Дочери Лалады. Волк и хозяйка

            Проверяющие уехали, а с ними и Игтрауд, и мир для Дамрад потускнел. Впрочем, у неё ещё оставались два капитана, но... как бы сравнить ощущения от них и от возлюбленной? Капитаны были всё равно что грубая простонародная бражка по сравнению с тонким благородным вином.             Всё, что ей оставалось — писать письма и ждать ответов. Впрочем, по своей привычке к осторожности в своих посланиях Дамрад выражалась сдержанно, много нежностей себе не позволяла, но неизменно оставляла в углу поцелуй. Получая ответ, обнюхивала каждый уголок письма и, уловив сладкий запах губ драгоценной, хрустальной и нежной Игтрауд, жадно ловила, пила этот незримый подарок, и потом призрак этого аромата ещё долго преследовал её. Писала ей и тётушка Эльвингильд, а госпоже Аэльгерд Дамрад отсылала отчёты о ходе строительства крепости.             Игтрауд попросила семена тех цветов, которые однажды нашла у себя на подоконнике (она догадалась, кто даритель), и Дамрад — подумать только, с её-то занятостью! — рыскала по лесу в поисках этого растения, а когда нашла, дождалась появления семенных коробочек и отправила их Игтрауд. Та в ответном письме горячо благодарила и сообщала, что намеревалась весной посеять их в цветнике возле дома. Её самочувствие понемногу улучшалось, но пока ещё ограничивало её в деятельности. Вдобавок к поэзии и живописи она увлеклась разведением цветов и принялась за углублённое изучение ботаники.             Строительство крепости подошло к концу, и госпожа Аэльгерд снова посетила Силлегские острова, дабы осмотреть результат работы. На сей раз она прибыла, увы, без Игтрауд, и Дамрад, очень рассчитывавшая на встречу, была сильно разочарована.             — У госпожи Эльвингильд возникли непредвиденные дела, которые требовали её внимания, и она не смогла на сей раз отправиться в путешествие вместе с нами, — объяснила глава морского ведомства. — А Игтрауд без неё пока не ездит, чувствует себя ещё недостаточно окрепшей. Сердечко у бедняжки порой пошаливает. Бедная девочка! Как этот треклятый недуг её подкосил — последствия до сих пор ещё сказываются... — И госпожа Аэльгерд с сожалением покачала головой.             Также она привезла приказ для Дамрад: Властительница Брендгильд повелевала дочери оставаться на островах в должности заместительницы начальника новой крепости. Господин Ра́хтерн, коему предстояло возглавить крепость, приплыл вместе с госпожой Аэльгерд; его кандидатура была назначена Властительницей, и это сразу расположило Дамрад не слишком дружелюбно по отношению к нему.             Чутьё Дамрад не обмануло. Начальник крепости оказался никуда не годен: любил выпивку, к своим обязанностям относился с прохладцей. Собственно, за пристрастие к горячительному его и сослали на острова, с глаз начальства долой. Нередко он появлялся утром на службе уже слегка навеселе, а к обеду нагружался, как говорится, по самую ватерлинию. Дамрад составила рапорт на него, но эффекта это не возымело. Госпожа Аэльгерд прислала письмо, в котором с сожалением сообщала, что Властительница Брендгильд менять начальника крепости не намерена, так что им придётся терпеть этого.             Так и пришлось Дамрад фактически исполнять обязанности начальницы крепости, поскольку господин Рахтерн появлялся на службе только для галочки, но не работал, а дрых пьяным сном в своём кабинете. В целом он был безобиден, и к его храпящему телу вскоре привыкли и смирились с ним, как с дождём или снегом. Даже пошучивали, бывало: дескать, если господин Рахтерн опять назюзюкался и дрыхнет — значит, всё в порядке. (Потому как если он трезв, значит, что-то случилось). Он воспринимался чем-то вроде предмета мебели, поскольку частенько бывал не более подвижен и чувствителен к окружающему миру, чем стол или стул. Стул стоит на своём месте, море с небом тоже местами не поменялись, птицы в лесу поют, господин Рахтерн валяется и храпит — всё идёт своим чередом.             Дамрад была бы не против служить начальницей крепости, но по официальному назначению на эту должность, а не в качестве исполняющей эти обязанности за недвижимое пьяное тело. Так-то она и на документах расписывалась за него весьма ловко, тут загвоздок не возникало. Но в целом такое положение вещей её раздражало.             Продолжалось сие безобразие около полугода, пока с господином Рахтерном не произошёл несчастный случай — конечно, по пьяной лавочке. Вздумалось ему выпить на берегу моря, а потом потянуло искупаться... В общем, его безжизненное тело обнаружили у берегов соседнего острова спустя трое суток. Господина Рахтерна похоронили, а Дамрад пришлось писать рапорт о происшествии; один экземпляр она направила госпоже Аэльгерд, второй — Властительнице Брендгильд.             В ответ пришёл приказ о назначении Дамрад на должность начальницы крепости за подписью Брендгильд. Властительница не считала эту должность особенно высокой и завидной, главное — дочь находилась вдали от неё и от государственных дел. У себя на островах Дамрад хоть чем могла заниматься, лишь бы сидела там безвылазно и не совала нос в дела родительницы.             Впрочем, чего боялась Брендгильд, то и случилось. Безвылазно сидеть на островах Дамрад было не суждено. Прошёл не год, а полтора с того дня, когда она получила от госпожи Аэльгерд предупреждение о готовящемся перевороте; на острова прибыл корабль с посланником от семейств Западной равнины, и Дамрад приняла его у себя в кабинете.             Это был господин с угольно-чёрными волосами, кряжистый и квадратный, с широкой поясницей и выпирающим брюшком. Голосом он обладал утробным и хрипловатым.             — Госпожа Дамрад, меня зовут Не́кхейм, и я уполномочен союзом семейств Западной равнины просить тебя занять место нынешней Властительницы Брендгильд. Всё уже готово к её свержению, никаких загвоздок не возникнет. Почти вся армия, за исключением двух полков личной охраны Брендгильд, готова перейти на сторону новой правительницы и присягнуть ей. С флотом тоже трудностей не будет. Недовольных правлением Брендгильд предостаточно, все будут только рады её уходу с престола и восхождением на него новой, молодой, энергичной и умной правительницы. Мы наблюдали за твоими успехами, госпожа Дамрад, и пришли к выводу, что больше некому, кроме тебя, занять престол. Йормигунд не годится, потому что она маменькина дочка, твоя троюродная сестрица Седвейг ещё совсем юна, госпожа Эльвингильд никогда к власти не рвалась, её это не интересует... Ну а прочие... Прочие тоже не годятся по разным причинам. Кроме тебя, просто некому возглавить нашу страну.             Дамрад слушала молча, со своим обычным непроницаемым лицом-маской. Она наполнила два бокала превосходным вином с большой земли, гость с поклоном выпил, Дамрад пригубила.             — Ты говоришь, господин Некхейм, что все будут рады... Так ли уж все? — двинула она бровью.             — Лес рубят — щепки летят, — хладнокровно ответил гость. — Возможно, сопротивление и возникнет, но незначительное. С помощью верных тебе частей армии и флота оно будет быстро подавлено. Все совещательные органы власти будут распущены и набраны новые. Те, кто не присягнёт тебе, подлежат уничтожению. Все прочие будут достаточно напуганы и склонят перед тобой голову.             Дамрад снова пригубила вино и смотрела на гостя сквозь задумчивый прищур.             — Каковы условия союза семейств? Ведь они, конечно же, преследуют свою цель и имеют некие интересы, раз заварили всю эту кашу.             — Вот это я понимаю — деловой подход, — усмехнулся Некхейм.             Он открыл кожаную папку и положил перед Дамрад листок с перечнем условий, соблюдения которых семейства хотели от новой правительницы. Дамрад прочла. Собственно, всё это она и так предполагала. Обиженная Брендгильд аристократия хотела возвышения, привилегий, богатства, процветания — прежде всего, своего собственного. Благосостояние страны её мало заботило. Грубо говоря, всем этим перечнем условий семейства как бы говорили Дамрад: «Мы сажаем тебя на престол, а ты блюдёшь наши интересы и обогащаешь нас. Ну, и себе можешь кое-что немножко брать. Но если что-то пойдёт не по-нашему, мы и тебя свергнем, как свергли твою матушку». У Дамрад были свои планы на власть, она собиралась сделать её абсолютной, и для этого ей сильная аристократия была не нужна. Сильная аристократия — это конкуренты правительницы, помеха на пути к абсолютному владычеству и источник головной боли. У Дамрад уже были кое-какие замыслы, как обезглавить древние аристократические семьи, ослабить их и вовсе вывести из игры, но для этого требовалось время, терпение, выдержка, коварство и хитрость. Поначалу она собиралась притвориться, что полностью согласна с их требованиями и будет в руках семейств послушной марионеткой.             Основных семейств было пять, и во главе у них стояли следующие госпожи: У́льфилейв, Брандо́тир, О́дибрагд, Ни́гвен и О́ригунд. У них было принято передавать одно и то же имя из поколения в поколение, а следовательно, родоначальниц этих семейств звали точно так же. Их потомки в официальных документах рядом с именем ставили порядковый номер, например, госпожа Нигвен Шестнадцатая. Дамрад понимала: пока в руках семейств находилась реальная сила, достаточно могущественная, чтобы конкурировать с властью главы Кебильхайма, сбрасывать их со счетов опасно. Родительница в своё время их потеснила, обидела — они и затаили злобу, а когда представился случай, решили жестоко отомстить. Чтобы лишить их силы относительно безопасно для себя, следовало очень хорошо всё продумать и действовать не так прямолинейно и грубо, как Брендгильд. Один из вариантов, продуманных Дамрад — перессорить семейства между собой, чтобы они сами перегрызлись, чтоб им стало не до конкуренции с правительницей за власть в Кебильхайме. Да и сил на борьбу друг с другом у них уйдёт немало, это ослабит их изрядно, а там, глядишь, и справиться с ними можно будет достаточно безболезненно для себя. Сейчас семейства были слишком сильны, чтобы открыто бороться с ними и прекословить им, Дамрад это понимала и изобразила покладистость.             — Любезный господин Некхейм, передай союзу семейств, что я уважаю их благородные древние корни, а также признаю их силу и влияние, — сказала она, возвращая посланнику документ. Прочитанное сразу накрепко отложилось в её невероятной памяти, так что ей даже не требовалось снимать копию. — Я согласна со всеми их условиями и готова сотрудничать.             — Превосходно, госпожа Дамрад, — прогудел гость, и его холодные и непроницаемые небольшие глаза в тени нависших бровей блеснули удовлетворением. — Я рад, что мы так быстро договорились. Семейства тоже будут довольны.             Они обсудили детали и план действий. Сошлись на том, что Дамрад прибудет в Кебильхайм с четырьмя кораблями, полными своих здешних сторонников, а прочие останутся на охране Силлегских островов. Бросать острова без присмотра было неразумно: давний соперник Бооренвейг не дремал и мог воспользоваться моментом, чтобы снова посягнуть на них.             — Вижу, ты завоевала здесь всеобщее уважение, госпожа Дамрад, — заметил господин Некхейм. — Славно, славно. Дополнительные союзники и помощники будут весьма полезны для дела. — И добавил с усмешкой: — Предвкушаю, какое эффектное это будет появление!             Дамрад попросила гостя позаботиться о безопасности во время активной стадии переворота значимых для неё персон: госпожи Эльвингильд и Игтрауд, а также госпожи Аэльгерд, которую она уважала и ценила, не забыв оказанного ей в своё время покровительства. Впоследствии, уже будучи Владычицей, Дамрад также не забывала оказанных ей добрых услуг; всех, кто сослужил ей хорошую службу, она не оставляла без своей милости.             — Разумеется, госпожа, — кивнул господин Некхейм. — Названные тобою особы останутся в неприкосновенности. С их голов и волосок не упадёт, семейства тебе это обещают. Поскольку ты согласилась с их условиями, то и они пойдут тебе навстречу.             — Это и называется сотрудничество, — с улыбкой заметила Дамрад, но её глаза, как всегда, остались холоднее зимнего ночного неба.             Дамрад собрала офицеров и объявила о необходимости срочно вернуться в Кебильхайм.             — Верные мои друзья! — воскликнула она, вскидывая подбородок и сверкая глазами в харизматичной и эффектной громмовской манере (она всегда наблюдательно подмечала действенные приёмы и перенимала их для пользы дела). — В нашем государстве настают неспокойные времена, и мне необходимо быть в гуще событий. Формально я не являюсь наследницей престола, но отношусь к правящему дому, мой долг и насущная необходимость — быть сейчас в столице. Мне потребуется ваша помощь, мои дорогие друзья!             Погода во время её речи как нельзя более соответствовала настроению: небо затянули тревожные тёмные тучи, поднялся ветер, сверкали молнии, и перья на шляпе Дамрад трепетали под его порывами. Вспышки молний отражались в её глазах, делая их поистине электрическими, исполненными грозного, призывного света. Послышались взволнованные выкрики:             — Госпожа Дамрад! Прикажи что угодно — мы с тобой!             — Мы за тобой — куда угодно, госпожа!             Факелы трепетали на предгрозовом ветру и озаряли лица её соратников. На них отражался её воодушевляющий, серьёзный порыв. Дамрад окинула их взглядом и улыбнулась самой сердечной улыбкой, на какую только была способна.             — Я не сомневалась в вас, братья мои. Ни на миг в моём сердце не гасла уверенность, что в трудную минуту вы не оставите меня!             Снова возгласы:             — Оставить тебя?! Да никогда, госпожа!             Дамрад выпускала целую огромную сеть тонких незримых «щупалец», охватывая ими всех присутствующих. По ним она пускала огонь, который воспламенял каждое сердце, и один за другим в толпе зажигались неистовые взгляды — взгляды яростных фанатиков. Она сжимала их сердца в сладостно-ужасных объятиях, вливала в них героический дух, достойный древнего эпоса, и они отвечали восторженной дрожью и готовностью отдать жизнь за свою госпожу.             — Братья! — пророкотала Дамрад совсем по-громмовски, прижимая руку к груди. — Я чувствую огонь ваших верных сердец! Я счастлива, и нет ничего выше и прекраснее нашего с вами единения... Единства наших душ! Я должна отправиться в Кебильхайм, и мне понадобятся четыре корабля, полные самых отчаянных, самых решительных, самых яростных воинов!             — Мы все готовы, госпожа! Возьми нас всех! — проревели ей в ответ.             — Друзья... Дорогие мои, родные! — Голос Дамрад растроганно дрогнул, глаза засияли ещё ярче, излучая братскую любовь. — Я знаю, что вы все готовы отправиться со мной... Что вы все до единого всецело преданы мне... Но поймите, Силлегские острова не должны оставаться без присмотра. Разве для того мы их завоёвывали, разве для того столько трудились, осваивая их и строя крепость, чтобы вот так просто отдать врагу?! А наш давний соперник Бооренвейг не дремлет! Он может нанести подлый удар в наше отсутствие. Поэтому часть из вас должна остаться здесь, на охране! Это такая же важная и жизненно необходимая задача, как и сопровождение меня в Кебильхайм. Мы не должны потерять Силлегские острова! Я всех вас люблю, братья мои... Всех считаю одинаково достойными... Вы все — самые лучшие сукины дети, кои только рождались на нашей земле!             Её слова утонули в восторженном рёве, и Дамрад пришлось немного переждать, пока снова восстановится тишина и утихнет колыхание факелов во взметнувшихся к тревожному небу руках.             — Я ценю ваш порыв, мои дорогие, — заговорила она опять. — Моя душа трепещет от радости, ощущая вашу любовь и преданность! Но со мной пойдут только четыре корабля, все остальные будут нести свою службу здесь — повторяю, не менее важную и ответственную службу! Учтите, вас станет меньше, и это усложнит вашу задачу в случае нападения врага! Итак... Во-первых, со мной пойдёт «Гордость Кебильхайма», которая со дня на день вернётся из морского патруля. Затем — «Красавица морей»! Далее — «Жемчужина Севера»! И наконец — «Белая птица»!             Дамрад выкликала имена кораблей, и члены их команд отзывались радостным и воодушевлённым рёвом.             — Мы ждём только «Гордость», — сказала она. — Как только она прибудет, пусть её командующий немедленно явится ко мне. Перед отплытием я сообщу вам уже более подробно, что нам может предстоять после прибытия в Кебильхайм и что от вас потребуется. А пока — отправляйтесь отдыхать и готовиться к новому дню!             В ближайшие пару дней Дамрад предстояло назначить вместо себя исполняющего обязанности начальника крепости и передать ему дела, подробно проинструктировать его, выдать список задач и план действий на случай нападения врага. Каждая минута была на счету, и остаток ночи она провела за своим письменным столом, составляя вышеназванные бумаги. Для подкрепления сил и бодрости она заказала чашку отвара тэи. Уже занимался рассвет, а перо в руке Дамрад всё летало по бумаге, оставляя чёткие и опрятные строчки. Планов действий на случай нападения она составила даже несколько, напрягая все возможности своего стратегического ума; поскольку ей предстояло долго отсутствовать, она оставляла подробнейшие указания, дабы и.о. командующего мог воспользоваться её знаниями как учебником и руководством, если у него возникнут затруднения.             За всю ночь Дамрад не сомкнула глаз даже на минуту, но и днём ей некогда было отдыхать. Она проверяла, все ли дела в порядке, а при выявлении недочётов раздавала указания по их исправлению. Весь гарнизон бурлил и взволнованно обсуждал события, так что даже приходилось давать нагоняи, чтоб не отвлекались от работы.             — Братцы, меньше трёпа — больше дела! — покрикивала Дамрад с командной хрипотцой.             Она чувствовала верноподданнические порывы, которые стекались к ней со всех сторон, и это подпитывало её силами настолько, что она совсем не ощущала последствий недосыпа. Где бы она ни появлялась, её всюду встречали бурно и радостно, и Дамрад вскидывала руку в ответном приветствии, а вторую прикладывала к сердцу, как бы говоря: «Ценю вас, люблю, благодарю!»             Едва «Гордость» причалила к берегу, как до капитана Громма тут же донесли приказ явиться к Дамрад. Он незамедлительно предстал перед ней в её кабинете. Когда он вошёл и щёлкнул каблуками, Дамрад спешно дописывала ещё одно распоряжение.             — Госпожа начальница крепости, корком Громм по твоему приказу явился, — отрапортовал он.             Она вскинула глаза, пронзила его орлиным взором и, дописав до точки, встала из-за стола.             — Дружище мой Громм, мне понадобится помощь «Гордости» в очень важном, судьбоносном деле, — проговорила она, опутывая его тонкой сетью «щупалец». — Я знаю, что вы только что из патруля, устали... Но мы должны отплывать немедленно.             Громм затрепетал, выпятил грудь, засверкал боевой готовностью во взгляде.             — «Гордость» всегда рада тебе служить, госпожа! Но что случилось?             Дамрад подошла, опустила руку ему на плечо и негромко, проникновенно-доверительно проговорила:             — Речь идёт о внутренней безопасности нашей страны и о порядке в ней. Настал упадок государственной власти, госпожа Брендгильд вынуждена покинуть престол, и дабы не случилось бедствий и мятежей, я должна взять всё в свои руки. Наследница Йормигунд несостоятельна как правительница, она совершенно не способна к руководству страной, а особенно в тяжёлое переломное время. Тут нужны особые качества, знания и несгибаемая твёрдость, коими она, увы, не обладает. Мы отправляемся в Кебильхайм, Громм. Кроме вас — ещё три корабля, остальные остаются на страже Силлегских островов.             — «Гордость» всегда готова служить тебе, госпожа! — повторил Громм решительно. — И пойдёт за тобой хоть к самому хераупсу в пасть!             — Я ни мгновения не сомневалась в этом! — Дамрад стиснула его плечо и одарила его сердце особенно проникновенными объятиями «щупалец».             Громм вытянулся в струнку, трепещущий на пределе яростной готовности к подвигам. Они вместе отправились на «Гордость», где Дамрад предстала перед командой.             — Я знаю, что вы устали, ребята. Знаю, мои родные, — сказала она, повторяя тот же приём с коллективной сетью «щупалец», который она использовала накануне. — Но придётся снова послужить, на сей раз — мне лично, а в моём лице и всему нашему государству, его благополучию и нерушимости.             — Мы идём в Кебильхайм! — громовым голосом объявил капитан. И рявкнул, вскинув кулачище: — За госпожу Дамрад!!!             Команда взревела, и Дамрад, вскочив на бочку, раскинула руки. Она ловила стекающиеся к ней порывы их душ и сердец, переполняясь силой и упиваясь своей властью. Это острое, могучее ощущение было сравнимо с пиком наслаждения от соития. Её глаза, окидывая сплочённый в едином порыве экипаж, сверкали молниями, а рот растянулся в волчий оскал. Видела бы её в этот миг Игтрауд — её пронзила бы стрела ужаса от столь неприкрытого торжества и безумия, кои олицетворял собой сейчас весь облик Дамрад.             Последние приготовления были закончены, последние распоряжения получены, и Дамрад взошла на борт «Гордости» — никто и не сомневался, что она изберёт это судно для своего прибытия домой. Это был её любимый корабль, а его команда — «лучшие сукины дети, коих только порождала Кебильхаймская земля». В плавании, дабы подогреть и поддержать преданность Громма, она была с ним каждую ночь, овладевая им своим излюбленным «задним» способом, но также и удостоила его особой чести, позволив ему войти в себя. Но при этом она, как и всегда, находилась сверху. Каждое такое соитие было не только слиянием тел, но также сердец и душ: объятия «щупалец» повергали Громма в целую вселенную жуткого, безумного, но невообразимо сладостного блаженства. Только она, только Дамрад обладала такой вселенной внутри себя, способной подарить и величайший ужас, и величайшую усладу, и Громм понимал: она в десятки, в сотни раз сильнее его. Эта сила не имела ничего общего с мощью мускулов, по телосложению Дамрад была по сравнению с Громмом как девочка-подросток; это была сила высшего порядка, сила, способная подчинить себе тысячи и сотни тысяч обладателей самых выдающихся мышц в Нави. Признавая эту силу и покоряясь ей, Громм ложился под Дамрад уже без внутренней борьбы и даже с восторгом: вкусив вселенную невероятно сладкого ужаса, он уже не мог отказаться от неё, всё остальное меркло перед её ослепительным могуществом.             Перед прибытием в главный порт Кебильхайма команда «Гордости» раскрасила себе лица для устрашения противника: так делали их далёкие предки перед решительной битвой. Для лиц использовались три краски — красная, чёрная и белая, а губы они выкрасили в сапфировый цвет. Полагалось также выбрить виски для продолжения узора по бокам головы. Все, кто носил бакенбарды, частично сбрили их, оставив только клочки на нижней челюсти — также для увеличения площади, подлежащей раскрашиванию.             В Кебильхайме была поздняя осень, летел мокрый снег и дул пронизывающий ледяной ветер, и Дамрад, уже изрядно отвыкшая от родного зябкого климата на относительно тёплых Силлегских островах, поёжилась и закуталась в плащ. Тёмная вода сверкала бликами от множества огней, а окрашенные в чёрный цвет брови Дамрад напряжённо хмурились. Они были достаточно густыми и имели величавые очертания, но очень светлая природная масть Дамрад делала их невыразительными. На островах она приняла обыкновение окрашивать их особым стойким составом, а также чернить и ресницы: так её лицо становилось намного ярче, приобретало суровость и решительный вид.             На борт проворно взошёл господин Некхейм, проявив чудеса поворотливости для своего тяжеловатого телосложения. Он был в боевом облачении и носил знаки пятисотенного офицера.             — Всё готово, госпожа, — доложил он. — На главной площади и улицах города идут бои, скоро будем брать штурмом дворец Брендгильд. Двум полкам её охраны не выстоять. — И, глянув на раскрашенные лица команды «Гордости», крякнул: — Экие мо́лодцы! Одним видом кого угодно напугают!             — На то и рассчитано, — усмехнулась Дамрад. — Как флот? Лоялен?             Некхейм протянул ей записку от госпожи Аэльгерд. Дамрад крепко сжала трепещущий на ветру листок и прочла:                          «Госпожа Дамрад! Флот Кебильхайма в твоём распоряжении. Прошу только на время установления своей власти не изменять морскому мундиру: так ребятам будет понятно, что ты — наша. За своих они кого угодно в клочья порвут. Преданная тебе Аэльгерд».                          Дамрад кивнула, а Некхейм вкрадчиво добавил, понизив голос:             — Госпожа Аэльгерд изволит находиться в ожидании пополнения семейства. Поэтому она приносит извинения за своё отсутствие на важных мероприятиях, которые должны последовать в ближайшие дни.             Дамрад вскинула голову, сверкнула глазами:             — Что?! Она ждёт ребёнка? Беречь её! Беречь как зеницу ока!             — Да, госпожа! — склонился Некхейм. — Она в полной безопасности в своём доме.             Натянув на озябшие руки перчатки, потрогав саблю на боку и кинжал на поясе, Дамрад решительно кивнула. Под плащом у неё был морской мундир и сверкала сапфировая звезда.             — Вперёд, братцы! — взревела она.             Её приказ понёсся, многократно повторяемый, по всем прибывшим вместе с ней кораблям. Она первая спрыгнула на тонкое покрывало мягкого, влажного снега. На берегу её уже ждала повозка, сооружённая наподобие корабля, которую тащили по слою хмари двенадцать дюжих псов-носильщиков, облачённых в доспехи, и она вскочила на борт этого «судна», забралась на нос и обнажила саблю. Налетел ветер, развевая её плащ, снег лип на ресницы и брови, и она холодно и ожесточённо щурилась, глядя вперёд. Под мундиром она носила кольчугу, а её руки и плечи были защищены латами. По бокам и сзади разместились воины с щитами и обнажёнными мечами, готовые прикрывать её.             На улицах шли кровавые стычки верных Брендгильд войск с войсками мятежников. Последние превосходили по численности, и понятно было, что власть Брендгильд обречена на падение. В ходе уличных боёв могли пострадать дома, и жители благоразумно запирались изнутри ставнями. Дома имели встроенную систему защиты от проникновения, но при желании тяжёлым бревном можно было вышибить дверь, а ядрами из сжатой хмари выбить и ставни. Но такое становилось возможным только при слаженных усилиях обученных воинов, а обычным преступникам в дома проникнуть было почти нереально.             На главной площади, невдалеке от которой располагалась резиденция Брендгильд, разразилась настоящая бойня. Дамрад оглушил рёв воинов и звон оружия, всюду летали сгустки хмари — успевай только уворачиваться! Одним сгустком сразу сшибло верхушку мачты у повозки-корабля, на которой она ехала, и воины сразу подняли щиты над её головой:             — Осторожно, госпожа!             Дамрад чуть пригнулась и оскалила клыки. Страха не было, её сабля сверкала наготове, а второй рукой она скатывала хмарь в шарик, чтобы ударить ею при необходимости. И скоро такая надобность представилась: на неё летел целый отряд верных Брендгильд воинов. Повозку-корабль было видно издалека, она привлекала внимание, и Дамрад про себя сочла идею неудачной.             Она ударила хмарью переднего из воинов, и тот отлетел назад, сбив с ног троих товарищей. В Дамрад тоже полетели сгустки: от первого треснул щит одного из её охранников, второй сбил с её головы шляпу. Шляпа упала на истоптанный снег, подбирать её было уже некогда; Дамрад пригнулась и увернулась от ещё одного удара хмарью. Кто-то с криком: «Госпожа, лови!» — бросил ей шлем в виде звериной головы, и она, поймав, водрузила себе на голову.             — Благодарю, братец! — крикнула она, заметив знакомую боевую раскраску на лице оказавшего ей эту услугу воина. Это был один из матросов «Гордости».             Но шлем он добыл с убитого врага, тот был запачкан кровью как снаружи, так и изнутри. Дамрад ощутила, что лицевые щитки шлема липкие и характерно пахнут, но вытирать их было уже некогда, да и нечем.             Один из воинов Брендгильд, решив совершить подвиг, прыгнул прямо на Дамрад с занесённым мечом. Его встретили щиты её охранников, а сама Дамрад ткнула саблей прямо ему под подбородок. Клинок вошёл в горло под углом, кровь тёплой струёй выплеснулась в лицо Дамрад и забрызгала её щегольской мундир. Воин шмякнулся под ноги носильщиков, и они по нему проехались всей тяжестью повозки.             — Госпожа, я с тобой! — В повозку прыгнул Громм, неузнаваемый с раскрашенным лицом.             — Ты кстати, дружище, — сказала Дамрад. — А то эти господа очень мешают мне попасть в мой дворец.             Громм оскалил в воинственном хохоте свои великолепные клыки.             — Ничего, скоро ты будешь у себя дома, госпожа! — проревел он.             «Вперёд, сукины дети!!!» — раскатился над полем боя его громовой клич. Матросы «Гордости», облачённые в облегченные доспехи, с рёвом и рыком рубили и швырялись хмарью, топтали врага ногами и сносили головы ударами топоров. К ним присоединились воины с остальных кораблей, а Дамрад таки соскочила со слишком заметной повозки. Красиво сделана, конечно, но уж очень привлекает внимание, а противник, без сомнения, будет стремиться уничтожить будущую Владычицу. Охранникам со щитами пришлось последовать за ней.             — Дай мне! — Дамрад забрала у одного из них щит, чтоб прикрываться самостоятельно, а в другой руке сжимала обагрённую кровью саблю.             — Барабаны!!! — скомандовал Громм.             Загрохотал устрашающий, давящий на боевой дух врага ритм. Огромные барабаны были установлены на повозках, барабанщиков защищали от попыток вражеских воинов заставить их замолкнуть.             — Рога!!! — отдал Громм новый приказ.             К барабанам присоединился низкий, протяжный вой. Рога трубили и ревели, и их звуки пробирали дрожью до самого нутра, заставляя души и сердца тоскливо ёжиться.             Сражающиеся воины скакали и по крышам домов. Взлетали они туда по ступенькам из хмари, схлёстывались в поединках, а побеждённые шмякались с высоты на мостовую. Парочка повисла на прутьях чугунных заборов, потеряв шлемы, и их тут же обезглавили. Кровь из их шей обильно пятнала снег вокруг мест их гибели.             Дамрад, прикрываемая охраной, прорубала себе дорогу к дворцу. В основном, конечно, работали воины, она сама сражалась лишь при крайней надобности, отражая внезапные удары противника. Её зацепили мечом по бедру; рана была пустяковая для оборотня, но штанина промокла, кровь захлюпала в сапоге. Под прикрытием щитов она перевязала себе ногу.             — Госпожа Дамрад, побереги себя! — кричал ей Некхейм, высунувшись из распахнутой двери повозки. — Ты ранена? Быстрее, сюда!             Дамрад сочла благоразумным последовать его совету. Она заскочила в повозку, дверца захлопнулась, и они покатили по бурлящим от битвы улицам. Снег валил всё гуще.             — Немного жарковато, да? — хмыкнул Некхейм. — Госпожа, не стоит так рисковать своей драгоценной жизнью, пусть ею рискуют воины. Почему ты не осталась в повозке, которую для тебя построили? В ней тебя довезли бы прямо к дворцу целой и невредимой.             — Она слишком приметная, — прокряхтела Дамрад, туже затягивая узел повязки и морщась от боли. — И подвергается атакам постоянно.             — Ничего, охрана сомкнула бы щиты и закрыла тебя, — ответил Некхейм, вынимая из сундучка моток перевязочной ткани и наматывая её поверх платка, которым Дамрад наскоро перетянула себя. — Твоя жизнь слишком драгоценна, чтобы подвергать её опасности! Ты будущая правительница, не забывай!             В повозке нашлась и вода, и Дамрад смогла умыть забрызганное кровью лицо. Когда Некхейм налил ей из фляжки чарочку крепкой настойки, она запротестовала было, но он решительно вручил ей хмельное.             — Ты вся дрожишь, госпожа, согрейся.             — Это не от холода, — рыкнула Дамрад. — А от возбуждения!             Но чарку она выпила, и живительный огонь заструился ей в нутро. Она выглянула в окошко дверцы: под снегопадом шёл бой. Повозка двигалась по более безопасным улицам, но и ей иногда доставалось. На крышу обрушился удар хмари, и деревянные щепки посыпались на Дамрад и Некхейма. Тот скомандовал лучнику, который сидел на задней площадке для грузов:             — Сними этого сукиного сына!             Хмарью в них швырнул кто-то с крыши одного из домов. Лучник прицелился куда-то в снегопад, стрела пропела, где-то вдали раздался крик... На снег упал воин: из глазницы у него торчала стрела.             — Метко, — хмыкнула Дамрад. — Мне нужны такие воины!             — Рад служить, госпожа, — отозвался лучник.             Снег сыпал крупными хлопьями, прикрывая пятна свежей крови, но она тут же обагряла его снова.             — Я должна показаться моим ребятам, — сказала Дамрад.             — Опасно, госпожа! — запротестовал Некхейм.             — Они должны увидеть меня, чтобы сражаться! — рявкнула она.             Ледяное бешенство полыхнуло зимними молниями из её глаз, и Некхейм оробел. Он явно недооценил её при первой встрече: далеко не самая рослая из представительниц Нави, неплохо сложённая, но всё-таки ещё очень молодая... То, как её слушался и почитал весь гарнизон на Силлегских островах, кое о чём свидетельствовало, но только теперь Некхейм на себе прочувствовал это. Его стиснули незримые объятия, от которых веяло и запредельным ужасом, и сладостным упоением... Бешеные ледяные глаза держали его за горло удавкой взгляда, но от удушья становилось до странности хорошо — до сладких мурашек в паху.             Охрипшим голосом он приказал носильщикам поворачивать в самую гущу боя, где сражались верные Дамрад моряки.             — Ребята, я с вами! — крикнула эта бесстрашная девушка с дышащими вьюгой глазами, высунувшись из дверцы. — Я здесь, родные! Сражайтесь за меня!             — За Дамрад!!! Вперёд!!! — горным обвалом прокатился рёв Громма.             Стрела пропела и с глухим стуком вонзилась в дверцу повозки совсем рядом с Дамрад.             — Осторожно, госпожа, не высовывайся! — потащил её назад Некхейм.             Ударом хмари двух носильщиков сбили с ног, повозка потеряла равновесие и начала заваливаться на бок. Лёгкая и подвижная Дамрад вовремя выскочила, а неповоротливый Некхейм в своём тяжеловесном облачении не успел и остался внутри.             — Прикрытие из щитов! — рыкнула Дамрад.             Верные воины тут же построились и сомкнули щиты домиком, под прикрытием которого Дамрад двинулась к дворцу. Уже шёл его штурм: ядрами из сжатой хмари корабельные стрелки выбивали окна, штурмовые отряды заскакивали внутрь и вступали в бой с дворцовой охраной. Среди штурмующих мелькали и раскрашенные лица моряков с «Гордости».             — Молодцы, ребятушки! — не удержалась от радостного рыка Дамрад. — Всех награжу!             Мощные, украшенные затейливыми коваными узорами двери дворца открылись, отпертые изнутри, и внутрь хлынули воины-мятежники. Ворвалась и Дамрад с обнажённой саблей, рыча:             — Гражданских не трогать!!! Брендгильд и семейство брать живыми!             Властительница Брендгильд и её семья попытались скрыться по подземному коридору, но на выходе их уже ждали воины Дамрад. Телохранители вступили с ними в бой, но силы были неравны, и вскоре арестованных повели по тому же коридору назад, во дворец, где мятежники уже расправлялись с охраной. Убитые стражники лежали повсюду, везде были лужи крови, по ступенькам лестниц струились алые ручейки.             Дамрад ворвалась в одну из спален и застыла, увидев сидевших на постели и державших друг друга в объятиях тётушку Эльвингильд и Игтрауд. На последней была ночная рубашка, а её родительница, наполовину одетая, прижимала её к своей груди.             — Почему вы здесь?! — взревела Дамрад.             Те смотрели на неё с ужасом: та стояла перед ними в забрызганном кровью мундире, с повязкой на бедре и окровавленной саблей в руке. Они не сразу узнали её, и она сорвала с себя шлем.             — Дамрад! — закричала Игтрауд. — Что это за кошмар, что происходит?! Почему ты вся в крови?             — Дитя моё, ты ранена! — воскликнула госпожа Эльвингильд.             Дамрад спрятала саблю в ножны, бросилась к ним, сжала руки Игтрауд в своих и поцеловала обе. Прижимать её к своей окровавленной груди она не стала.             — Ничего не бойтесь, — сказала она хрипло. — Произошёл государственный переворот, Брендгильд и её семья арестованы. Вас никто не тронет!             — Арестованы?! — вскричала госпожа Эльвингильд. — А ты? Ты, дитя моё? Тебе удалось вырваться от злодеев?             Она, похоже, пока не понимала роль Дамрад во всём этом. Смертельно бледная и перепуганная Игтрауд дрожала, и Дамрад мягко, но решительно сказала обеим:             — Оденьтесь. Я сейчас позабочусь о вас. Всё будет хорошо.             Она позвала троих моряков с «Гордости» и велела им встать у двери спальни, охраняя её обитательниц, а сама бросилась искать Некхейма. Она встретила его на первом этаже, он спешил к ней сам:             — Госпожа, Брендгильд и семейство заключены под стражу в подвале дворца, только Рхумора пока не нашли...             Не дав ему договорить, Дамрад двинула кулаком ему в зубы. Тот от неожиданности отшатнулся.             — Что здесь делают Эльвингильд и Игтрауд?! — обрушилась на него Дамрад, не давая ему опомниться. — Почему они во дворце во время штурма?! Как они вообще здесь оказались?! Где обещанная безопасность для них?!             Некхейм вытер кровь с разбитой губы.             — Госпожа, прости... Видимо, они приехали вчера по-тихому, без предупреждения, никто этого не ожидал.             — Не ожидал?! — ревела Дамрад. — Не ожидал?!! Почему их не вывели из дворца до начала боевых действий?!             — Прости, госпожа, мы вообще не знали, что они здесь находятся, — глухо пробормотал Некхейм.             — Ах, не знали?!             Второй зуботычиной Дамрад заставила его потерять равновесие, он упал, но успел выставить руку и колено. Дамрад несколькими ударами хмарью уложила его на пол. Некхейм был без сознания, но трёпка не нанесла ему серьёзных увечий, только проучила за вопиющее разгильдяйство. Оставив его приходить в себя, Дамрад потребовала:             — Повозку и вооружённую охрану мне, немедленно!             Её приказ тотчас бросились исполнять. К ней подбежал сотенный офицер из верных ей войск:             — Госпожа, Рхумора нашли! Он спрятался в дальней спальне с ребёнком. Что прикажешь с ними делать?             Рхумор был самым молодым из мужей Брендгильд, она взяла его в супруги шестнадцатилетним юнцом и три года назад родила от него девочку. Дамрад никогда не видела маленькую сестричку, так как с первых дней своей службы больше не бывала во дворце, не встречалась с братьями и сёстрами, только Йормигунд видела несколько раз в увеселительных поездках.             — Я сама посмотрю, — сказала она. — Веди меня к ним, братец.             Стук её каблуков гулко отдавался в коридорах. Спальня находилась в самом дальнем конце дворца и считалась не самой лучшей, уважаемых гостей в неё не заселяли, она держалась для посетителей попроще. Офицер распахнул дверь, около которой стояла охрана:             — Здесь, госпожа!             В спальне слышался плач испуганной девочки. Вошедшая Дамрад сразу увидела малышку на широкой кровати; спальня редко использовалась и сейчас не отапливалась, и ребёнок, одетый в одну лишь ночную рубашку, дрожал от холода. Самого Рхумора, сероглазого красавца с чёрной гривой ухоженных волос, держали связанным два вооружённых воина. Их направленные на него мечи как бы предупреждали: «Не дёргайся». Красавчик он был отменный: мужественная челюсть, родинка над чувственным пухлым ртом, точёный нос, шелковистые густые брови и пушистые ресницы. Светло-серые глаза контрастировали с тёмными волосами.             Его маленькая дочурка была очень на него похожа — такая же сероглазая, черноволосая и хорошенькая, вот только у неё имелся изъян, который не сразу бросился Дамрад в глаза. Сначала ей показалось, что у девочки только по три пальца на руках и ногах, но потом она поняла, что те были сросшимися: указательный как бы слипся со средним, а безымянный — с мизинцем. Большие находились отдельно, как им и полагалось. На ногах была та же картина.             Дамрад стояла несколько мгновений, как громом поражённая. Невероятной красоты личико — и уродство пальцев. Её собственное детство воскресало в памяти, полное боли и обиды, издевательств братьев и сестёр, презрения родительницы...             — Доченька, не бойся, это твоя настоящая матушка пришла за тобой! — воскликнул Рхумор.             Дамрад перевела на него непонимающий, потрясённый взгляд, а тот быстро заговорил:             — Санда знает, что злая тётя Брендгильд — не её настоящая матушка, потому что она её не любит и не хочет на неё даже смотреть. Тётя Брендгильд украла Санду у настоящей матушки Дамрад, а её саму отослала на далёкие острова, чтобы они с Сандой были в разлуке, чтобы матушка Дамрад скучала по своему сокровищу... Тётя Брендгильд — очень плохая, злая и жестокая! А матушка Дамрад очень хорошая. Она очень соскучилась по своей малютке, которую у неё отняли и которая так на неё похожа!             Не имело значения, когда Рхумор придумал эту сказку, но ребёнок, кажется, в неё верил. Перестав плакать, девочка устремила на Дамрад свои удивительные и прекрасные глаза, опушённые тёмными щёточками роскошных ресниц, и спросила:             — Ты пришла за мной, матушка?             Дамрад стояла, точно стрелой в сердце пронзённая. На неё смотрел самый прелестный ребёнок, какого она когда-либо видела в жизни, самое удивительное, нежное и очаровательное создание, которого когда-либо порождала Навь. И наверняка это милое юное существо считало себя уродцем, потому что проклятая, злая тётя Брендгильд презирала его, как когда-то презирала маленькую Дамрад. Малышка жила с верой в сказку о настоящей доброй матушке, так неужели эта сказка сейчас разобьётся о кровавую действительность?..             Дамрад приблизилась и протянула руки к девочке:             — Иди ко мне, Сокровище...             Санда ещё колебалась, и Рхумор сказал:             — Иди же, доченька! Иди скорее к матушке, обними её и поцелуй! Видишь, как она старалась освободить тебя от тёти Брендгильд? Она сражалась за тебя и была ранена... Иди же к ней!             Последние сомнения были развеяны в прах, Санда соскочила с кровати и влетела в объятия Дамрад. Та, прижав её дрожащее озябшее тельце к себе, смотрела в чарующие глаза и понимала, что её сейчас опутывает легчайшая сеточка... Что-то вроде «щупалец», как у неё самой, только гораздо нежнее, слаще, тоньше. Она могла сбросить с себя это чудесное наваждение, но ей не хотелось. Вместо этого она потянулась к девочке губами и прошептала:             — Поцелуй матушку, Сокровище моё...             Светлым, как молния, лучом пронизало её прикосновение мягких детских губ. Она обмерла в сладком плену и просила, шептала:             — Ещё... Ещё поцелуй...             Губки защекотали её лицо, точно крылья бабочки, и Дамрад стояла, трепеща ресницами. Подставляя лицо под поцелуи, она бормотала:             — Самая красивая на свете девочка... Самая любимая... Самое дорогое матушкино Сокровище...             Её шею обнимали лёгкие ручки, но эти объятия были крепче, чем кандалы, потому что разнять их и оторвать девочку от себя Дамрад оказалась не в силах.             — Матушка, тебе очень больно от твоей раны? — спросила Санда.             — Боль прошла сразу, как только ты меня поцеловала, счастье моё, — пробормотала Дамрад, словно хмельная, пленённая навеки этими удивительными очами.             — Матушка, пусть батюшку отпустят, — попросило дитя, оборачиваясь на Рхумора.             — Как прикажешь, моё Сокровище, — сказала Дамрад, немного приходя в себя и возвращаясь к действительности. И скомандовала воинам: — Развяжите его.             Крепкие верёвки были перерезаны, и Рхумор, потирая затёкшие руки и ноги, вскинул на Дамрад свои красивые глаза, столь похожие на дочкины. Неважно, когда он придумал эту сказку, главное — она сработала и попала точно в цель. Дамрад не могла отдать приказ арестовать его, она не могла казнить отца этой малышки... Своего Сокровища, которое смотрело ей прямо в душу своими колдовскими очами.             — Пойдёшь со мной? — спросила Дамрад, глядя на Рхумора сверху вниз: тот не спешил подниматься с колен.             — Пойду, госпожа, — ответил он, ловя её руку.             — Клянёшься мне в верности? — Дамрад позволила ему завладеть её рукой и с любопытством рассматривала этого находчивого малого, который, судя по всему, хорошо знал её историю и очень точно всё рассчитал с дочкой.             Рхумор прижался к её руке губами и закрыл глаза, трепеща ресницами.             — Клянусь, госпожа, — прошептал он, обдавая тёплым дыханием её кожу.             — Хорошо, идём со мной, — приказала Дамрад. — Но прежде собери вещи ребёнка. И спускайся вниз, там будет ждать повозка.             На пороге комнаты она спохватилась и велела дать ей одеяло с кровати. Закутав в него озябшую Санду, она прижала малышку к себе и поцеловала в губки, в щёки и бровки.             — Сейчас крепко-крепко зажмурь глазки и не открывай их, пока я не разрешу, — сказала она.             Ребёнку не следовало видеть следы кровавого побоища, и Дамрад для верности ещё и накинула Санде одеяло на лицо, но оставила отверстие для воздуха.             — Это чтобы злая тётя Брендгильд не увидела, что я тебя несу, — пояснила она. — А то она может попытаться тебя отобрать.             Хитрость сработала: девочка сразу притаилась в одеяльном свёртке, не желая быть обнаруженной. Повозка уже ждала у крыльца, а битва снаружи подошла к концу. Мятежники победили, оставшиеся верными Брендгильд полки были почти полностью истреблены. Снега навалило уже прилично, а хлопья всё продолжали падать: крыша ожидающей повозки и плечи закутанных в плащи носильщиков были покрыты пушистым, мерцающим покрывалом.             — Госпожа, всё кончено! Мы их разбили! — объявил Громм, с головы до ног окровавленный.             — Вы молодцы, ребята! — сказала Дамрад. — Я всех вас награжу, мои родные.             — Рады служить, госпожа! — гаркнул Громм.             — Тш-ш, не кричи, — шикнула на него Дамрад, прижимая к себе свёрток, в котором от громкого возгласа преданного моряка испугалась и вздрогнула Санда. Дамрад уловила эту дрожь и обняла девочку крепче.             Громм озадаченно уставился на свёрток, который пошевелился в руках госпожи и тоненько чихнул. Чих был явно детский, и капитан расплылся в клыкастой улыбке.             — А кто это у нас там?             — Позже, Громм, — мягко ответила Дамрад. — Лучше вели раздобыть грелку с горячей водой, кое-кто совсем замёрз.             — Слушаюсь, госпожа! — опять гаркнул капитан, и Дамрад опять шикнула на него.             Он вжал голову в плечи и закрыл себе рот рукой: виноват, мол. Не мешкая ни мгновения, он устремился исполнять распоряжение госпожи насчёт грелки, а к Дамрад подошёл Некхейм — с распухшей губой и подбитым глазом.             — Виноват, госпожа, — сказал он. — Не уследили за твоими родственницами.             Дамрад поморщилась — мол, нет смысла теперь извиняться.             — Где сейчас безопаснее всего? — спросила она, переходя к делу.             — В доме у госпожи Аэльгерд, — уверенно ответил Некхейм. — Её свои, флотские охраняют.             Тем временем выбежал Рхумор, таща сундучок с вещами. Он уже был одет по-зимнему — в кафтан, сапоги, тёплый плащ и шляпу. Весь его костюм был чёрного цвета, только воротничок, манжеты и перья на шляпе выделялись снежной чистотой и белизной. Дамрад кивнула ему на повозку, и Рхумор забрался внутрь, а вещи задвинул под сиденье. Он протянул руки к свёртку, и Дамрад осторожно передала ему дочку. Из-под одеяла раздался тоненький плаксивый писк, высунулись детские руки со сросшимися пальцами и уцепились за Дамрад.             — Тише, тише, Сокровище, — принялась та успокаивать. — Всё хорошо, не бойся, тётя Брендгильд далеко, она тебя не видит. Это батюшка к нам присоединился. Ты уже можешь открывать глазки.             Из одеяла высунулась растрёпанная черноволосая головка Санды, и Дамрад опять ощутила сладкий плен невидимой паутинки. Сейчас, когда лица отца и дочери находились так близко, было особенно заметно, как они удивительно похожи.             — Всё хорошо, доченька, я с тобой, — успокоительно мурлыкнул Рхумор, целуя Санду в щёчку и заботливо прижимая к себе. — Всё плохое и страшное кончилось, моя радость. Теперь матушка Дамрад с нами.             Пора было возвращаться за тётушкой Эльвингильд и Игтрауд, но возникла трудность: Санда не хотела отпускать Дамрад. Она вцепилась в неё и громко расплакалась, так что той пришлось сесть в повозку и долго её целовать и успокаивать. Подоспел Громм с горячей грелкой — плоским металлическим сосудом наподобие фляжки, обёрнутой в ткань.             — Это что тут у нас за чудо? — опять клыкасто осклабился он, заглядывая в повозку.             Санда, увидев его раскрашенное лицо, перепугалась и заплакала ещё громче. Дамрад, взяв у него грелку, сказала:             — Благодарю, дружище... Прости, тебе лучше уйти. Пока ты у нас такой... гм, красивый, детям на это лучше не смотреть.             — Ой, прости, госпожа, я не подумал, — пробормотал Громм, почёсывая выбритый раскрашенный висок. — Какие будут распоряжения?             — Охранять порядок в захваченном нами дворце и в городе, — сказала Дамрад. — Пусть барабаны по-прежнему бьют и ездят по улицам, а рога трубят. Пусть так будет до рассвета, чтоб жители знали, что настаёт новое время и новая власть. Да, спать сегодня ночью вряд ли кому-то доведётся, но это — для порядка. Сейчас я на некоторое время отъеду, но обязательно вернусь. Брендгильд и семейство охранять, обращаться строго, но без излишней жестокости. В воде и пище не отказывать. Для жителей города объявляется «мёртвый час» с десяти вечера до семи утра. Пока всё, ждите дальнейших указаний.             — Слушаюсь, госпожа! — отчеканил Громм.             Он ушёл передавать распоряжение, а Дамрад, проверяя, не обжигает ли грелка Санду, запустила руку под одеяло и пощупала, заодно и пощекотала девочку. Та заёрзала, хихикая и извиваясь, а Дамрад расцеловала её снова.             — Кто тут самое драгоценное матушкино Сокровище? — приговаривала она. — Ну, всё, подождите тут с батюшкой немного, я скоро вернусь. Не плакать! — Дамрад нахмурилась, строго поднимая палец и прижимая им плаксиво скривившийся и задрожавший ротик Санды. — Теперь матушка уже никуда не денется. От такого Сокровища не скрыться никому!             Поручив девочку заботам отца, Дамрад отправилась за тётушкой Эльвингильд и Игтрауд.             Госпожа Эльвингильд тем временем сидела на постели, держа дочь в объятиях и успокоительно укачивая. Она была уже одета, а Игтрауд так ослабела от потрясения, что так и не нашла в себе сил сменить ночную рубашку на своё дневное платье. С самого ухода Дамрад она так пролежала — обессиленная, с закрытыми глазами. Ощущая своими объятиями чуть заметную постоянную дрожь дочери, госпожа Эльвингильд опасалась, как бы у неё снова не начался озноб горя. После такого потрясения, в которое они обе попали, это было не исключено.             Они приехали к Властительнице Брендгильд, чтобы просить её вернуть Дамрад с островов на родину, но ничего не добились: Брендгильд ответила сестре, что Дамрад там как раз на своём месте, лучшей службы и придумать для неё нельзя. Эльвингильд спросила напрямик: «Сестрица, за что ты так ненавидишь свою дочь? Что дурного она тебе сделала?» Властительница, скривив губы, процедила: «Эта дрянь слишком настырная. И суёт нос туда, куда не следует. Вообразила себе, что она более достойна быть наследницей престола, чем Йормигунд! Вот и пусть сидит там, в глуши, подальше от нас. Возвращать её я не намерена».             Дамрад сильно изменилась с последней встречи, когда они посещали её на Силлегских островах — не только внешне, но и внутренне. Чёрные брови и ресницы придавали её лицу суровость и обрамляли, подчёркивали её и без того тяжёлый, пронзительный взгляд; когда они были светлыми, её облик казался мягче. Внешне она по-прежнему выглядела молодой девушкой (хотя окрашенные брови и ресницы делали её несколько старше на вид), но изрядно набралась опыта, внутренне созрела, приобрела больше жёсткости. Она казалась точно из стали выкованной — как оживший боевой клинок, холодный и беспощадный. Об этот клинок можно было и пораниться, и получить от него защиту — смотря как вести себя с ним. Сказав: «Я позабочусь о вас», — она исчезла, и им оставалось только ждать в тревожной и жуткой неизвестности, слушая грохот огромных барабанов и вой боевых рогов. Госпожа Эльвингильд попыталась выглянуть из спальни, но дорогу ей преградили здоровенные моряки с раскрашенными лицами.             — Моя дочь плохо себя чувствует, нельзя ли попросить воды? — сказала госпожа Эльвингильд, несколько оторопев от их жутковатых красно-чёрно-белых физиономий с синими губами.             — У нас нет насчёт этого никаких распоряжений, госпожа, прости, — ответили ей охранники. — Вот вернётся госпожа Дамрад — она и решит.             — Она решит? — удивилась госпожа Эльвингильд. — Но разве она не преследуется мятежниками, которые тут всё захватили?             — Да что ты, — засмеялся один из моряков. — Нашу госпожу Дамрад не так-то просто взять!             — Вашу? — нахмурилась госпожа Эльвингильд. — Что вы хотите этим сказать?             — То, что она — наша госпожа, — пожал плечами моряк. — А мы — её воины. Что ж тут непонятного?             — Но... То есть, вы хотите сказать... — Госпожа Эльвингильд потрясённо запнулась, осознавая. — Она стоит во главе мятежа?             — Именно так, сударыня, — кивнул моряк. — Ты лучше ступай в комнату, насчёт разговоров с тобой тоже указаний не было. А то как бы госпожа Дамрад не осерчала, что мы тут с тобой беседы ведём.             Госпожа Эльвингильд вернулась к дочери и снова заключила её в заботливые объятия. Что могли значить эти слова — «я позабочусь о вас»? Позаботиться ведь можно по-разному...             — Дамрад, — сорвался с губ Игтрауд тихий, измученный стон. — Дамрад...             Эльвингильд пощупала лоб дочери и её пульс. Налицо были признаки начинающегося озноба горя... Дрожь нарастала, и Эльвингильд закутала Игтрауд в одеяло.             — Дамрад, — снова простонала та.             Дверь открылась, и на пороге появилась стройная молодая навья в окровавленном морском мундире и с повязкой на бедре. В ней трудно было узнать прежнюю Дамрад: она стала новой, незнакомой, а её дышащие вьюгой глаза внушали ужас. Услышав зов Игтрауд, она устремилась к сестре.             — Нам пора, — сказала она. — Детка, почему ты ещё не одета?             — Куда нам пора? — тихо спросила госпожа Эльвингильд. — Мы арестованы?             — Почему ты так решила, тётушка? — Дамрад приподняла свои непривычно тёмные брови.             — Ну... Ведь ты же стоишь во главе мятежа, — проговорила госпожа Эльвингильд с тихой горечью.             — Мы потом поговорим об этом, тётя, — сказала Дамрад. — Сейчас нет времени, нужно ехать. Я отвезу вас в дом госпожи Аэльгерд, там безопаснее и спокойнее. А здесь... немного грязно, да и окна выбиты, холодно. Идёмте же, повозка уже ждёт! Игтрауд, ты спишь?             Дамрад склонилась над сестрой, а та снова застонала. Её била уже видимая глазу дрожь.             — Она снова заболела, — проговорила госпожа Эльвингильд горько и серьёзно. — И виноваты в этом вы — ты и твои мятежники!             — О нет... Нет, моя крошка, — тихо простонала Дамрад, беря лицо сестры в свои ладони и пристально заглядывая в него. — Игтрауд, ты меня слышишь? Посмотри на меня!             — Дамрад, — снова сорвалось с сухих губ девушки, но глаз она не открывала, по-прежнему оставаясь в полузабытьи.             — Я здесь, здесь, милая, — нежно окликала Дамрад. — Всё хорошо, я с тобой! Вас с матушкой никто и пальцем не тронет, бояться нечего! Я здесь отдаю приказы, слышишь? Я! Я — новая правительница Кебильхайма, и без моего повеления никто ничего не сделает. Игтрауд, посмотри же на меня!             — Дамрад... Я люблю тебя... Это так мучительно... так невыносимо больно... но я люблю, — пролепетала Игтрауд в бреду.             Суровое, чернобровое, жёсткое лицо Дамрад стало белее мрамора. Твёрдо и непреклонно сжав губы, она подхватила закутанную в одеяло сестру на руки и сказала:             — Тётушка, собери ваши вещи и отдай моим морякам. Они снесут всё в повозку.             Гулко стуча каблуками, она вышла с Игтрауд на руках, а госпоже Эльвингильд оставалось только приняться за сборы. В её ушах ещё отдавалось эхо странных слов дочери. «Мучительно люблю»? Что это могло значить? Страсть и боль, тоска и мука сквозили в них, это не были слова любящей сестры. Не сестринская любовь, а нечто более страстное и чувственное слышалось в них. Неужели...             Моряки, недавно охранявшие спальню, услужливо подхватили сундук и дорожные ящики. Госпожу Эльвингильд ужаснуло количество трупов, которыми был усеян дворец; трудно было выбрать чистое место и не наступить в кровь. Неужели всю эту бойню устроила Дамрад?.. Невозможно было в это поверить, не укладывалось в голове, что племянница, которую Эльвингильд растила и воспитывала, как родную дочь, сотворила всё это.             Снегопад сразу защекотал лицо госпожи Эльвингильд, когда она вышла на крыльцо. Снаружи тоже валялись трупы на окровавленном снегу, некоторые прямо на ступеньках. Она едва не споткнулась об отрубленную голову и содрогнулась. Нет, всё это не могла сделать Дамрад, это какой-то бред, кошмарный сон.             «Бух, бух, бух», — рокотали огромные барабаны, медленно ездившие на повозках по улицам. «Ту-ру-руууу», — гудели рога. Эти звуки вгоняли в гнетущую тоску и отчаяние, страшным эхом отдавались в душе. Жуткие, жестокие, роковые звуки, беспощадные и несмолкаемые, действующие на нервы. Звуки войны, звуки смерти, грозные и леденящие.             — Тётя, садись скорее, пора ехать, — поторопила Дамрад, стоя у открытой дверцы повозки.             Эльвингильд смотрела на неё и не узнавала. Фигура — как будто её, мундир — её, а лицо — новое, жёсткое, чужое, с этими мрачными бровями и снежной бурей в глазах. Закутанная в одеяло Игтрауд была устроена на сиденье полулёжа, места оставалось ровно столько, чтобы с горем пополам могла устроиться Эльвингильд, поддерживая дочь в объятиях. А на другом сиденье расположился сероглазый красавец Рхумор с маленькой дочкой на коленях. Что делал здесь один из мужей Брендгильд, если она сама и вся её семья были арестованы?             — Поживее, братцы, — командовала Дамрад моряками, которые водружали сундуки и ящики на заднюю грузовую площадку повозки.             Вещи были наконец размещены и закреплены ремнями, Эльвингильд уселась в повозку, приподняв Игтрауд и устроив её полулёжа в своих объятиях, а самой последней села Дамрад и захлопнула дверцу. Малышка сразу потянулась к ней; Рхумор пытался её удержать у себя, но та хныкала и просилась к Дамрад, называя её матушкой. Та раскрыла ей объятия:             — Ну иди, иди ко мне, Сокровище. Рхумор, осторожно, грелка... Придержи, чтоб не выпала. У кого это ножки совсем ледяные, а? Кто у нас тут замёрз в сосульку? Безобразие...             Это до странности напоминало семейную сцену: жена, муж и дочка отправляются в поездку. Девочка приходилась Дамрад младшей сестричкой, но, судя по всему, та решила её удочерить. Но почему она помиловала её, не отправила под арест вместе с остальными братьями и сёстрами? Почему эта девочка и её отец здесь, вместе с ней? Приглядевшись к рукам малышки, Эльвингильд поняла, почему Дамрад её пощадила. У ребёнка был врождённый изъян — сросшиеся пальцы, и это роднило её с Дамрад, которая тоже родилась с телесными недостатками. Девочка обнимала её за шею и прижималась всем своим тельцем, а Дамрад то и дело принималась покрывать поцелуями её удивительно хорошенькое личико. Девочка была прелестна, просто поразительно красива — вся в отца, который, очевидно, и спасся именно благодаря ей. Пощадив ребёнка, Дамрад пощадила и его.             Временами взгляд Дамрад останавливался на Игтрауд. Очень трудно было понять его выражение, но в ушах Эльвингильд всё ещё отдавалось эхо слов дочери, и она всматривалась в лицо Дамрад, чтобы прочесть её чувства, но тщетно. Пристальный зимний мрак смотрел из её глаз под мрачными бровями.             — Она спит? — шёпотом спросила девочка, проследив направление взгляда Дамрад.             — Да, радость моя, — чуть слышно вздохнула та. — Игтрауд заболела. Но она обязательно поправится. Всё будет хорошо.             Госпожа Аэльгерд жила в своём особняке по соседству с похожими домами. Во дворе жгли костёр и грелись моряки в плотных плащах с поднятыми наголовьями.             — Стой, кто едет? — обнажая саблю, сурово спросил тот из них, кто стоял ближе всех к воротам.             — Свои, — спокойно, с намёком на улыбку в уголках губ, ответила Дамрад. — Рхумор, возьми-ка ребёнка... Сокровище, иди пока к батюшке, сейчас я поговорю с этими дядями и мы пойдём внутрь. Там будет тепло и хорошо.             — Матушка, я голодна, — жалобно сказала девочка.             — Моя ж ты радость, — растроганно промолвила Дамрад. — Потерпи, моё маленькое Сокровище, скоро тебе дадут покушать. И сладостей дадут. Ты любишь сладости?             — Да, — обрадовалась малышка.             — Вот и славно. — Дамрад подошла к высокому чугунному забору, распахнула плащ на груди и показала свой запятнанный кровью мундир и сапфировую звезду. — Я Дамрад, братцы. Госпожа Аэльгерд — мой друг.             Мундир сделал своё дело: моряки носили такие же.             — Госпожа Дамрад! — воскликнул охранник, сразу сменив суровый тон на почтительный. — Входи, здесь тебе рады!             — И я рада вас приветствовать, братцы... Но со мной ещё друзья, — сказала та. — Они здорово натерпелись во время штурма, им нужно поскорее туда, где тепло и спокойно.             — Входите, просим! — И ворота были распахнуты.             Повозка мягко проскользнула во двор и была опущена носильщиками на снег. Дамрад протянула руки к Игтрауд, но госпожа Эльвингильд сказала:             — Не беспокойся, я сама её отнесу.             — Хорошо, тётя, как тебе угодно, — отозвалась Дамрад. — Рхумор, Санда, идёмте!             В доме госпожи Аэльгерд никто не спал. Детям она велела не выходить из их комнаты, сама сидела у ярко пылающего камина, а за её креслом стоял её супруг, адмирал Роогдрейм, облачённый в мундир и опоясанный оружием — несомненно, готовый отдать жизнь, защищая жену. Два других мужа, О́рбрин и Ке́рстольф, намного моложе адмирала, расположились за столом, сосредоточенные, серьёзные и обеспокоенные. Оба были без кафтанов, в рубашках и жилетках.             Когда Дамрад остановилась посреди гостиной в позе, исполненной достоинства и уважения к хозяйке дома, госпожа Аэльгерд поднялась со своего места (Роогдрейм заботливо подал ей руку). Под её свободным голубым домашним кафтаном, перехваченным под грудью тонким шёлковым пояском, выступал уже заметный живот. Обута она была в изящные домашние туфли с бантами и белые чулки.             — Здравия желаю, сударыня, — поприветствовала её Дамрад негромко и мягко. — Прошу прощения, что тревожим в столь поздний час, но среди нас есть больная и озябший голодный ребёнок. Позволишь ли ты им расположиться у тебя на время?             — Что такое? — нахмурилась глава морского ведомства. — Кто болен?             — Боюсь, что снова Игтрауд, — вздохнула Дамрад. — Она оказалась во дворце во время штурма и пережила сильное потрясение.             — Проклятье... Как это могло случиться? — воскликнула госпожа Аэльгерд озабоченно, вглядываясь в лицо девушки, которую Эльвингильд уже внесла в гостиную. — Госпожа Эльвингильд, что вы с дочерью делали во дворце?             — Мы вчера поздно вечером приехали к сестрице Брендгильд, — кратко отозвалась та. — Мы и не подозревали, что должно вот-вот произойти... нечто ужасное.             — Бедняжка Игтрауд, снова этот проклятый недуг, — покачала головой госпожа Аэльгерд. — Прошу, скорее проходи сюда, в гостевую спальню... Здесь можно её расположить с удобством. Все заботы о ней я беру на себя.             — Благодарю, госпожа Аэльгерд, ты снова оказываешь нам неоценимую услугу, — устало проронила Эльвингильд.             Игтрауд была уложена в постель и укрыта одеялами, а Дамрад велела морякам немедленно привезти сюда госпожу Мирогильд, которая наблюдала девушку во время её предыдущей болезни. Малышку Санду хозяйка дома встретила ласково и приветливо, поцеловала в щёчку и заказала одушевлённому дому угощение для неё — булочку с маслом и мёдом и чашку горячего отвара тэи.             — А можно мне сладости? — осведомилась Санда.             — Прелестное дитя! — умилилась госпожа Аэльгерд и со смешком ответила: — Конечно, милая, тебе всё можно! Где-то у нас, кажется, были пирожные... Если, конечно, дети их не слопали!             Пирожные нашлись, и Санда вся перемазалась сладким белоснежным кремом, уплетая одно из них — большое, красивое и соблазнительное. Госпожа Аэльгерд вытерла ей щёчки и рот салфеткой, а девочка спросила, жадно глядя на остальные пирожные в вазочке:             — А можно мне ещё?             — Конечно, дитя моё, угощайся, — расщедрилась хозяйка. — Бедная крошка, и натерпелась же ты страху!             — Я совсем не боялась, — ответила Санда, вынимая из вазочки второе пирожное. — Пришла матушка Дамрад, забрала меня у злой тёти Брендгильд, и всё стало хорошо. Матушка храбро сражалась за меня, и её ранили в ногу! Но я её поцеловала, и нога болеть перестала.             Госпожа Аэльгерд с удивлением взглянула на Дамрад, которая грела руки у камина. Та кивнула, как бы подтверждая, что всё сказанное — истинная правда.             — Однако что же это? Мы совсем забыли про... кхм, твою матушку, — промолвила глава морского ведомства. — Игтрауд в постели, ты согрелась и наелась, а вот госпожа Дамрад скромничает и совсем не жалуется на свою рану, тогда как ей обязательно нужно сменить повязку.             — Всё в порядке, госпожа Аэльгерд, не стоит, это пустяки, — начала Дамрад отказываться.             — Вовсе не пустяки, — возразила та. — Прошу, пройдём в купальную комнату, там будет удобнее сделать это.             Она отвела Дамрад в купальную, где обработала ей ногу и наложила чистую повязку. Поскольку ждали врача, то много слоёв перевязочной ткани она не стала накладывать: на рану требовался шов. Проявляя заботу и гостеприимство, госпожа Аэльгерд усадила всех за стол и велела дому подать отвар тэи. Дамрад она собственноручно поднесла хрустальную чарку хлебной воды, и та, хоть и не любила выпивку, всё же не отказалась.             — Очень холодно нынче, — заметила госпожа Аэльгерд. — Вы все продрогли, друзья, горяченький отвар тэи совсем не помешает! Да и силы подкрепить после такого потрясения просто необходимо.             К отвару было подано печенье, сыр ломтиками и бутерброды с копчёным мясом. Госпожу Мирогильд, лечившую Игтрауд в прошлый раз, найти не удалось, и моряки привели того, кого смогли отыскать — военного лекаря, мужчину. Он осмотрел больную, подтвердил озноб горя, прописал то же самое лечение, что и госпожа Мирогильд. Затем он наложил шов на рану Дамрад, перевязал как следует, принял плату за визит и покинул дом.             — Я опасаюсь за её сердце, — проговорила Эльвингильд. — У неё ещё с прошлого недуга бывают порой приступы... Не знаю, что будет теперь.             — Всё будет хорошо, тётя, — твёрдо сказала Дамрад. — Я полагаю, лучше её оставить под неусыпной заботой госпожи Аэльгерд. Тебе сейчас тоже безопаснее остаться здесь: на дорогах некоторое время может быть не совсем спокойно.             Помолчав, Эльвингильд проронила:             — Как прикажешь... госпожа Дамрад.             Та покачала головой, склонилась и поцеловала её в щёку, потом сжала её руку и тоже прильнула губами.             — Тётушка, — вздохнула она. — Для тебя я всегда просто Дамрад.             Ей нужно было вернуться во дворец и заняться делами; госпожа Аэльгерд согласилась приютить у себя и Рхумора с дочкой. Санда идти в комнату к детям не хотела, она опять вцепилась в Дамрад и рыдала, и той пришлось задержаться, чтобы успокоить её и уложить спать. Сидеть около постели девочки, пока та не уснёт, мог и Рхумор, но Санда не желала расставаться с матушкой. Когда она немного успокоилась, ей захотелось ещё пирожных, и Дамрад, извиняясь перед хозяйкой дома, взяла вазочку. Притихшие и оробевшие дети госпожи Аэльгерд поглядывали с недоумением на юную гостью, которую почему-то среди ночи кормили сладостями. Почему ей можно, а им нельзя?             — Вы получите сладкое утром, дети, — строго сказала их родительница. — А наша гостья пережила очень сильное потрясение, ей нужно успокоиться прямо сейчас.             Скоро усталость взяла своё, и Санда заснула, при этом ей совершенно не мешали жутковатые, нагоняющие страх и тоску звуки барабанов и рогов, которые изводили этой ночью жителей павшего под натиском Дамрад города. Детям госпожи Аэльгерд не спалось, они вслушивались в грозный шум. Сама виновница этих звуков, суровая, с величавой осанкой и ледяными глазами, в окровавленном мундире, стояла у окна и смотрела на озарённую тусклым светом заснеженную улицу, по которой шагал отряд воинов — к счастью, мимо этого гостеприимного дома.             — Спите, дети, не бойтесь, — проговорила она, до мурашек обдав их своим взором, похожим на нынешнюю холодную ночь. — Это звуки нового времени, которое пришло для нашей страны. Утром всё стихнет, а пока городу придётся это слушать.             И она снова устремила взгляд в окно, чуть вскинув подбородок и жёстко сжав рот. Глава семейства сидела у постели младшего мальчика, успокоительно поглаживая его через одеяло.             — Тебе тоже следует отдохнуть, госпожа Аэльгерд, — чуть повернув голову через плечо, заметила Дамрад. — Вредно утомляться в твоём положении. Для тебя и твоей семьи опасности нет, даю слово чести.             — Боюсь, этой ночью нам всем будет не до сна, — отозвалась та со вздохом.             Санда просыпалась среди ночи и звала матушку, и Дамрад успокаивала её. Вернуться к делам обновлённого государства ей удалось только на рассвете. Выпив пару глотков отвара тэи, она ласково простилась с Сандой, причём расставание снова прошло с громким плачем девочки. Кое-как удалось её успокоить и убедить, что матушка обязательно вернётся, а пока ей нужно заниматься делами. Кроме того, Санда оставалась не одна, а с батюшкой Рхумором, тётушкой Эльвингильд, а также с доброй госпожой Аэльгерд и её детьми.             Вскочив в повозку, Дамрад откинулась на спинку сиденья, потом рукой в перчатке отодвинула занавеску с дверного окошка и смотрела на опрятный, выбеленный ночным снегопадом город, выглядевший почти празднично. Небо светилось холодной лиловой дымкой рассвета, следов крови уже не было, тела с улиц тоже убрали: подданные трудились всю ночь, приводя всё в порядок. Во дворце уже слышался стук: вставляли новые окна, но пока в резиденции правительницы было холодновато.             На расчищенном от снега крыльце Дамрад встретил Некхейм, уже сменивший воинское облачение на парадный придворный кафтан с высоким стоячим воротом и пышным бантом белого шейного платка. Его синяк под глазом и кровоподтёк на губе уже рассасывались со скоростью, присущей всем навиям. Царственные зуботычины от Дамрад он принял смиренно, как образцовый подданный властительницы-деспота.             — Мы ждали тебя, госпожа! — произнёс он чинно и торжественно. — Твой новый мундир уже готов, не соизволишь ли ты переодеться?             — Пожалуй, а то вид у меня довольно потрёпанный, — усмехнулась Дамрад. — А ты, любезный Некхейм, тут уже всем заправляешь, как я погляжу?             — Что ты, госпожа! Заправлять, как ты изволила выразиться, можешь ты и только ты! — подобострастно поклонился тот. — Я лишь осмелился взять на себя руководство работами по устранению последствий штурма. Твой дворец нужно привести в порядок, чтобы ты могла в него в кратчайшие сроки заселиться!             — Весьма похвально, — кивнула Дамрад.             В одной из комнат с уцелевшими окнами она переоделась. Жарко пылал камин, на столике стояли хрустальные графины с разнообразными напитками, а снаружи всё разгоралась рассветная дымка, отливая уже светло-розовым и золотистым оттенками. Уютное, снежное утро первого дня настоящей зимы — и первого дня новой власти.             Дамрад сняла окровавленный мундир. Чулок на раненной ноге весь пропитался, как и сапог изнутри; рана уже начала затягиваться, и можно было без опасений омыть тело тёплой водой перед облачением в новую одежду. Прошли для Дамрад те времена, когда морское ведомство выдавало ей два комплекта обмундирования на пять лет, и их приходилось беречь и чистить; сейчас в её распоряжении было неограниченное количество одежды. Она облачилась в белоснежные брюки и новенькие зимние чулки, дышащую свежестью зимнего утра рубашку, жилетку и, наконец, кафтан со сверкающими наплечниками и двумя рядами бриллиантовых пуговиц. Это был адмиральский мундир, хотя Дамрад в это звание не производили. Её сапфировая звезда засияла на груди, переместившись со старого мундира на новый; до коронации было ещё далеко, а потому ей пока не полагалась синяя шейная лента с подвешенной к ней личной печатью правительницы — знак государственной власти. Печать ещё предстояло изготовить, поскольку она являлась именной и могла принадлежать только одной монаршей особе. С ней эту особу и хоронили, когда она покидала этот мир.             В желудке Дамрад жгло от голода: в гостеприимном доме госпожи Аэльгерд она выпила лишь несколько глотков отвара тэи этим утром, а последняя существенная пища отягощала её нутро сытостью во время вчерашнего обеда, который она принимала ещё на борту «Гордости» по дороге в Кебильхайм. Порядок во дворце ещё не был до конца восстановлен, кухня толком не работала, и ей подали только бисквитные корзиночки с орехово-кремовой начинкой, варенье из плодов рубинового дерева, хлеб с маслом и традиционный отвар тэи — королевского качества, душистый и крепкий, с благородным терпким вкусом.             После облачения и завтрака Дамрад вышла на крыльцо, у которого её уже ждал великолепный чёрный жеребец — с шелковистым могучим телом, длинной пышной гривой и хвостом, кончик которого мёл мостовую. Дамрад приняла на свои плечи тяжёлый зимний плащ и, позвякивая шпорами на сверкающих сапогах, спустилась к коню.             — Здравствуй, красавчик, — сказала она, потрепав его по атласной шее.             Прекрасного зверя держал под уздцы стремянный лакей в скромном коричневом кафтане и шляпе без оперения. Он поддержал для Дамрад стремя, когда она садилась в седло, а после почтительно вручил ей плётку. Та заткнула её за пояс и тронула коня с места.             Улицы города усиленно патрулировались верными новой правительнице воинами, и она могла без опаски проезжать по ним, осматривая свои владения. Город казался вымершим, хотя «мёртвый час» уже миновал, и покидать дома разрешалось всем. Всё остановилось: работа учреждений и заведений питания, торговля, хождение повозок. Только морское ведомство было открыто, но оно и понятно: флот был частью силы, на которую опиралась власть Дамрад.             Она проехала мимо дома, где располагалась её бывшая ведомственная квартира, и в которой она когда-то жила скромно, без излишеств; там же случилась их с Игтрауд первая близость... В груди тяжело заныло: Игтрауд. Она сейчас лежала больная, снова сражённая проклятым ознобом, и только это обстоятельство сильно омрачало светлое, тихое и чистое зимнее утро, утро первого дня власти Дамрад. Снега выпало столько, что можно было играть в снежки и лепить фигуры, но детей не выпускали на улицу, никто не радовался и не веселился.             Дамрад спешилась у дворца городского управления, и бежавший за нею слуга взял коня под уздцы. Крыльцо было расчищено, внутри шла работа, но, конечно, в не совсем обычном режиме. Обыкновенно правительница занималась государственными делами в своём дворце, а городское управление посещала по необходимости.             В управлении тоже было полно воинов и моряков, здесь Дамрад нашла и своих «сукиных детей» с «Гордости» во главе с Громмом, которые уже привели себя в обычный вид, смыв боевую раскраску с лиц. Напоминанием о вчерашней битве в их облике остались только бритые виски и существенно уменьшившиеся бакенбарды.             Дамрад прошла по коридорам и залам, отвечая на восторженные приветствия своих верноподданных величественно поднятой рукой в белой перчатке и милостивой улыбкой. Весь чиновничий состав управления находился на своих служебных местах, и Дамрад, встав за трибуну главного совещательного зала, обратилась к ним:             — Приветствую вас, сограждане. Как вы уже, наверно, догадались, я — Дамрад. То, что происходило в городе вчера вечером и отчасти ночью, можно называть как угодно: мятежом, восстанием, государственным переворотом. Но я бы назвала это неизбежным результатом, к которому привели накопившиеся изъяны правления госпожи Брендгильд. Эти изъяны и пороки копились на протяжении долгого времени и никоим образом не разрешались, только усугубляя положение дел в государстве. Потребуется некоторое время, чтобы постепенно разрешить их. Предстоит очень большая работа — я надеюсь, наша с вами совместная работа. Поверьте, всё, что мне от вас нужно — это именно усердная, добросовестная и неустанная РАБОТА! Вы будете заниматься тем же, чем и раньше, никто из вас не потеряет своего места — естественно, при условии вышеназванной усердной и полезной деятельности. Верность мне и труд на благо государства — вот всё, что требуется от вас, и если вы будете этого придерживаться, никакие притеснения или преследования не коснутся вас! Сограждане, я пришла не для того чтобы пугать вас, издеваться над вами, уничтожать вас или делать вашу жизнь невыносимой. Единственная моя цель — это добиться процветания и порядка в нашей стране. Поднять Кебильхайм на новый уровень жизни, при котором каждый житель нашей страны имел бы все основания радоваться и гордиться тем, что он — счастливый гражданин этой страны! Вот чего я хочу, вот какую цель преследую! Друзья! Оставьте ваши страхи, они беспочвенны! Я пришла не для того, чтобы нести ужас и разрушение. Я пришла, чтобы созидать, улучшать, наводить порядок. Я пришла, чтобы работать! Работать на благо всего государства и каждого его жителя!             С каждым своим словом Дамрад опутывала слушателей незримой сетью «щупалец», оплетала каждое сердце и сжимала его в жутковато-ласковых объятиях, дарящих леденяще-сладостный восторг от поклонения и повиновения ей. Её взгляд был полон сияния прекрасного зимнего утра, ясный и вдохновенный, пульсирующий неукротимой силой и всеобъемлющим, непобедимым умом. Всё её лицо словно излучало этот свет, в нём не было жестокости и угрюмой злобы, оно было молодым и чистым, красивым, одухотворённым. В него можно было влюбиться с первого взгляда, и слушатели влюблялись, наполняясь удивительным чувственным экстазом, телесным и душевным одновременно. Это было доселе неизвестное им чувство, ошеломительное и окрыляющее, возносящее к сияющей вершине блаженства...             — Друзья! Собратья! — ласково, чарующе лился голос Дамрад, молодой и мягкий, но сильный и рокочущий. — Не нужно бояться! Всё, чего я хочу — чтобы вы любили меня и трудились так же усердно, как я! Всякий любящий меня и служащий на благо нашей страны получит почёт и уважение, ни одна его заслуга не будет забыта, ни одно доброе дело не останется не вознаграждённым! Добросовестная и преданная служба — вот главная добродетель, главная ценность, которая будет в чести в новом государстве — государстве, основу которого мы с вами можем начать строить уже прямо сейчас!             — Слава госпоже Дамрад! — взревел Громм немного неуклюже и невпопад, но, несомненно, от избытка чувств и с наилучшими намерениями.             Его поддержали другие ребята с «Гордости», и зал постепенно наполнился гулом восторженных голосов. Могучий верноподданнический рёв преданной команды послужил той зажигательной искрой, которая воспламенила остальных — тех, кто видел Дамрад впервые, поначалу не доверял ей и боялся её, мятежницы и узурпаторши. Лавина этого рёва накрыла и погребла их, сперва напуганных, а теперь охваченных объятиями невидимых «щупалец», и они, подхваченные её неукротимой влекущей силой, сами влились своими голосами во всеобщее ликование. Всех присутствующих охватило чувство удивительного единства, братства, сплочённости, они стали единым целым и друг с другом, и со стоявшей на трибуне молодой светловолосой госпожой, такой прекрасной, сильной и обаятельной. Все слились в этом объединяющем чувстве, в этом восторге и экстазе, в этом обожании и преклонении перед ней, а она окидывала сверкающим взором зал, переводила пронзительные глаза с одного лица на другое, и всякий, на кого падал её взгляд, ощущал себя избранным. Она обращалась ко всем сразу, но каждому в зале казалось, что она говорит с ним одним, взывает к его сердцу и читает его потаённые мысли и движения души.             — Друзья! — воскликнула Дамрад, растроганно прикладывая руку к груди. — Благодарю вас... Благодарю за столь тёплый приём! Я с радостью и нетерпением предвкушаю нашу совместную работу, и в дымке будущего мне уже видится та блистательная, процветающая, сильная и великая держава, которую мы с вами создадим! Вы! — Она вскинула руку с вытянутым пальцем, и каждый вздрогнул, подумав, что сей перст указывает на него. — Ты, ты, ты и ты! Каждый без исключения! Каждый может войти в историю этой великой и могущественной державы! Не считайте себя маленькими, друзья мои, не думайте, что вы незначительны и от вас ничего не зависит! От вклада каждого из вас, каким бы небольшим он вам ни казался, зависит ВСЁ! А именно, наше будущее.             Эта речь завершилась оглушительной овацией, которая длилась минут пять, не меньше. Секретарь собрания, молодая светловолосая госпожа в сером костюме, запечатлевавшая скорописью речь Дамрад, смотрела на неё ошеломлёнными, влюблёнными, зачарованными глазами, даже её рот приоткрылся в изумлении и восторге. Впоследствии запись этой речи вошла в сборник «Избранных речей Владычицы Дамрад» под первым номером, но вот что удивительно и примечательно: слова, будучи напечатанными, не имели той ошеломительной, сметающей всё на своём пути силы, которую они приобретали именно в живых устах говорящей Владычицы. Дело было совсем не в словах, а в том, что пряталось между строк, в глазах, в движениях и дыхании самой Дамрад.             Завершая эту встречу, она попросила всех служащих городского управления работать в обычном режиме — так, как они всегда работали. Пока никаких изменений она в их привычный порядок вносить не собиралась, но предупредила, что постепенные изменения обязательно грядут. Дальнейшие указания поступят позднее, а пока она попрощалась с ними, пожала руки ведущим деятельницам, стиснула плечо Громма и одарила его пронизывающим, величественным и чарующим взором.             — Ребята! — обратилась она к команде «Гордости». — Вы вчера были великолепны! Вас всех обязательно ждёт награда! Не думайте, что я о вас забуду! Я — Дамрад! И я никогда и ничего не забываю.             Ответом ей был восторженный рёв, и на этой воодушевляющей ноте Дамрад покинула дворец городского управления, села на своего жеребца и продолжила объезд своих владений. Жители понемногу выглядывали из своих домов и провожали взглядами молодую госпожу в великолепном морском мундире и на столь же великолепном коне, в сверкающих сапогах и саблей на боку. Набравшее силу зимнее утро сияло всё ярче в её глазах, невыносимо пронзительных, острых, очаровывающих до мурашек и оцепенения.             Вернувшись во дворец, она выслушала доклад Некхейма. По его словам, во все крупные города тоже были введены верные Дамрад войска, захвачены центры управления, взяты под контроль дороги. Сопротивление, как он и предрекал, оказывалось очень незначительное, многие города сдавались без боя. Дамрад предстояло посетить их и выступить с обращениями наподобие того, с которым она уже выступила здесь, показаться своим подданным лично, дать им почувствовать свою силу, успокоить их и завоевать доверие, набросить на их сердца и души сеть своих чар. Всё это она собиралась непременно проделать, но чуть позже, а пока предстояло решить судьбу низложенной Властительницы Брендгильд и её семьи.             Гулко стучали каблуки Дамрад по подвальным коридорам, отдаваясь дробным, грозным, судьбоносным эхом. Здесь находились в основном подсобные, хозяйственные помещения, не предназначенные для содержания узников, но для Брендгильд и её семьи изыскали три комнаты: в одной держали её саму, во второй — её мужей, в третьей — детей. Комнаты находились достаточно далеко друг от друга, и царственные узники не могли общаться друг с другом ни перестукиванием, ни какими-либо иными знаками. Такая разобщённость была средством дополнительного воздействия на их моральное состояние.             А оно было весьма подавленным. Им приходилось терпеть холод и неудобства в виде отсутствия нормальной постели, но голодом и жаждой их не мучили, не избивали: Дамрад считала, что телесные издевательства излишни и неуместны, хватит с них и моральных страданий.             Комната, которая служила одиночной камерой бывшей Властительнице Брендгильд, не имела окон и озарялась только светильником из хмари. Постель узницы представляла собой соломенный матрас, брошенный на пол, а укрываться она могла старым одеялом. В этом помещении с глухими стенами невозможно было понять, день сейчас или ночь царит снаружи.             Когда дверь открылась, Брендгильд как будто дремала — лежала на своём тюфяке с закрытыми глазами, закутавшись в одеяло до самого носа. На звук открывания двери и шаги она не откликнулась, не открыла глаз, хотя Дамрад была уверена, что родительница не спала, а только делала вид. Она подождала немного, но Брендгильд не соизволила открыть глаза и посмотреть на неё. Наконец Дамрад проговорила спокойно и чуть насмешливо:             — Ты всё та же, матушка... Как раньше делала вид, будто меня не существует, так и сейчас продолжаешь. Напрасно, напрасно... Видишь, к чему это привело? Лучше держать глаза открытыми, чтобы видеть опасность, а не отмахиваться от неё.             Судя по изменившемуся дыханию Брендгильд, она боролась с какими-то чувствами, бушевавшими сейчас у неё внутри.             — Ты всю жизнь отворачивала от меня взгляд, матушка, — сказала Дамрад после очередного безуспешного ожидания ответа. — Сначала я страдала от этого, пыталась добиться твоей благосклонности, завоевать твою похвалу, твоё признание... Но потом мне стало безразлично твоё мнение обо мне. В детстве я считала тебя образцом, недостижимым идеалом, но потом пришло понимание, что образец-то — сам далеко не образцовый. Образцом может быть только тот, кого можно уважать, кем можно восхищаться. К тебе у меня нет и не может быть уважения, а восхищаться попросту нечем. Ты сама виновата в том, что произошло с тобой. Всё это — результат твоих ошибок, просчётов, заблуждений и политической недальновидности. Я бы даже сказала — политической безграмотности и невежества.             Брендгильд наконец открыла глаза, села на своей постели и подняла к Дамрад лицо — бледное, полное презрения и неприязни.             — Для чего ты пришла? — проговорила она, кривя губы. — Чтобы высказать мне свои детские обиды? Ну, высказала. Дальше что?             Лицо Дамрад было бесстрастно, словно высеченная из мрамора маска. В этой молодой, красивой навье в щегольском мундире, великолепно сидевшем на её гибком сильном теле, уже нельзя было узнать то отверженное всеми существо, того маленького уродца, которым она когда-то была. Выглядела она теперь блистательно и величественно, но красота её дышала зимним холодом, стальная твёрдость и непреклонность проступала в точёных, благородных чертах её ещё совсем молодого лица. Шрам на губе? Уже и не разглядеть. Худенькая детская рука, некогда скользившая по строчкам книги, в то время как братья и сёстры играли в мяч, стала сильной, жёсткой, с точными, выверенными, несуетливыми движениями знающего своё дело воина. Эта рука могла держать не только оружие, но и перо, и слова, выходившие из-под него, били не менее хлёстко и точно, чем удары клинка.             — Что дальше? — повторила Дамрад холодным, бесстрастным эхом. — Ничего, матушка. Уже ничего.             «Ничего», — отдалось в гулкой пустоте, молодая навья в мундире вышла, дверь закрылась. Не будет уже ничего, думала Брендгильд. Всё кончено. Для неё — кончено. И для её детей, для Йормигунд, для её любимицы — тоже! Вот что было самым страшным, вот что выкручивало душу, рвало её на части звериными клыками.             Закончилось всё для Брендгильд, но не для Кебильхайма. Для него всё самое увлекательное только начиналось.             Снова блестящие сапоги Дамрад стучали по коридору. Она заглянула в комнату к братьям и сёстрам.             — О, кого я вижу! Сестрица Дамрад! — услышала она ироничный голос Мирфилла. — Ты недурно продвинулась по службе, я погляжу... Однако, не рановато ли ты мундир главнокомандующего примеряешь? Сначала дослужиться до этого звания бы надо, не находишь?             Дамрад смерила его безразличным взглядом.             — Я-то хотя бы примеряю, — сказала она. — А тебе и этого уже не светит, любезный брат.             Прекрасная Йормигунд пребывала в таком отчаянии, что даже не посмотрела на Дамрад. Охрана докладывала, что наследница сильно буйствовала, билась в истерике, требовала выпустить её, а теперь, видимо, угомонилась, охваченная оцепенением. От неё невозможно было добиться ни слова, и Дамрад оставила её в покое, а к мужьям матушки даже заходить не стала — не видела смысла тратить время на них. Единственного стоящего из них она уже заполучила. И не только его, но и самое дорогое Сокровище, самую прелестную на свете малютку, с которой матушка делала то же самое, что и с Дамрад в своё время.             Разумеется, подвал дворца был лишь временным местом для содержания узников. Некхейм доложил, что для них уже приготовлена заброшенная крепость неподалёку от обиталища птицеящеров драмауков; места там были суровые, скалистые, со скудной растительностью и сильными ветрами. Но прежде чем отправить низложенное семейство в эту тюрьму, над ними должен был свершиться суд — так считала дотошная Дамрад. Некхейм осторожно намекнул, что это вовсе не обязательно, но новая правительница осталась непреклонна.             Согласилась она лишь с тем, что суд этот не стоит проводить публично, лучше рассмотреть дело на закрытом заседании при участии особой судебной комиссии. Подобрать подходящих кандидатов в судьи она поручила Некхейму, а за собой оставила право одобрить или не одобрить его выбор.             К обеду возобновилась работа кухни, и Дамрад утолила голод в обществе Громма, Реттлинга, Некхейма и нескольких его соратников, «невидимых бойцов», благодаря чьим усилиям этот переворот и стал возможным. Присутствовали также и крупные военачальники, и высшее командование флота, и сердца всех сотрапезников Дамрад снова окутала незримыми объятиями «щупалец». Военная и флотская верхушка была весьма польщена этим приглашением: предыдущая правительница их такой милостью не особенно баловала, не приближала к себе и не разговаривала вот так запросто, за почти семейным столом. Они смотрели на совсем молодую госпожу с удивительными, пронзительными глазами, твёрдыми и острыми, как клинки, и им с трудом верилось, что перед ними — та самая Дамрад, ради воцарения которой всё это затевалось. Многие не такой её себе представляли, полагая, что она старше; некоторые сомневались, хватит ли у неё опыта и мудрости, чтобы править страной; третьи думали, что за неё будут править некие теневые силы, которые, собственно, и привели её на престол. Но в глазах этой молодой навьи, цепких, пронизывающих, умных и холодных, как зимняя ночь, было столько леденящей душу мощи, что уже спустя минуту беседы забывался и её возраст, и все прочие обстоятельства, которые вызывали сомнения. Оставались только эти глаза, которые набрасывали на душу сеть сладостно-острых, мучительно-восхитительных и ядовито-дурманящих нитей. Эта сетка была живая, как нервное волокно, откликающаяся на малейшую мысль, малейшее движение души; если устремиться ей навстречу в искреннем порыве, она обнимала ещё слаще, ещё прекраснее, обдавая сердце обжигающе-морозным восторгом и трепетом.             В трапезной жарко пылал огромный камин, отбрасывая уютные янтарные блики на стены и белоснежную скатерть, столовые приборы и драгоценные кубки торжественно и празднично сияли, мерцало золото наплечников на офицерских мундирах, а самым красивым и величественным выглядел мундир Дамрад. Она и сама сияла — своей молодой свежей кожей, силой живых блестящих глаз и каким-то страстным внутренним огнём, заразительным и способным расшевелить кого угодно. Гости, опытные воины и командиры, смотрели на её ладную, подтянутую фигуру, несгибаемую осанку и гордую голову; в каждом её жесте, в каждом взгляде и в манере держаться они опознавали своё, близкое, что было удивительно и приятно. По ней сразу было видно: она не из гражданских. Вот эта твёрдость, чёткость, собранность, эта выправка — всё это роднило её с ними! Она была с ними одного поля ягода, и это сразу перебрасывало между ними незримый мостик доверия, связывало узами единства. В Брендгильд и в наследнице Йормигунд и близко не было ничего подобного. Удивительная девушка! Не девушка, а стальной непобедимый клинок.             — Друзья мои, — проговорила она, берясь за ножку хрустальной чарки. — Я собрала вас за этим столом, чтобы вы почувствовали себя моей семьёй. Нам предстоит делать одно общее дело, и дружба, близость и доверительность пойдут этому делу только на пользу. Если твой соратник — твой друг, родной и близкий по духу, работать и сражаться вместе намного легче и приятнее. Взаимопонимание с полуслова, с полумысли, открытость сердец и единство душ — вот чего мне хотелось бы в отношениях с вами. Теперь, когда я увидела вас, заглянула в ваши глаза, я понимаю: так и будет! Вы — те, с кем я всегда мечтала служить. Вы — достойнейшие из достойных, и ваша верность и преданность станет для меня самым большим счастьем, величайшей ценностью и приобретением. Ваши верные сердца, твёрдые руки, стальные плечи и бесстрашные души станут для меня той непобедимой силой, с которой будет возможно всё. Любая победа, любое свершение, любая задача — всё нам будет по плечу, если мы вместе!             Последние слова она произнесла, поднявшись на ноги и держа чарку со сверкающей и чистой, как слеза, хлебной водой — не расслабленной вялой рукой, как гражданские лица, а решительной и твёрдой, с отставленным локтем. Глядя на неё, все тоже подобрались, подтянулись и дружно встали со своих мест.             — Выпьем за наше единство, господа! — окинув присутствующих блестящим взором, звонко, торжественно отчеканила Дамрад.             Отзвук её слов пел и вибрировал в незримой сетке, в которую попали сердца и души всех присутствовавших за столом. Лёгкий, светлый огонь заструился по их жилам, холодящий восторг и сладкое, почти чувственное упоение охватило их, и им не требовалось даже пить, чтобы охмелеть. Эта удивительная молодая госпожа опьяняла своим голосом, своими сверкающими ясными глазами, серьёзными и многообещающими, как предгрозовое небо, и огненными, как вулканическая лава.             — За нашу госпожу! За Дамрад! — молодцевато гаркнул тысячный Вавальд, опытный служака и умудрённый жизнью навий.             Дамрад засияла ему улыбкой и впилась в него своими огненными глазами, в ответ на его верноподданнический порыв сжимая его щупальцами до ужасающе-сладкого исступления. Он попался в её сети, как дитя, и уже не мог от них отказаться, единожды познав, как это восхитительно и непередаваемо — быть в них.             — Благодарю! — ответила она, касаясь своей чаркой чарки Вавальда. И провозгласила в свою очередь: — За нашу первую победу и за множество других, которые нам ещё предстоят!             И все единым духом, как по команде, решительно и лихо влили в себя обжигающий, суровый напиток.             Выпили гости за этим обедом немного, но ушли от Дамрад порядком хмельные и покорённые ею, влюблённые в неё, верные ей до мозга костей.             Дамрад предстояла большая работа: прощупать всех бывших слуг своей родительницы, поддающихся «щупальцам» превратить в своих верноподданных, а тех, кто не желал таковыми становиться, отстранить от службы. И не просто отстранить, а «взять на карандаш», пометить как ненадёжных и никогда не доверять им.             Для своих верных моряков Дамрад устроила праздник — наподобие того, который для неё самой в своё время закончился обрядом обмывания звезды и скверным самочувствием наутро. Все четыре корабля, с которыми она прибыла домой, были ярко освещены огнями и наполнены весёлым шумом и гамом, в котлах замешивалась «радость», готовилась лёгкая закуска. На каждом из них Дамрад восторженно приветствовали, а она пришла к ним не с пустыми руками: с четырьмя огромными сундуками золота — по одному на каждую команду, и каждый член экипажа получил свою долю. Сумма в одни руки получалась солидная, равная годовому жалованью. Это золото было не из государственной казны, а из личных богатств Брендгильд, которые она себе нагребла, пока была у власти. Также Дамрад наградила каждое судно орденом — одним на весь корабль. К ордену, помещённому в деревянный ящичек со стеклянной крышкой, прилагался флаг того же цвета, что и лента ордена, а также почётная грамота. Флаг можно было вывесить на видном месте, а ордену надлежало храниться на корабле.             «Гордость» Дамрад награждала с особой торжественностью. И не преминула в шутку отплатить помощнику Йоргену за то обмывание: опустив орден в его кружку, она выплеснула половину «радости», протянула руку, и ей тут же со смехом бросили бутылку с чистой хлебной водой. Все, конечно, помнили тот случай.             — Ну, старина, попробуешь почувствовать это на своей шкуре? — подмигнула Дамрад.             Струя огненного напитка крепостью в семьдесят градусов полилась в кружку, Йорген нервно сглатывал, покашливал в кулак и крякал, а товарищи посмеивались и хлопали его по плечам и спине.             — Давай, давай, Йорген, получай ответочку от госпожи Дамрад, засранец ты этакий!             Дамрад запустила руку в ящик со смесью специй для «радости», всыпала в кружку горсть и размешала, после чего протянула получившийся «усовершенствованный» напиток помощнику.             — На бочку! Полезай на бочку! — послышались голоса.             Йорген упирался, но его всё-таки выпихнули на бочку и сунули в руку кружку.             — До дна!             Помощник, растянув рот в страдальческой улыбке, окидывал умоляющим взглядом товарищей.             — Ребята... Госпожа Дамрад... А может, не надо?             — Давай, давай! — беспощадно смеялись матросы. — Как над госпожой Дамрад подшучивать, так молодец, а как самому такого пойла хлебнуть — так сразу в штаны наложил!             Капитан Громм подошёл, когда бедняга Йорген, давясь и кашляя, вливал в себя «обмывочное» пойло.             — Что это здесь происходит? — спросил он и с весёлыми искорками догадки в зрачках посмотрел на Дамрад.             — Обмываем орден «Гордости», господин корком, — усмехнулась та.             А тем временем бедняга Йорген не выдержал — пойло брызнуло из его рта, фонтаном орошая стоявших рядом товарищей. Те разочарованно заухали, заулюлюкали:             — Слабак...             — Слабоват, братец! Проиграл госпоже Дамрад! Она всю кружку осилила, а ты и половины не смог!             Йорген, кашляя и вытирая слёзы, прохрипел:             — Братцы... Я госпоже столько пряностей не клал! Она мне больше насыпала...             Все грохнули хохотом. Клыкасто гоготал Громм, смеялась Дамрад, матросы топали ногами и хлопали себя по коленям. Шутка вышла отменной, все славили и восхваляли госпожу штурмана... ой, то есть, Её Высокопревосходительство госпожу Дамрад.             Но и Дамрад на этом празднике пришлось непросто. С каждой командой ей пришлось выпить — по-честному, не увиливая. Чтобы не охмелеть слишком быстро, она обильно закусывала каждую порцию напитка, но к концу празднества всё-таки порядком осоловела. Вернувшись во дворец, она испытывала сильное желание прилечь, но день был ещё не окончен: предстояло навестить Игтрауд и Санду.             Снова шёл снег, но не такой густой, как в ночь переворота; в Кебильхайме окончательно и бесповоротно настала зима — без оттепелей и откатов к осенней слякоти. Повозка остановилась у дома госпожи Аэльгерд, и нога Дамрад в сверкающем сапоге ступила на пушистое покрывало. Едва она переступила порог, как к ней подбежала Санда, и Дамрад сразу утонула в ласковой щекотке незримой паутинки её чар.             — Сокровище моё... Как матушка по тебе соскучилась! — пробормотала она, подхватывая девочку в объятия, прижимая к себе и осыпая её личико многократными поцелуями с лёгким шлейфом хмельного аромата.             Та забавно морщила носик и спрашивала, чем это от матушки пахнет, а Дамрад посмеивалась и зарывалась губами и лицом в её тёпленькую шейку, щекотала и урчала. Вдоволь предавшись нежностям, она спустила Санду на пол и направилась в комнату к Игтрауд. Госпожу Эльвингильд она нашла сидящей у постели девушки.             — Как она? — тихо спросила Дамрад.             — Пока без изменений, — суховато ответила тётушка.             Игтрауд, укрытая одеялами, как будто дремала, и временами с её губ срывался стон. Её кожа выглядела фарфорово-бледной, но на скулах горел лихорадочный румянец. По-прежнему её потряхивала видимая дрожь, от которой не спасали одеяла, но совсем без них было бы ещё хуже.             Госпожа Эльвингильд покосилась на великолепный новый мундир Дамрад, поджала губы и отвела взгляд, устремив его в лицо дочери.             — Какова будет судьба моей сестры Брендгильд? — осведомилась она тихо.             — Полагаю, её вместе со всем семейством ожидает изгнание, — сказала Дамрад.             Госпожа Эльвингильд ничего не ответила, по-прежнему не сводя взгляда с лица Игтрауд. Дамрад, подвинув себе стул, села напротив неё, заглянула ей в лицо.             — Тётя... Ты переменилась ко мне. Разговариваешь со мной, как с пустым местом, — проговорила она немного громче, чем следовало — вероятно, виной тому было выпитое сегодня хмельное.             Госпожа Эльвингильд подняла на неё взгляд, в котором не было прежнего тепла, только горечь и печаль.             — А как прикажешь мне с тобой разговаривать? — устало проронила она. — Радостно? С верноподданническим придыханием? То, в какую цену всё это обошлось... Вся эта кровь, жестокость... Мне не верится, что ты стоишь во главе всего этого, дитя моё. Откуда в тебе всё это? Я пыталась воспитывать тебя в иных ценностях... Не знаю... Может, мне это не удалось.             Дамрад сидела, устало уронив одну руку себе на колено, а пальцами второй потирала лоб и подыскивала подходящие слова, но они шли очень туго. Вот за это она и не любила хмель.             — Я немного устала сегодня, тётя, и, возможно, могу не совсем ясно выражаться... Как бы тебе сказать? Моя родительница допустила много ошибок в ходе своего правления, накопилось много недовольства по отношению к ней. Особенно недовольны были семейства Западной равнины, которым она нанесла серьёзную обиду. За переворотом стоят именно они. А меня они выбрали как свою ставленницу, которая бы блюла их интересы... Понимаешь, тётя... Если бы они выбрали не меня, а кого-то другого, я не возьмусь предсказать, что стало бы с нашей страной. Но они, к счастью, выбрали меня и обратились ко мне.             Дамрад уронила обе руки на колени, но спину под незримым грузом не согнула, не ссутулилась, просто чуть наклонилась к госпоже Эльвингильд, сокращая расстояние между ними до доверительного.             — Кроме меня просто некому за это взяться, — продолжила она. — Только я могу возглавить страну, нет других пригодных кандидаток. Если бы я отказалась... Не знаю, во что бы это вылилось для Кебильхайма. А с семействами я справлюсь. Не сейчас, конечно: сейчас они сильны. Но я справлюсь. — Дамрад сжала кулак и подняла его, ожесточённо показывая его госпоже Эльвингильд, оскалилась. — Только мне это под силу, тётя. Ты можешь смотреть на меня, как на последнее... дерьмо. Как тебе угодно. Можешь ненавидеть меня, можешь считать чудовищем. Но это был единственный приемлемый выбор. Иногда так бывает, что хороших выборов жизнь не предоставляет, но решение всё равно нужно принимать, выбирать из двух или нескольких зол... Вопрос стоит так, что ответа «не знаю» не может быть. И ответа «я не могу» тоже. Надо смочь. Надо сделать выбор. И я его сделала, нравится тебе это или нет.             Взгляд госпожи Эльвингильд прятался в тени печально опущенных ресниц, губы были скорбно сжаты, между бровей пролегла складка. Сколько Дамрад ни сверлила её взглядом, та так и не подняла глаз. Дамрад откинулась на спинку стула, утомлённо смежила веки, вздохнула.             — Я не могла устраниться, как устраняешься ты... Ты не стремишься к власти, не хочешь брать на себя ответственность. Но кто-то должен был её взять. Мне пришлось вступить в игру. Пожалуйста, считай меня чудовищем, как тебе будет угодно. Ты не хочешь связываться с этим, хочешь остаться чистой... Но тогда придётся запачкаться кому-то другому. Оставайся чистой, дорогая тётя... Занимайся только прекрасными благородными делами. А всю грязную, всю тяжёлую работу сделаю я. Кто-то должен её делать.             Подождав немного и убедившись, что отвечать тётя не хочет или не может, Дамрад поднялась, бросила долгий пристальный взгляд в лицо Игтрауд и вышла в гостиную. Госпожа Аэльгерд гостеприимно предложила отвар тэи, и Дамрад, садясь поближе к камину с прильнувшей к ней Сандой на коленях, не отказалась.             — Выглядишь уставшей, госпожа Дамрад, — заметила глава морского ведомства. — Много дел?             — Да, день выдался насыщенный, — ответила та, вытягивая к огню ноги в сапогах. — Да и минувшая ночь тоже была не самой спокойной.             Утомление действительно наваливалось вкупе с хмелем, и только щебет и тормошащие ручки Санды держали Дамрад на поверхности яви, не давая провалиться в сон. Госпожа Аэльгерд хотела увести девочку, чтоб дать Дамрад отдохнуть, но та открыла тяжёлые веки и проговорила с улыбкой:             — Ничего... Пусть. Хоть что-то светлое и милое за весь сегодняшний день.             Даже говорить было очень непросто, но Санда желала знать, на каких островах матушка Дамрад жила так долго, и пришлось рассказывать. А потом Дамрад всё-таки уснула в кресле, так и не дождавшись отвара тэи, и госпожа Аэльгерд с Рхумором увели девочку укладываться спать. Санда не хотела спать без матушки, опять плакала на весь дом, но Дамрад даже эти громкие звуки не разбудили. Огонь в камине потрескивал и заливал янтарным светом её бледное лицо с тёмными бровями и скорбно, устало опущенными уголками рта.             Когда она проснулась, огонь в камине уже догорал, ноги и руки согрелись, но голова была тяжёлой и немного кружилась. Выпивка не расслабила, только добавила неприятных ощущений в этот и без того богатый на события и напряжённый день. Дамрад поднялась, разминая затёкшее тело. К ней подошёл Рхумор и мягким шёпотом доложил:             — Госпожа, Санда уснула. Очень тяжело было без тебя уложить.             Дамрад зашла в комнату к детям, склонилась над спящей девочкой и осторожно зарылась губами в её волосы. Её детский запах, тепло её нежной кожи, колдовские чары пушистых ресниц снова брали за сердце, опутывали сладкой паутинкой душу; даже спящая Санда держала Дамрад под своей властью — лёгкой, нежной, хрупкой, но такой нужной... Вызывающей зависимость и пристрастие. Возможно, с возрастом её сила будет расти, возрастёт и влияние на матушку... Как бы то ни было, Дамрад не хотела избавляться от чар Сокровища, сбрасывать их с себя.             Заметив, что младший мальчик не спит и смотрит на неё, сжавшись под одеялом в комочек, Дамрад усмехнулась и шепнула:             — Не бойся, дружок... Спи.             Она вернулась в гостиную. Время шло к полуночи, но глава морского ведомства ещё была на ногах. Она пила маленькими глотками белёсый отвар из злаков, сдобренный мёдом.             — Моя дорогая госпожа Аэльгерд, тебе пора отдыхать, — сказала Дамрад. — Моё пребывание в твоём доме задержало твой отход ко сну, прошу прощения.             — Всё в порядке, госпожа Дамрад, — учтиво ответила та.             Дамрад хотела уже покинуть комнату, но задержалась и повернула к хозяйке дома задумчиво-усталое лицо.             — У меня только один вопрос: знала ли моя родительница о готовящемся перевороте? И если знала, то предпринимала ли что-нибудь?             Госпожа Аэльгерд обхватила длинными холёными пальцами чашку со своим вечерним отваром, устремила на Дамрад внимательно-пристальный взгляд своих больших тёмных глаз.             — Конечно, знала. Я ей сообщила об этом, — ответила она.             — Ты? — вскинула Дамрад брови.             — Ещё до того, как рассказала об этом тебе, — добавила госпожа Аэльгерд, чуть вздохнула и спрятала взгляд в глубине чашки. — Я обязана была сообщить, потому что Брендгильд была моей повелительницей. Она — госпожа, я — подданная. Я не могла промолчать. Но так судьбе было угодно, что моё предупреждение пропало втуне. Рядом с Брендгильд уже тогда были заговорщики, они для вида поймали каких-то невиновных бедолаг и выдали их за злодеев-мятежников... Для вида судили их... Те под пыткой во всём сознались. Брендгильд приказала их казнить, да на том и успокоилась. Решила, что заговор раскрыт, опасность миновала. — Аэльгерд горько усмехнулась, провела пальцем по краю кружки. — Вот только настоящие заговорщики по-прежнему орудовали у неё под боком. Я ещё раз намекнула ей: дескать, уверена ли она, что это именно те злодеи были казнены? Брендгильд не восприняла мой намёк всерьёз и отмахнулась. Тогда я предупредила тебя, госпожа Дамрад. Я надеялась, что ты откажешься участвовать в перевороте, но в глубине души понимала, что этому не бывать. Ты никогда не отказалась бы... Не сверкай так глазами, госпожа, я понимаю, что никому, кроме тебя, это не по силам. Ты — единственная, кто может справиться с этим тяжёлым бременем. Но всё равно... твоей доле не позавидуешь. Путь, на который ты вступаешь, тернист, труден, опасен и жесток. Я понимаю, почему госпожа Эльвингильд предпочитает оставаться в стороне от власти. Не всякому это по плечу. Не каждая душа выдержит.             Не разговаривала ли Дамрад слишком громко в спальне у Игтрауд? Не подслушивала ли хозяйка дома под дверью? Впрочем, это уже не имело значения. Дамрад, сурово сдвинув брови и блестя холодным взглядом-клинком, проговорила:             — Госпожа Аэльгерд... Я всегда уважала и ценила тебя, никогда не забывала и не забуду твоего добра, сделанного мне. Но то, что я услышала, мне очень трудно принять. Не думаешь ли ты, что тебе следовало придерживаться одной стороны — моей либо Брендгильд? И не пытаться служить двум госпожам сразу? Могу ли я доверять тебе и далее?             Ничто не дрогнуло в умном и спокойном, чуть печальном лице госпожи Аэльгерд. Она поставила чашку на столик и промолвила:             — Я ожидала чего-то подобного. У меня нет намерений действовать против тебя и вредить тебе, более того — я обеспечила тебе верность флота во время переворота, не забывай об этом. Но доверять мне или нет — это уже твоё дело, госпожа. Если ты больше не захочешь видеть меня на моей нынешней должности, после рождения ребёнка я могу подать в отставку и вернуться к преподаванию в Корабельной школе. Честно сказать, это решение само напрашивается. Обстоятельства вынуждают стремиться к более размеренной жизни с меньшей служебной нагрузкой.             Дамрад уже пожалела о своих резких словах. Смягчив голос, она промолвила негромко:             — Госпожа Аэльгерд... На какой бы должности ты ни служила, я всегда буду уважать и ценить тебя. Решение только за тобой. Если покинуть должность главы морского ведомства тебя вынуждают семейные или иные обстоятельства, не связанные со службой, я приму твой выбор, каков бы он ни был. Но о твоём смещении или отставке и речи не идёт. Я буду рада видеть тебя в качестве главы нашей морской отрасли всегда, в любом случае.             — Благодарю, госпожа Дамрад, — сдержанно ответила госпожа Аэльгерд. — Пока не будем принимать поспешных решений; жизнь покажет, в каком направлении действовать.             На этом они и попрощались. Дамрад села в повозку и помчалась по ночным заснеженным улицам во дворец.