколько выдохшейся. Ей очень хотелось навестить Игтрауд, но она обещала госпоже Аэльгерд быть у себя для важной беседы, а потому она скорым шагом направилась к своему домику. Её нагнал Реттлинг.
— Ох, ну и денёк, — со своей обычной улыбкой выдохнул он. — Ты была на высоте, госпожа, превосходный доклад! Все гости тобой очарованы.
— Да, плодотворный день, — сдержанно ответила Дамрад. — Ты что-то хотел?
Тот смущённо опустил ресницы, облизнул чувственные губы.
— Не изволь гневаться, госпожа... Я просто соскучился по тебе...
— Золотце, сегодня мне недосуг, — ответила Дамрад мягко, но непреклонно. — В другой раз.
— Понимаю, госпожа, прости, — смиренно отозвался капитан.
Она была благодарна ему за покладистость и понятливость; сейчас ей было совершенно не до него. И не только из-за предстоящего важного разговора, но и из-за присутствия Игтрауд, одна мысль о которой делала ненужными и неуместными все капитанские поползновения.
Чудесный тёплый вечер лился в окошко стрекочущей песней леса, закат Макши озарял бухту уютным отблеском покоя, а Дамрад, сняв кафтан, ополоснула лицо, дабы взбодриться. Раздался стук в дверь, и она впустила госпожу Аэльгерд, которая пришла не с пустыми руками, а с бутылкой вина и двумя кубками. Дамрад не была поклонницей выпивки, но ни слова не сказала, понимая, что это, по-видимому, лишь предлог для окружающих. Уловив направление взгляда гостьи, она затворила окно. Та кивнула, подтверждая, что Дамрад её верно поняла, после чего поставила вино и кубки на стол. Дамрад откупорила бутылку и разлила напиток.
— Дела тут идут превосходно, вы все отлично поработали, — проговорила госпожа Аэльгерд. — Но я не об этом пришла поговорить.
Она села к столу, Дамрад последовала её примеру. Собеседница не касалась сосуда с напитком, и Дамрад также не спешила пить.
— Дело вот в чём. Я хочу предупредить тебя, дорогая... Дома, в Кебильхайме, готовится государственный переворот. Это произойдёт ещё не завтра и даже не через месяц... Думаю, год уйдёт на подготовку. Семейства Западной равнины, которых Брендгильд обидела, жаждут сбросить её с престола и посадить на него удобную для них правительницу, которая выполняла бы их требования и стояла на страже их интересов. Есть и прочие недовольные, и их немало. Правление твоей матушки нельзя назвать удачным, накопилось много претензий к ней... Сейчас заговорщики выбирают, на кого им сделать ставку, кого избрать своей ставленницей. Йормигунд, на первый взгляд, подходит на роль такой удобной правительницы, но она и так наследница престола и в хороших отношениях со своей родительницей. Им нужен кто-то, кто был бы, как и они сами, обижен Властительницей. Логично предположить, что их выбор падёт на тебя. Возможно, они свяжутся с тобой.
Настало молчание. Мерцали свечи, золотистыми искрами отражаясь в кубках с вином; взгляд госпожи Аэльгерд, устремлённый на Дамрад, был испытующе-мрачным и серьёзным, а та, как всегда, хранила на лице полную непроницаемость. Её глаза казались сгустками ртути, их металлический блеск придавал им выражение холодной беспощадности. Ни ярости, ни злобы, ни гнева в них не было, эта беспощадность оставалась совершенно спокойной и трезвой, осознанной. Ни единой искры живых чувств, лишь бездна холодного разума царила в них.
— И как ты предлагаешь мне поступить, госпожа Аэльгерд? — спросила Дамрад наконец.
Этот вопрос — «как?» — прозвучал вроде бы безмятежно и учтиво, но в нём таилась подспудная уверенность в ответе. Очевидный ответ уже был, даже сам вопрос казался излишним. Госпожа Аэльгерд сжала губы с горечью, и тогда Дамрад чуть склонилась вперёд, скользнула рукой к кубку, но не взяла его, а лишь обхватила пальцами ножку. В этом движении была некая доверительность, открытость, близость к собеседнице.
— Сударыня, — проговорила Дамрад негромко, мягко, но очень серьёзно и веско. — Велик ли выбор кандидаток, подходящих на роль «удобной правительницы»? Я не думаю. Если я откажусь, к кому они обратятся? И что станет с нашей страной тогда? Цель семейств понятна — их личное обогащение и процветание, на всё остальное им плевать. Они готовы высосать страну досуха, как паразиты. И если они найдут-таки кого-то другого, некую послушную игрушку в своих руках, во что превратится Кебильхайм? Тебе не страшно за будущее нашей родины, госпожа Аэльгерд?
Пальцы Дамрад скользнули вверх по ножке кубка, обхватили его, острые коготки сомкнулись, и в этой хватке, хищной и твёрдой, читалась непреклонная воля. Жёсткая линия её рта изогнулась, губы шевельнулись, роняя увесистые, как камни, слова:
— Больше некому, кроме меня, сударыня. Больше некому.
Госпожа Аэльгерд молчала с горечью во взгляде, потом взяла второй кубок и без тоста отпила глоток. Её голова склонилась в медленном, тяжёлом, обречённом кивке.
— Я думала об этом, дитя моё, много думала... И пришла к тем же выводам, что и ты. Но мне страшно за тебя... Всегда, с самого начала было ясно, что ничьей послушной игрушкой ты никогда не станешь, это не в твоём характере. Но если ты начнёшь с ними бороться, они свергнут и тебя. Они тебя погубят. Вот о чём болит моя душа!
Она поставила кубок, но задержала на нём руку — тут её и накрыла сверху, сжала рука Дамрад.
— Ничего не бойся, госпожа Аэльгерд, — проговорила та ясным, чистым, почти ласковым голосом. — Управа на них найдётся. Не сразу, но найдётся. Пусть тебя это не заботит, это не твоя головная боль, а моя. Просто держись на моей стороне, и всё будет хорошо.
Она протягивала госпоже Аэльгерд вторую руку, и та медленно вложила в неё свою. Это было странное сочетание — ласковый голос и беспощадные сгустки ледяного разума в глазах. Свечи озаряли её лицо, молодое и свежее, но с уже проступающими жёсткими линиями и углами. Сила и непреклонность, воля и могучая энергия дышали в этих чертах, она цепкой хваткой держала руки госпожи Аэльгерд. Ей и «щупальца» сейчас были не нужны, она лишь голосом, руками и глазами достигала того же результата — лёгкого оцепенения собеседницы.
Очень нежным, красивым, галантным движением она прижала пальцы госпожи Аэльгерд к губам. В этом было что-то покоряющее, проникновенно-ласковое и вместе с тем почтительное. Почти щекотка «щупалец», но гораздо тоньше, изысканнее; нечто почти любовное, проникающее к глубинным стрункам сердца.
— Ничего не бойся, — повторила Дамрад. — Когда всё начнётся, флот должен быть на моей стороне.
Она разжала хватку, и госпожа Аэльгерд моргнула. Её руки соскользнули со стола, она медленно поднялась, Дамрад последовала её примеру.
— Спокойной ночи, дорогая, — проронила глава морского ведомства.
— Доброй ночи и тебе, госпожа Аэльгерд, — приветливым эхом отозвалась Дамрад.
Оставшись одна, она осушила свой кубок, закрыла бутылку и взглянула на часы. Игтрауд, должно быть, уже спала сейчас... Лежала в своей мягкой и удобной домашней постели, перед сном окунувшись в купель с душистым мылом, и ночь ласково дышала в окно морским ветерком, а над бухтой горели звёзды. Ради этого безмятежного, мирного сна должна была Дамрад взять власть в свои руки, чтобы в стране был порядок. Ради безопасности этого тихого отдыха прекрасной Игтрауд она должна была создать империю с могучей армией, завоевать другой мир и увести в него жителей гибнущей Нави. Создать для драгоценной Игтрауд безопасный и надёжный дом, завоевать новое чистое небо без воронки, расстелить под её ногами ковёр из мягкой травы и окутать её плечи цветением счастливой и бестревожной весны.
Поймёт ли она? Оценит ли? Возможно, потом, но пока она слишком категорична в своих «высоких идеалах», в своём прекраснодушном «отдать право на жизнь другому». Она ещё слишком дитя, чтобы понимать боль жестокого выбора. Ей не нести на своих плечах тяжесть власти, не принимать леденящих душу решений, не вести за собой тех, кто хочет жить. Её нежной руке не держать меч, не лежать на штурвале корабля, не подписывать указов. И пусть она не познает этого, всё это сделает Владычица. Не только для неё и ради неё, но и ради многих других.
— Спи, милая Игтрауд, отдыхай... Ничего не бойся. — Шёпот Дамрад слился с шелестом прибоя, а над спящей бухтой мерцала звёздами ночь.
*
Игтрауд проснулась навстречу прекрасному утру, полному ласковых вздохов моря. Зелёные высокие берега бухты Тихой были яркими и безмятежными, а вода казалась сапфировой. Удивительно красивое место эти Силлегские острова, и воздух здесь такой бодрящий, сладостно льющийся в грудь... — Как ты себя чувствуешь, дитя моё? — заботливо спросила матушка, подходя к окну и с улыбкой глядя на красивый вид. Вчера Игтрауд разволновалась, когда увидела в первом ряду встречающих знакомую стройную фигуру в морском мундире. Ошибки быть не могло, Дамрад выделялась среди здоровенных моряков своей кажущейся хрупкостью. Не в буграх мышц была её сила, а в несгибаемой твёрдости духа, в бесстрашии и чётко работающем уме, хладнокровном и не подверженном бурям чувств. Сердце бешено заколотилось, Игтрауд ловила ртом воздух — приступ случился с ней перед самыми сходнями. Стройная фигура отделилась от остальных, в несколько прыжков по хмари преодолела расстояние от берега до корабля, и её изящные, но твёрдые и сильные руки подхватили Игтрауд. Сапфировая звезда сверкала на мундире, глаза мерцали из-под полей шляпы, отражая блеск волн многократно — такие знакомые, странные и чарующие, невыносимые и притягательные одновременно. А матушка удивилась: — Кто поставил здесь цветы? Вечером их не было... На подоконнике стояла ваза с бледно-голубыми крупными цветами. На них мерцали капельки не то росы, не то какого-то душистого сока, а в белых серединках серебрились пушистые пучки тычинок. Игтрауд села в постели и протянула руки: — Дай мне их, матушка... Та вручила ей вазу, ласково и удивлённо улыбаясь. Игтрауд попробовала эти капельки — сладковатые. Запах цветы источали не очень сильный, но тонкий, щемяще-нежный, прохладно ласкались к губам и дышали свежестью утра. Игтрауд улыбнулась. — Они чудесны, правда, матушка? — Да, очень красивые, — согласилась родительница. — Интересно только, кто их загадочный даритель? Шёл девятый час. Неугомонная труженица Дамрад, конечно, уже давно была на ногах и занималась делами, а Игтрауд после болезни пока так и не вошла в прежнюю колею, не получалось у неё подниматься рано. На ночь она принимала прописанное госпожой Ми́рогильд растительное успокоительное, от которого засыпала крепко, но выпутаться из клейкой паутины этого сна было непросто. Недуг расстроил её нервы и привёл к бессоннице, потому и пришлось прибегать к лекарственным средствам. Вчера так и не удалось побыть с Дамрад наедине, даже толком поговорить им не дали: той пришлось водить проверяющих и показывать, рассказывать, докладывать... Помещения для воинов напоминали небольшой городок-крепость; самой высокой точкой должна была стать дозорная башня со смотровой площадкой и бойницами, сквозь которые воины могли метать ядра из сжатой хмари. Была у крепости и подземная часть — обширные хранилища для припасов. Воду туда подвели из местных родников. Домик Дамрад стоял на песчаном берегу. Его дверь выходила на бухту, а задняя стена смотрела на лес. Состоял он только из одной комнаты; письменный стол стоял у окна, обеденный — посередине. У стены — кровать, защищённая деревянным коробом сверху, с изголовья и с изножья, а с единственной открытой стороны она была снабжена занавеской-пологом. Постель располагалась так, чтобы лучи света не попадали на неё и не мешали сну. Мылась Дамрад в небольшой деревянной купели, которую приходилось наполнять вручную. Два ведра кипятка, остальное — холодная вода. Полное омовение — два раза в неделю, а в остальные дни — частичное, из тазика. Матросы подвозили огромную бочку с водой, направляли через окно в купель складную трубку, и так она наполнялась; кипяток развозили в металлическом резервуаре, под которым тлел огонь. Изливалась использованная вода через отверстие в купели и выводилась наружу из домика. Разумеется, в крепости будут удобства, как в городских домах, а пока им приходилось жить вот так, сурово и просто. Так Дамрад рассказывала о своём быте, впустив гостей в это скромное жилище. После завтрака Игтрауд с матушкой предприняли прогулку в лес, к знаменитой статуе волчицы, на которую вчера так и не посмотрели из-за переутомления девушки. Им пришлось искать провожатого, поскольку дороги к сей достопримечательности они не знали, и им вызвался помочь господин Реттлинг — очень любезный и милый молодой капитан. Он заботливо провёл их по красивым и живописным тропинкам, показал сверкающие родники, интересные пещеры (внутрь которых они, впрочем, заходить не стали: это было бы утомительно для Игтрауд), а когда наконец привёл их к волчице, у девушки дух захватило. На неё смотрела замшелая древность, дышащая незримой силой и окутанная жутковатой тайной. Её пустые глазницы видели любого гостя насквозь с его мелочными заботами и чаяниями, суетными мечтами... Вся шелуха опадала с души под их суровым взором, оставалось только истинное нутро. Реттлинг по-прежнему был мил, беззаботен и обходителен. Он отличался приятными манерами и очаровательной лёгкостью в общении, и язык у него, по всей видимости, был недурно подвешен. Он мог без умолку болтать, рассказывая занятные истории, коих знал великое множество; сперва слушать его было очень увлекательно, но понемногу Игтрауд начала утомлять его весёлая легкомысленная трескотня. — Можно коснуться статуи и мысленно попросить её о чём-нибудь, — разглагольствовал он. — Обычно в течение года желание сбывается, но я считаю, что многое зависит от веры. Сила веры самого желающего соединяется с силой Маруши в этом удивительном месте, и это запускает цепочку событий, которая приведёт в конечном счёте к исполнению загаданного. Но следует быть очень аккуратным и точным, ведь если желание составлено небрежно, не продумано должным образом, оно и исполнится не так, как нам хотелось бы. Также не следует рассказывать о своём желании другим: будучи произнесённым вслух, оно теряет первоначальный заряд силы. Так что — сдержанность и ещё раз сдержанность! — Кто эту статую создал, хотелось бы мне знать, — задумчиво промолвила госпожа Эльвингильд. — Никто этого достоверно не знает, — словоохотливо ответил Реттлинг. — Существуют разные легенды. По одной из них, волчицу создали жители страны, которая теперь покрыта водой, а эти острова — лишь вершины прекрасных зелёных гор, возвышавшихся в незапамятные времена на суше и под действием природных сил постепенно ставших более плоскими после затопления. А по другому преданию, волчицу создала сама Маруша и поместила её на вершину горы. Рука Игтрауд коснулась шершавого камня, омываемого на протяжении тысяч лет дождями и обдуваемого ветрами. «Хочу, чтобы наша с Дамрад любовь не кончалась никогда... Никогда...» — выпустила она из своего сердца тихую мольбу, устремляя взгляд к огромному изваянию. Ответом ей был птичий пересвист, журчание родника неподалёку, шелест листвы... А потом вдруг статуя задышала глубинной живой силой, и Игтрауд обмерла: перед ней было не каменное изваяние, а живое существо, древнее и могущественное. Волны его энергии сносили с ног, накатывали пульсирующими толчками, и Игтрауд качнуло, окутало со всех сторон неким мыслящим, разумным светом, а твердь пропала из-под ног. «Желание нельзя отменить, — прогудело это разумное Нечто. — Даже если ты будешь молить об этом, повернуть вспять уже ничего будет нельзя!» — Дорогая, что с тобой, тебе дурно? Игтрауд пришла в себя, поддерживаемая с обеих сторон обеспокоенной матушкой и Реттлингом. Статуя снова была статуей, беззаботно пели птицы в лесу, а родник соблазнительно журчал, напоминая Игтрауд о том, как сильно у неё пересохло в горле... — Я в порядке, — пробормотала она. — Голова немного закружилась... И пить очень хочется. Реттлинг немедленно проводил их к роднику, из которого девушка смогла напиться и умыться. Чистая ледяная вода обладала удивительным освежающим вкусом, её хотелось пить ещё и ещё, и Игтрауд несколько раз подносила полную пригоршню к жаждущим губам. — Может, на сегодня хватит впечатлений, дитя моё? — озабоченно спросила матушка. — Тебе крайне вредно утомляться, следует себя поберечь... Игтрауд ещё не хотелось возвращаться в гостевой дом: чем там заниматься? Сидеть в комнате и отдыхать — невыносимо скучно; они взяли с собой несколько новых книг, но сейчас девушка была не в настроении читать. Хотелось увидеть Дамрад, наконец поговорить с ней, но та, вероятно, была занята службой. Игтрауд тоже рвалась к деятельности, но её врач, госпожа Мирогильд, упорно отговаривала спешить с возвращением к работе, и она вынуждена была проводить много времени в праздности — состоянии, столь презираемом Дамрад. Чтобы хоть чем-то наполнять образовавшуюся пустоту, Игтрауд пыталась заниматься то сочинением стихов, то живописью, то взялась даже за написание книги, но дело не пошло. Писать ей пока было особо не о чем, жизненного опыта и наблюдений не хватало. Матушка всё время стояла на страже её здоровья, её ограждающая забота казалась порой чрезмерной, но Игтрауд смирялась, понимая, что та желает ей добра. Согласились на том, что они ещё немного погуляют по живописным уголкам острова, а потом капитан Реттлинг, быть может, прокатит их на лодке по чудесной сапфировой воде бухты и поймает для их удовольствия парочку серебристых рыбин с фиолетовыми глазами и алыми плавниками. Тот был рад угодить им, и его услужливость и обходительность не знали границ. Прогулка на свежем воздухе способствовала разжиганию аппетита, и пойманных рыбин Реттлинг немедленно очистил и поджарил на углях костра. Грязную работу по чистке рыбы он выполнил, сняв кафтан и засучив рукава своей щегольской рубашки, а сам не переставал болтать — всё сыпал историями о морских приключениях, коих у него в запасе было неиссякаемое множество. Живописно поведал он и о знаменитой операции по уничтожению семи вражеских кораблей, столь блестяще проведённой Дамрад, что её даже наградили за сей подвиг сапфировой звездой. О морских чудовищах он упомянул лишь вскользь, сочтя некоторые детали этой роковой встречи неприличными для рассказа в присутствии дам. — Какие опасности таит в себе море! — заметила госпожа Эльвингильд. — Трудно себе представить, глядя на эту безмятежную воду, что она может оборачиваться смертоносной стихией! Игтрауд загорелась идеей запечатлеть красками на холсте прекрасный вид на бухту, но сейчас у неё с собой не было художественных принадлежностей. Они решили, что придут сюда завтра снова, и Игтрауд сделает набросок. — Просто изумительная рыба, — похвалила госпожа Эльвингильд. — Мы ещё вчера за ужином оценили её превосходные качества, но приготовленная вот так просто, по-походному, она кажется даже лучше. Её вкус настолько замечателен в своём первозданном виде, что она не требует особых ухищрений при приготовлении. Реттлинг с поклоном принял комплимент его кулинарным способностям. До обеда в гостевом доме оставалось ещё два часа, и они решили, что успеют посетить весьма примечательную расщелину, где были обнаружены россыпи аметистов. Спускаться на самое дно было достаточно непросто, и Реттлинг, галантно подхватив Игтрауд на руки, проскакал по ступенькам из хмари и снёс её вниз. Аметисты здесь лежали прямо под ногами, но в своём природном нетронутом виде выглядели не так эффектно, как огранённые камни. И всё же их изобилие поражало воображение. Игтрауд взяла себе несколько кристаллов, и они выбрались из расщелины с помощью их услужливого проводника. — Не отнимаем ли мы твоё драгоценное служебное время, господин Реттлинг? — обеспокоилась госпожа Эльвингильд. — Моя служба — сопровождать вас и угождать вам, уважаемые госпожи, — любезно поклонился тот. Время обеда уже близилось, и мать с дочерью поблагодарили капитана за увлекательно проведённое утро. Рубашка Игтрауд промокла от пота, и ей требовалось омовение и переодевание. — Господин Реттлинг очень мил, ты не находишь, дорогая? — заметила матушка. — Он интересный рассказчик, но, на мой взгляд, ужасный болтун, — откровенно высказалась Игтрауд. — Под конец у меня даже голова от его трескотни разболелась. Обед был выше всяческих похвал и изобиловал дарами моря. Не очень понравились Игтрауд только жареные чёрные моллюски: их вкус ей показался слишком резким. А вот салат из водорослей показался ей необычным, но приятным и освежающим. Надежда увидеться с Дамрад до истечения её служебного дня таяла, но им посчастливилось встретить её на строительстве, куда они заглянули через пару часов после обеда. Та стояла и о чём-то беседовала с сероглазой и светловолосой женщиной-зодчим. Увидев Игтрауд с родительницей, она кивнула им в знак того, что сейчас подойдёт. — Позвольте вам представить госпожу Бертерунн, одну из ведущих зодчих на этом строительстве, — сказала Дамрад, когда они с сероглазой навьей закончили деловую беседу и подошли вдвоём. Госпожа Бертерунн производила впечатление особы очень хрупкой и неземной, с одухотворёнными очами, полными возвышенной мысли, но в её изящных руках скрывалась поразительная сила, способная двигать огромные каменные глыбы и превращать их в пыль. По мановению её тонкого пальца каменный блок поднялся в воздух и лёг на строящуюся стену. Точность, с которой блоки подгонялись друг к другу, вызывала изумление. Вскочив на каменную плиту, она заставила её воспарить на большую высоту, установила на предназначенное для той место, после чего по ступенькам из хмари спустилась. Вспомогательные работы выполнялись рядовыми трудягами из матросов, но и тут не допускалась небрежность и неряшливость. Зодчие очень строго следили за всем, чтоб даже на волосок не ошибиться. — Если Игтрауд не слишком утомится к вечеру, мы могли бы прогуляться и полюбоваться закатом, — предложила Дамрад. — С удовольствием, дорогая, — ответила госпожа Эльвингильд. — Но всё будет зависеть от Игтрауд. Сегодня мы уже очень много гуляли, господин Реттлинг был очень любезен и сопровождал нас. Дамрад двинула уголком губ в подобии усмешки. — Он не слишком утомил вас своей болтовнёй? — О, он замечательный рассказчик! — отозвалась госпожа Эльвингильд. — До обеда мы прекрасно провели время в его обществе. До вечера Игтрауд пыталась сосредоточиться на чтении одной из книг, которые они взяли с собой, чтобы коротать скучные минуты, когда нечем заняться. Строчки бежали перед её глазами, не оседая в сознании, и она бездумно проплыла сквозь два десятка страниц. Матушка была занята отражением сегодняшних событий в дневниковой записи, а Игтрауд отчего-то вспомнилось смущение, которое её охватило, когда она не обнаружила книги «Блуждая по тропам страсти» в своём дорожном ящике с бельём. Видимо, та попала в руки матушки... А ведь там была строчка, начертанная рукой Дамрад... Да ещё на полях такой сцены! Ещё охваченная слабостью после болезни, Игтрауд принялась искать злополучный роман и таки обнаружила его в библиотеке на полке. Её сердце обливалось холодом, когда она листала его... Страница была вырвана, постельная сцена и надпись-признание исчезли. Но чьей рукой это было совершено — матушки или Дамрад? И в каком виде книга попала в руки родительницы — в первозданном или уже «отредактированном»? Матушка очень бережно относилась к книгам, вряд ли это могла сделать она... Тогда, безусловно, Дамрад вырвала страницу в своём вечном стремлении к осмотрительности. Игтрауд ещё долго присматривалась к родительнице, долго опасалась, что та заведёт неудобный разговор, но этого так и не случилось. Тем временем день уже склонился к закату, и матушка сказала: — Наверно, Дамрад уже ждёт нас, дорогая. Идём? — Да, матушка, — отозвалась Игтрауд. Когда они постучались в дверь домика, им никто не открыл. Впрочем, уже спустя минуту они увидели приближавшуюся к ним Дамрад. Её сапоги стали сероватыми и тусклыми от строительной пыли, а под мышкой была зажата кожаная папка с документами. — Вы уже здесь! — сказала она. — Прошу прощения, что заставила вас ждать: вот эта писанина меня слегка задержала. Позвольте мне немного привести себя в порядок. Она держалась так спокойно и изящно, будто пришла со своей службы в морском ведомстве, а не со стройки. Любезно пропустив родственниц в домик, Дамрад предложила им присесть, а сама принялась умываться и наводить блеск на сапоги. В заключение она вышла на крылечко и вытряхнула свой кафтан. — Служба бывает довольно пыльной, прошу прощения, — сказала она. Часто Дамрад не ужинала совсем, порой обходилась парой сухих морских хлебцев с водой, а потому извинилась за то, что ей нечем попотчевать гостий. На это госпожа Эльвингильд ответила, что беспокоиться не стоит: они с Игтрауд в шесть вечера напились отвара тэи в гостевом доме. В закатных лучах бухта выглядела особенно уютно и живописно. Вода уже не сияла, как при высоко стоящей Макше, а лениво поблёскивала в её вечерних лучах. — Здесь прекрасно в любое время суток, — заметила госпожа Эльвингильд. — В каждом времени своя прелесть. Они шагали по пляжу, подбирая и рассматривая красивые камни и раковины. — Вижу, ты служишь вполне успешно, — сказала госпожа Эльвингильд. — Твоя отправка на Силлегские острова заставила нас изрядно погоревать, но ты, кажется, нигде не пропадёшь, дорогая... И это, безусловно, не может не радовать. — Я очень огорчена тем, что мои злоключения принесли вам столько переживаний, — ответила Дамрад. — Но я бы не назвала это злоключениями, я привыкла из всех событий и поворотов судьбы извлекать опыт. — Твоя стойкость не может не вызывать уважение, — промолвила госпожа Эльвингильд. Из-за её присутствия Игтрауд не удалось поговорить с Дамрад наедине, и про себя она была очень раздосадована на родительницу. Дамрад при своей тётушке вела себя сдержаннее обычного, ни разу не коснулась Игтрауд, не позволила себе ничего, что могло бы выдать их. Разговаривала она в основном с тётей, а на сестру почти не смотрела. Когда почти совсем стемнело и закат угас, на небе ярче проступили звёзды, госпожа Эльвингильд вздохнула полной грудью и проговорила: — Ах, как же прекрасен этот вечер! Что за чудесное место эти острова! Думаю, Игтрауд будет полезно провести здесь эти дни. Сумерки — друг влюблённых, и когда тётушка приблизилась к кромке воды, чтобы полюбоваться пеной, Дамрад сжала руку Игтрауд и шепнула: — Если сможешь выбраться после заката без матушки, буду ждать тебя. Её шёпот обжёг Игтрауд и заставил её сердце биться чаще. Но это был не приступ, к счастью, хотя сделать несколько глубоких вдохов ей всё же пришлось. Они вернулись с матушкой в гостевой дом, и Игтрауд долго лежала без сна. Шёпот Дамрад стоял в её ушах, щекоча ей душу отголосками незримых объятий — тех самых, жутковато-сладких. Утром после завтрака они с матушкой, как и решили вчера, отправились на берег, и Игтрауд сделала карандашный набросок пейзажа. Она не могла не устремляться мыслями к Дамрад и внешне казалась очень рассеянной и задумчивой. — Боюсь, вдохновение меня покинуло, — вынуждена была она признать. — Ну ничего, в другой раз посетит, — сказала матушка. Снова целый день родительница не отходила от Игтрауд ни на шаг, и девушка совсем сникла, понимая, что из-под колпака этой заботы будет чрезвычайно трудно вырваться. Реттлинг сегодня был занят на службе, и им пришлось проводить время вдвоём; после обеда матушка пожелала искупаться в море, и они, взяв купальные костюмы, снова отправились на берег. Водица была чудесная и тёплая, но Игтрауд окунулась без восторга, озабоченная мыслями о том, под каким предлогом выбраться вечером без матушки. Около шести вечера, после отвара тэи с ломтиками поджаренного хлеба с маслом, она не придумала ничего лучше, чем сказать напрямик: — Матушка, я бы хотела сегодня вечером снова навестить Дамрад. Но мне хотелось бы провести с нею время вдвоём... Не могла бы ты поскучать сегодня одна? Госпожа Эльвингильд удивлённо вскинула взгляд от страницы дневника, которую она заполняла. — В чём дело, дорогая? У вас от меня какие-то секреты? Игтрауд смущённо мялась, заискивающе рисовала на плече родительницы завитушки. — Не то чтобы секреты... Ну, понимаешь, матушка, вдвоём мы чувствуем себя свободнее. — А, понимаю, — усмехнулась та. — Я, конечно, отстала от вас, от молодёжи, и моё присутствие вас стесняет. Разумеется, дорогая, вы долгое время жили вместе, и у вас, должно быть, есть много сокровенных тем для бесед, от которых я... скажем так, далека в силу своего возраста и мышления. — Матушка, ты не отстала, я не это имела в виду, — смутилась Игтрауд. — И дело не в твоём возрасте... — Ничего, дорогая, я всё прекрасно понимаю, — с улыбкой сказала госпожа Эльвингильд. — Мне очень отрадно проводить время с вами, мои девочки, но у вас должно быть и своё время — только ваше, личное. Разумеется, дитя моё, ты можешь навестить Дамрад. Об одном только прошу: не задерживайся допоздна, тебе следует вовремя ложиться спать. Твой вечерний отвар будет ждать тебя, как всегда. Игтрауд обняла матушку и почти со слезами уткнулась в её плечо. У неё горели уши от стыда, она чувствовала себя обманщицей. Родительница думала, что двум сестрицам хочется просто побыть наедине и поболтать, тогда как на самом деле... Ох. — Благодарю тебя, матушка, — пробормотала она, целуя госпожу Эльвингильд в щёки. — Ты просто чудо. — И пусть Дамрад обязательно тебя проводит до гостевого дома, — велела та. — Да, матушка, конечно. Игтрауд пришла к домику гораздо раньше, чем Дамрад вернулась со службы. Вынужденная слоняться в ожидании, она следила за тенями, которые становились всё длиннее, и с тоской заглядывала в окошко, где пока было темно и пусто. Море ласково шелестело, закатные лучи озаряли бухту уютным вечерним светом. — Детка... Игтрауд вздрогнула и обернулась. Дамрад стояла со своей кожаной папкой под мышкой и сверлила её хорошо знакомым, вызывающим сладковатый ужас взглядом. При матушке она не смотрела так, и многообещающая сладостная бездна раскинулась под Игтрауд, заставив её сердце повиснуть в мучительно-головокружительной пустоте, словно на краю пропасти. — Стой на месте, малышка. — Рука Дамрад предостерегающе вскинулась, бросая на Игтрауд тяжёлую сеть оцепенения. Она подошла, открыла дверь, впустила Игтрауд и бросила папку на стол. Повернувшись к девушке лицом и распахивая ей навстречу обездвиживающий мрак своих глаз, она глуховато проговорила: — Вот теперь иди ко мне. Игтрауд очутилась в кольце двойных объятий — неумолимо сильных рук и незримых «щупалец». И те, и другие стиснули её до леденящего исступления, до ужасающего экстаза, Игтрауд сама ныряла в них, отчаянно вжималась всем телом, хотя сильнее вжаться казалось уже невозможным. — Моя... Моя Игтрауд, — пророкотало горло зверя, чью вибрирующую силу Игтрауд столько раз ощущала в себе, раздвигая колени и впуская внутрь. Зверь цеплял её клыками в неистовом поцелуе, атаковал языком, душил жадными губами, и Игтрауд сама рвалась навстречу, стремясь отдать себя без остатка, до последнего вздоха, не оставить в себе места, не заполненного безумной, выматывающей и одновременно живительной силой. Зверь рычал, терзая её губы, пил её ненасытно, а она с гибельно-восторженным безумием насыщала его, жаждала быть выпитой досуха, поглощённой, растерзанной им. И чем исступлённее был её отклик, тем яростнее и безумнее сжимали её убийственные объятия, тем слаще было в них умирать. Очнулась она на коленях у Дамрад. Прижимая её к себе одной рукой, другой та похлопывала её по щеке и хрипловато шептала: — Игтрауд... Ну, ну, приходи же в себя. Прости, моя крошка, я переусердствовала. Как давно я не держала тебя в объятиях! Разлука была невыносимой. Обморочные мурашки бегали по телу, Игтрауд чувствовала лицом тепло дыхания и губы Дамрад — шепчущие, щекочущие. — Это от голода... Мой зверь готов сожрать тебя, он сходил с ума без тебя. Он выл, кричал, звал... Почему ты не писала? Почему не пускала в свои сны? Я не знала, как ты, что с тобой, неизвестность изматывала меня. Только службой и спасалась. — Я не могла... Я была больна, — всхлипывала девушка, и её душа была готова вывернуться от боли, раскаяния, сожаления, сострадания. Ей хотелось обнять воющего от тоски зверя, унять его мучения... Она даже не предполагала, что они могли быть так сильны. — Я знаю, радость моя, — обожгли её поцелуйным дыханием губы Дамрад. — Но потом, когда ты пришла в себя, отчего ты не послала мне весточку? Я с ума сходила, ждала хоть словечка от тебя... Хотя бы сна. Почему ты меня не пускала? — У меня сначала была бессонница, — рыдая, оправдывалась Игтрауд. — А потом госпожа Мирогильд назначила мне успокоительный отвар, от которого я засыпала, как бревно. И ничего не могла поделать... Прости меня... — Допустим, но что тебе мешало написать мне? — не унималась Дамрад. — Адрес госпожи Аэльгерд я дала, она обязательно переправила бы письмо мне. — Я пыталась писать... Но меня охватывала слабость и сердцебиение... Приступы, — всё сильнее рыдала Игтрауд, раздираемая виной перед тоскующим зверем. Ей самой хотелось выть вместе с ним — от жалости к нему. — Прости, прости меня, Дамрад... прости, родная моя... Она снова начала ловить ртом воздух, в груди что-то жутковато затрепетало, и руки Дамрад крепко стиснули её, а губы вжались в щёку. — Всё, всё, тише, милая... Не надо, успокойся. Тебе нельзя так волноваться. Забудем это. Главное — ты здесь, со мной... Я чувствую твой сладкий запах, тепло твоей кожи... — Дамрад зарычала, прикрывая глаза, и стиснула Игтрауд ещё крепче. — Я... Я читала твоё письмо... — Остаточный всхлип сотряс девушку, она обвила руками плечи Дамрад, щекоча жарко дышащими губами её лицо. — Такое спокойное, сухое. Ни одного ласкового слова... А в правом углу я почувствовала твой запах. Твои губы касались бумаги... Я поняла это. Я плакала и целовала это место. Дамрад снова заурчала голодным зверем, сжала Игтрауд удушающим кольцом рук, прикусила мочку уха. — Моя крошка... Я знала, что ты почувствуешь. Догадаешься. Сдержанно я писала, потому что письмо могли прочесть не только твои глаза. Но ничего... Ничего, теперь мои губы — перед тобой, и ты можешь их целовать сколько угодно. Она поймала поцелуем приоткрытый рот Игтрауд, и та, зажмурившись, снова нырнула в объятия «щупалец». Но теперь Дамрад была осторожнее и не сжимала так сильно, до обморока, соразмеряла свою мощь с возможностями Игтрауд. Девушка всё-таки была ещё ослаблена, и она щекотала её бережно, но достаточно страстно, чтобы та испытывала весь калейдоскоп ощущений. Игтрауд даже просила крепче, сильнее, но Дамрад берегла её. Игтрауд запрокинула голову, и Дамрад с урчанием скользила ртом по её шее. Вдруг раздался стук в дверь, и сердце Игтрауд трепыхнулось, сделав в груди жуткий кульбит. Уловив её загнанное дыхание, Дамрад сжала её в успокоительных объятиях и шепнула: — Не бойся, милая... Погоди, я сейчас. Она выскользнула за дверь и прикрыла её за собой. Голоса слышались очень тихо, но в одном из них Игтрауд узнала капитана Реттлинга. Дамрад сердито нашипела на него, и капитан ушёл. Когда она вернулась, Игтрауд спросила: — Это господин Реттлинг? Что ему нужно в такой час? Что-то случилось? — Ничего, радость моя, всё хорошо, — ответила Дамрад, садясь рядом и обнимая её за плечи. — Зачем бы он ни пришёл, он пришёл не вовремя. И я отправила его восвояси. Игтрауд обмерла в леденящей душу догадке. Что капитану могло быть нужно в такой час? Какое у него могло быть дело? Уж никак не служебное... То-то он так восторженно воспевал подвиг Дамрад, говорил о ней взахлёб и с придыханием. Всё вдруг встало на места, и Игтрауд застыла, словно от мертвящего дыхания мороза. Её будто обухом огрели, и всё вдруг рухнуло... Все слова Дамрад вдруг стали фальшивыми, а от её поцелуев тошнило. Едва шевеля посеревшими губами, Игтрауд пробормотала: — Я не верю тебе больше, Дамрад... Так-то ты тосковала по мне? Так беспокоилась и изнывала? Настолько, что утешилась в объятиях этого льстивого болтуна! Я больше не желаю тебя знать! Ноги плохо слушались её, но она выбежала из домика и заковыляла по песку. Далеко она не ушла: звёздный полог закачался над её головой, в груди смертельно загрохотало, и она провалилась в бездну бесчувственности. Очнулась она на постели в домике Дамрад, с развязанным шейным платком и мокрой тряпицей на лбу. В распахнутое окно дышал ночной ветер, слышался шелест моря, а Дамрад, склонившись над ней, сверлила её пристальной тьмой своего взгляда. Игтрауд вздрогнула и отвернула лицо, зажмурилась, чтобы не видеть её, но для «щупалец» не существовало преград. Она снова ощутила их прикосновение, но на сей раз они причиняли ей больше боли и страха, чем наслаждения. — Пожалуйста, оставь, отпусти меня, — простонала она, задыхаясь. — Я не хочу тебя больше знать... Не желаю видеть... Ты обманула меня... «Щупальца» окутывали её и пронизывали ядовитыми нитями, по которым в неё вливалась тонкая сладкая горечь. От этого хотелось рыдать, но рыдание было невыносимо упоительным. — Не говори таких жестоких слов, милая, не разбивай мне сердце, — со сладкой печалью вливался в её парализованную душу голос Дамрад. — Я не обманывала тебя, ни одно из моих слов не было лживым. То, что я испытывала в разлуке с тобой, трудно описать словами. Это невыносимо тошно. Я пытаюсь передать тебе тень этого чувства, чтобы ты ощутила то, что перенесла я... Разумеется, во много раз слабее, потому что в полную силу ты этого не выдержишь, я опасаюсь за твоё сердечко. Просто почувствуй это сама, прежде чем утверждать, что это ложь... Сладкая печаль нарастала, захватывала Игтрауд, пронизывала поющими волокнами, и их песня наполняла душу восторгом и тоской. Эти ощущения всегда были палкой о двух концах, состояли из двух сторон — невообразимо приятной и столь же невообразимо тягостной. Нежность переплеталась с жестокостью, ласка с болью, экстаз с ужасом... Наконец тоска стала столь невыносима, что уже сама Игтрауд была готова превратиться в зверя и выть, кричать, плакать, звать... А ответа — нет, только море и звёзды, только песок под пальцами, только пустота и тишина. Хотелось бежать, искать... Найти, вцепиться, обнять и не отпускать от себя больше никогда. — Дамрад... Дамрад! — действительно сорвался с уст девушки тоскливый плачущий стон. Сперва ответа не было, и бескрайнее отчаяние затопило её, она очутилась в океане лютого, жесточайшего, нескончаемого и давящего, как гроб, одиночества, но потом сквозь пустоту до неё донёсся голос: — Я здесь... Я с тобой, моя крошка. Игтрауд вынырнула из океана отчаяния, её руки нащупали чьи-то пальцы, и те тут же ответили крепким пожатием. Ощущения вещественного мира возвращались, Игтрауд почувствовала собственное мокрое лицо и тёплое дыхание Дамрад на щеке. — Вот так же и я звала, но некому было мне ответить: «Я здесь!» — тихо, печально защекотал её голос ухо девушки. — Пусть мужчины тебя не беспокоят. Ты же не беспокоишься, когда я ем? Пищей я лишь утоляю голод. Так и с ними. Но только женщина способна сделать со мной то, что делала и делаешь ты... Мне трудно описывать это словами, поэтому я дала тебе почувствовать отголосок. Но я не дам тебе почувствовать то, что я чувствую от твоих слов «не хочу тебя знать». Это гораздо страшнее, ты этого не вынесешь, милая. Даже отголоска не вынесешь, это убьёт тебя. А если ты умрёшь, умру и я. Мне трудно говорить о чувствах, я косноязычна в этой области. Просто знай: ни один мужчина не заставит меня трепетать, только женщина. Ни один мужчина не заставит меня страдать, только женщина. Ни одному мужчине не завладеть моим сердцем. Им уже владеешь ты. Лучше сразу убей меня, но не говори слов «я не хочу тебя знать». Удар кинжала легче вынести, чем эти слова. Легче лишиться воздуха и почвы под ногами, чем услышать их. Прошу, если ты вдруг решишь возненавидеть меня, просто возьми нож и перережь мне горло. Мне легче принять смерть, чем вечную разлуку с тобой. По нитям «щупалец» в Игтрауд вливалась рвущая её душу и рассудок на части невыносимая печаль. Невозможно было выплакать эти слёзы, легче ослепнуть. Невозможно было найти дорогу из тоскливого лабиринта тёмных туч, легче лечь на землю и стать пылью. И ко всему этому примешивалась тонкая ниточка сладости, сводя с ума и пронизывая до судорог. Серебряной стрункой она резала сердце, вспарывала его с изощрённостью палача, и Игтрауд взмолилась из последних сил: — Дамрад... остановись... прошу... Её обнимали уже не «щупальца», а руки — просто руки Дамрад, а её губы дышали и шевелились совсем рядом с её губами: — Поцелуй меня, моя Игтрауд... Скажи, что любишь... Мне это нужно, как воздух. Бессильно рыдая и содрогаясь от сладкой безысходности, от блаженной горечи и восхитительной обречённости, Игтрауд прошептала: — Люблю... Это так невыносимо больно, так мучительно, но я люблю... Дамрад зарычала, зарываясь лицом в её шею и трепеща ресницами. — Только женщина способна творить со мной такое... Только она может рвать меня на части и тут же воскрешать... Только ты, моя Игтрауд. Поцелуй смешался со слезами, солоновато-сладкий, и Игтрауд до горьких мурашек, до скорбной нежности и тихой, обречённой, но восхитительной жертвенности становилась напитком на устах Дамрад, вливала себя в неё, отдавала по глоткам, а та с пролёгшей на лбу морщинкой, с надломом в изгибе бровей наслаждалась её губами. Никто не врывался в тишину домика неуместным стуком, никто больше не мешал их единению, и в домике слышались звуки страстных поцелуев, бурное дыхание, вздохи Игтрауд. Та снова приняла вибрирующую силу зверя, впустила его в себя, изголодавшегося и тоскующего, а незримые объятия снова окружали её дарящим безумное наслаждение живым пространством. Ужас лишь легонько пощекотал её, лишь на миг ей показалось, что она вот-вот умрёт, но объятия тут же подхватили её и влили в неё жизнь. Дабы удостовериться, что жива, Игтрауд нащупала губами рот Дамрад, и тот немедленно обрушился на неё нежной атакой. Снова она исступлённо подарила себя зверю, желая быть выпитой до дна жадными и ласковыми губами, и Дамрад впивалась, смаковала, утопала в губах Игтрауд. Слияние свершилось, и они лежали, сплетённые в объятиях. Сердце в груди Игтрауд так сильно грохотало, что ей стало страшно: всё тело содрогалось от этих мощных ударов, будто тяжёлый камень изнутри бился о рёбра. Видимо, смертный ужас отразился в её глазах, потому что Дамрад спросила обеспокоенно: — Что с тобой? Тебе плохо? — Не знаю, — прошептала та. — Мне кажется, что наоборот — слишком хорошо... Так хорошо, что я могу умереть... — Нет... Нет, нет, даже не думай! — Дамрад сгребла её в объятия, вжалась губами в её влажный от испарины лоб. — Сейчас всё пройдёт, моя крошка. Всё будет хорошо. Игтрауд лежала в её объятиях, уютно окутанная ими, ловила кожей тепло дыхания и слушала, как постепенно сердце успокаивается. Рука Дамрад лежала сверху на её руке, а к замедляющему свой стук сердцу льнул сгусток яркой, светлой, сладкой боли. Счастье, смешанное со слезами, гнездилось там, и это было настолько нестерпимо прекрасно, что мысль об утрате этого чувства страшила до мороза по лопаткам. — Ох, да что же это я! Уже полночь! — Игтрауд села, точно ужаленная, глянув на карманные часы. — Матушка просила, чтобы я допоздна не задерживалась... А я обо всём на свете забыла! Ох, как мне влетит от неё... И она меня больше никуда не отпустит! — Тебе что, десять лет? — хмыкнула Дамрад. — Тебе на каждый шаг матушкино разрешение нужно? — Я обещала вернуться не поздно, — сокрушалась Игтрауд, натягивая одежду. — Матушка наверняка от беспокойства с ума сходит... Мне пора, Дамрад... — Я провожу тебя. — Дамрад тоже встала и начала одеваться. Её даже просить не пришлось. Опираясь на её руку, Игтрауд зашагала по песчаному берегу вдоль дремлющего моря, и дышалось ей до слёз чудесно — до высокой, как звёздное небо, тоски. Но и совестно ей тоже было, и она не представляла, как смотреть матушке в глаза. Госпожа Эльвингильд ещё не ложилась — сидела в кресле с книгой. Вскинув глаза от страницы, она посмотрела на дочь укоризненно, и у той сердце съёжилось от стыда. — Прости, тётушка, — первой заговорила Дамрад, дабы избавить Игтрауд от непростых объяснений и извинений. — Мы с сестрицей просто не могли расстаться. Это оказалось выше наших сил. Госпожа Эльвингильд со вздохом закрыла и отложила книгу. — Я вас ни в чём не упрекаю, мои дорогие, и не сержусь. И вполне понимаю ваше желание насладиться обществом друг друга после таких тяжёлых событий и долгой разлуки. Просто уже поздно, а Игтрауд нужно вовремя ложиться спать, таково предписание врача. А предписания врача нужно исполнять для скорейшего выздоровления. — Быстро в постельку, сестрица, — сказала Дамрад, целуя Игтрауд в щёку и кланяясь тётушке. — Доброй ночи вам обеим. — Доброй ночи, дорогая, — кивнула госпожа Эльвингильд. Дамрад ушла, а Игтрауд поспешила в купальную комнату для вечернего омовения. После того, что только что произошло между нею и Дамрад, оно тем более требовалось. Бедная простодушная матушка, думалось Игтрауд с горечью, когда она опускалась в тёплую воду и намыливала плечи. Она-то полагала, что две кузины просто утоляют жажду общения после разлуки, а у них было любовное свидание... Чашка с давно остывшим успокоительным отваром укоризненно ждала её на столике у кровати, и Игтрауд, уже переодетая в ночную рубашку и ночной чепчик, поспешно выпила горьковатое снадобье. Матушка поцеловала её перед сном и пожелала спокойной ночи, после чего тоже отправилась в постель. За всё время пребывания гостей-проверяющих на Силлегских островах у Игтрауд с Дамрад было ещё два таких страстных свидания. Днём Дамрад была слишком занята на службе, задерживать кузину до полуночи тоже не годилось, поэтому пару раз она освободилась от дел пораньше, чтобы возвращать сестрицу под матушкино заботливое крылышко не слишком поздно. Игтрауд болезненно пережила новость о том, что услужливый капитан Реттлинг состоит у Дамрад в любовниках; она переменилась к нему — больше не улыбалась при встрече и холодно кивала вместо приветствия. Но её могло добить второе неприятное открытие, когда из морского патруля вернулась «Гордость» — капитан Громм, соскучившийся по госпоже, также устремился вечером к ней в домик с той же целью, что и Реттлинг. К счастью, тот его вовремя поймал на полпути. — Ты куда это рванул, приятель? — Не твоё дело, пусти, — пробурчал Громм. Реттлинг пропустил грубость мимо ушей и сказал: — Если к госпоже Дамрад, то зря. Ей сейчас не до нас, к ней сестрица Игтрауд приехала. — А, двоюродная? — пошевелив бровями, напряг память Громм. — Как же, как же... Знаю. Видел её, когда меня послали госпожу Дамрад на войну забирать. Как сейчас помню: вечер поздний, дождище лил как из ведра, а госпожа Дамрад с тётушкой и сестрицей уютненько за столом сидели, отвар тэи попивали да беседовали. А тут я с приказом... Ох и сцена была, дружище Реттлинг! Врагу не пожелаю, чтоб вот так — на ночь глядя, прямо из-за стола, от родных да на войну... Госпожа Дамрад-то молодец, и глазом не моргнула — туфельки сняла, сапоги обула, сундучок уложила и со мной на корабль поехала, куда деваться-то... Служба есть служба. А вот сестрица её, бедняжка, так и обмерла вся — бледнее смерти стояла, когда мы госпожу Дамрад ждали. — У неё, к слову, оттого озноб горя случился, — не преминул сообщить Реттлинг. — Тяжко госпожа Игтрауд хворала и до сих пор не до конца оправилась, так что маменька её опекает, от себя ни на шаг не отпускает. И госпожа Дамрад всё своё время сестрице уделяет, так что пока та не уедет, нам у госпожи ловить нечего. Ты, старина, даже к домику её по вечерам не ходи, не раздражай её. Я, было дело, сунулся, так она меня чуть ли не пинком под зад отправила. И ты не лезь, схлопочешь ещё. С госпожой Дамрад, когда она в гневе, шутки плохи. Громм почесал в затылке. — Хм... Что ж, спасибо, что предупредил, дружище. — Не за что, приятель, не за что, — промолвил тот задумчиво. Не сообщил он другу лишь о том, что видел однажды через окно (хозяйка домика забыла закрыть занавески), как госпожа Дамрад держала госпожу Игтрауд в очень страстных объятиях, да и целовала совсем не по-сестрински... Столь пылких поцелуев Реттлингу ещё не доводилось ни видеть, ни испытывать. Разумеется, он об увиденном благоразумно помалкивал. Не следовало это видеть и Громму. Реттлинг хотел даже госпоже намекнуть, чтоб занавески-то закрывала, но это обнаружило бы его осведомлённость, а он из деликатности не хотел показывать, что ему всё известно. Впрочем, госпожа Дамрад и сама сообразила — с тех пор окно всегда занавешивала, даже если бывала одна.
