Дочери Лалады. Волк и хозяйка

            Всех кандидаток на должность судей в тайном заседании, предложенных Некхеймом, Дамрад нашла годными и одобрила. Суд над Брендгильд состоялся морозным вечером спустя семнадцать дней после свершившегося переворота и за две недели до официальной церемонии восхождения новой Властительницы на престол. Дамрад чувствовала небольшое недомогание, её обычная колоссальная работоспособность упала, она с трудом просыпалась по утрам. Ей требовалось не менее двух чашек крепкого отвара тэи прямо в постель, чтобы прийти в себя и ощутить себя более-менее готовой к новому дню. Каждый вечер она навещала Игтрауд, но утешительных новостей не было: девушка по-прежнему находилась в тяжёлом беспамятстве. Во второй раз недуг проходил гораздо хуже, и госпожа Мирогильд даже опасалась плачевного исхода. Разыскать её всё же удалось: напуганная боевыми действиями, она на время скрылась из города, а потом, когда всё успокоилось, вернулась.             Дамрад и жаловаться-то на самочувствие не хотела, просто к слову пришлось, но врач, закончив свой визит к Игтрауд, осмотрела и её.             — Поздравляю, госпожа! — объявила она. — У тебя ожидается пополнение семейства.             Дамрад была огорошена этой новостью. Сейчас она находилась на ответственном и непростом начальном этапе становления своей власти; вдобавок к её и без того насыщенной и напряжённой жизни беременности ещё только и не хватало! Память услужливо подсказала: не иначе, это «милость» Громму своё дело сделала. Они плыли в Кебильхайм для участия в перевороте, и Дамрад щедро награждала и подогревала его преданность допуском к своему телу; тогда она позволила ему войти в себя, но, видимо, позабыла об очистительном соке. Навьи умели предотвращать нежеланное оплодотворение прямо внутри себя, но Дамрад по своей молодости и при не слишком большом опыте в вопросах потомства не позаботилась о безопасности соития. Соки не выделились, и громмовское семя проросло в ней. Прорубая себе саблей кровавый путь к дворцу во время штурма, она не подозревала и не ощущала, что в её чреве уже была крошечная новая жизнь.             Прерывание беременности в Нави считалось страшнейшим грехом и даже не рассматривалось как выход. Любая навья приходила в ужас даже от мысли об убийстве уже зародившегося в ней плода; выходом было естественное предотвращение зачатия, чем жительницы Нави и пользовались для регулирования количества потомства. Но с этим у Дамрад вышла осечка, а потому ей пришлось принять случившееся и смириться. Конечно, это сильно осложняло ей жизнь, но что случилось — то случилось, ничего не поделаешь.             Мороз в день суда ударил редкостный, к вечеру ещё усилился; даже для холодостойких оборотней такая стужа была серьёзным неудобством, а узники в неотапливаемых подвальных комнатах жестоко страдали. Конечно, в подвале было значительно теплее, чем снаружи, температура держалась чуть выше точки замерзания воды, но назвать такие условия приятными и удобными не повернулся бы язык. Дамрад с утра велела поставить узникам в комнаты жаровни для обогрева, но особенно эта мера не спасала: озябшие конечности погреть было можно, но чувствовать себя полностью в тепле — вряд ли. Жаровня представляла собой чугунный сосуд на трёх или четырёх ножках, наполненный горящими углями, и узникам приходилось собираться в тесный кружок возле неё, чтобы погреться.             В девять вечера стужа разбушевалась: выла вьюга и трещали деревья, у которых лопалась кора от мороза. Для суда низложенное семейство перевели из подвала в один из малых залов дворца; доставили их туда закованными в кандалы, но позволяли сохранять достоинство: стражники-конвоиры ни разу не ударили их и не подгоняли грубо вперёд, споткнувшуюся Брендгильд даже подхватили и некоторое время поддерживали под руки, пока она не сказала, что в состоянии идти сама. Таково было распоряжение Дамрад: обращаться строго, но не издеваться. В обед их достаточно сытно накормили, а к вечернему отвару тэи даже подали сладости. В течение всего заключения питались они примерно так же, как и в своей обычной жизни, разве что деликатесы не слишком часто им перепадали. Дамрад была сторонницей разумного подхода, а чрезмерной, изуверской жестокости к поверженному врагу не одобряла.             У Йормигунд вечером накануне судного дня появились признаки озноба горя, и у Дамрад, напряжённо следившей в это время за состоянием Игтрауд, одно упоминание этого недуга вызывало ноющую тревогу и тяжесть в груди. Она велела немедленно отправить к Йормигунд врача; в случае подтверждения диагноза она собиралась отложить суд над сестрой и отправку её в дальнейшее изгнание до её полного выздоровления. Но врачебный осмотр не выявил истинной болезни: Йормигунд лишь притворялась, чтобы добиться для себя послаблений. Кого она пыталась обмануть? Врач всё равно обнаружил обман, и Дамрад, услышав об этом, дрогнула верхней губой. На её красивом и точёном, обычно суровом и не слишком выразительном лице отразилось крайнее презрение. Она собиралась пожалеть сестру, но та была недостойна жалости и снисхождения — обманщица и притворщица. Держаться достойно даже во время тягот и испытаний — таков был образец благородного поведения в понимании Дамрад, а Йормигунд являла собой презреннейший пример трусости и слабости. И вот это ничтожество должно было занять престол?.. У Дамрад возникло бы немало сомнений относительно разумности божественного провидения, если бы оно допустило столь смехотворное стечение обстоятельств, при котором Йормигунд стала бы таки правительницей.             Впрочем, Дамрад никак не проявила своего презрения, не приказала ужесточить обращение с сестрой, даже утвердительно кивнула, когда ей передали просьбу Йормигунд о позволении кутаться в одеяло. Даже будучи уже разоблачённой, сестра зачем-то продолжала разыгрывать этот спектакль... Что ж, пусть играет, на исход дела это всё равно никак не повлияет.             Дамрад даже заботливо осведомилась, когда закутанная в одеяло Йормигунд предстала перед судьями в зале:             — Сестрица, ты зябнешь? Как твоё самочувствие?             — Боюсь, что не очень хорошее, — ответила сестра глухим и тихим голосом.             — Госпожа Йормигунд, изволь добавлять «госпожа Дамрад», когда отвечаешь правительнице, — строго заметила одна из судей.             Дамрад кивнула ей в знак одобрения её служебного рвения, но к сестре продолжила проявлять мягкость и снисходительность. Она позволила ей сидеть на стуле во время суда, в то время как остальные узники стояли, распорядилась поставить рядом с ней жаровню и даже осведомилась, не желает ли сестрица горячего отвара тэи. Всё предложенное Йормигунд приняла, не выразив, впрочем, благодарности хотя бы из вежливости; она не понимала, что всё это — особая милость по отношению к ней, и не следовало принимать это как должное. Она всё ещё чувствовала себя хозяйкой, наследницей престола, а все прочие — и Дамрад, и судьи, и стража — были её презренными рабами, рождёнными, чтобы обслуживать её.             Дамрад, впрочем, не сочла нужным развенчивать её заблуждение; Йормигунд ещё не осознала до конца своего нынешнего положения, осознание придёт позднее и навалится на неё страшным отчаянием. Заблуждение было её защитой от жестокой действительности, и Дамрад не стала лишать её этой защиты. Всё равно участь Йормигунд была незавидна, к чему причинять ей лишние страдания?             Заседание суда началось. Дамрад исполняла роль обвинителя; она хорошо подготовилась к этой роли, самым тщательным образом составив перечень преступлений, в которых обвинялась бывшая правительница. Пунктов было множество, и каждый сводился к нанесению ущерба государственному благополучию. Также Дамрад приводила аккуратно собранные доказательства по ним, и её речь длилась более часа. Она опиралась на свои записи, но лишь изредка заглядывала в них — в основном говорила по памяти, чётко и ясно, без злоупотребления канцелярскими оборотами.             — Госпожа Брендгильд, признаёшь ли ты себя виновной в том, что тебе предъявлено? — спросила старшина судей.             Брендгильд презрительно отвернула лицо, глядя куда-то в верхний угол зала. Окна были закрыты плотными занавесями, в зале царил полумрак, развеиваемый лишь светильниками на судейском столе.             — Прошу тебя отвечать, госпожа Брендгильд, когда к тебе обращается суд, — строго проговорила судья.             Та повернула к столу лицо, но смотрела рассредоточенным взором, как бы никого не видя перед собой.             — Вы называете это жалкое и глумливое действо судом? — проговорила она, и слова слетали с её губ, точно плевки. — Это издевательство и унижение достоинства. Я не намерена ничего отвечать на ваши так называемые «обвинения», это просто смехотворно.             — Госпожа Брендгильд, твоё вызывающее поведение не делает тебе чести, — заметила судья.             — Как будто вежливое отношение к вам может что-то изменить в моей судьбе! — усмехнулась Брендгильд, снова отводя взгляд со скучающим и презрительным видом.             — Хорошо, — сказала судья. — Госпожа Брендгильд отказалась отвечать на обвинения, это её право. Приступим к разбирательству относительно остальных обвиняемых.             Мужьям и детям Брендгильд вменялось в вину расточительство и растрата средств государственной казны в личных целях, а также соучастие в преступлениях, в коих обвинялась бывшая правительница. Они тоже отказались что-либо отвечать и обвинения отвергали.             — У меня вопрос к... уважаемому суду, — объявила вдруг Брендгильд, с особой насмешливостью произнося словосочетание «уважаемый суд». — Почему среди обвиняемых я не вижу моего мужа Рхумора? Он жив? Или погиб во время штурма дворца? Если он жив, я полагаю, он точно так же виновен во всех этих страшных злодеяниях, кои вы нам тут предъявляете.             — Господину Рхумору зачлось сотрудничество с новой властью, — ответила Дамрад. — И новая власть сочла возможным не выдвигать против него обвинений.             Брендгильд вскинула на неё насмешливый взгляд, в котором сквозило понимание.             — А-а, вон оно что, — протянула она со скабрёзным намёком в голосе. — Надеюсь... сотрудничество сего господина было достаточно... приятным для новой власти.             Слова «сотрудничество» и «приятным» она выделила особо, вкладывая в них всю насмешку, вызов и презрение, на которые была способна в нынешних обстоятельствах. Повисло молчание, в котором особенно громко прозвучало фырканье Мирфилла. Он хрюкнул от смеха, но Дамрад даже бровью не повела в его сторону. Её лицо оставалось каменно-холодным.             — Уважаемый суд, — произнесла она чеканным, ледяным и грозным тоном. — Я хотела бы добавить к обвинениям, выдвигаемым против госпожи Брендгильд, ещё одно. Всё предъявленное ей до текущего момента является преступлениями против государства, но этот дополнительный пункт обвинения относится к преступлениям против личности. И я считаю его особо тяжким.             Её слова отозвались жутковатым эхом в сумраке зала. Все застыли, внимая Дамрад, даже Мирфилл притих и оробел, а судьи олицетворяли собой внимательную и суровую готовность выслушать обвинение и рассмотреть его самым серьёзным образом. Пронизывая Брендгильд ледяной сталью беспощадного взгляда, Дамрад сказала:             — Госпожа Брендгильд обвиняется в жестоком и недостойном обращении с беззащитным ребёнком, которое выражается в полном пренебрежении обязанностями по его воспитанию и должному образованию. Уточнение: ребёнок женского пола и является родной дочерью госпожи Брендгильд. У суда есть исчерпывающие письменные показания свидетеля Рхумора, который в меру своих достаточно ограниченных возможностей пытался восполнить всё то, чего госпожа Брендгильд ребёнка лишала. Позвольте уточнить: именно это я подразумевала под сотрудничеством, а вовсе не то, на что госпожа Брендгильд изволила намекать. Письменные показания господина Рхумора помогли выявить данное преступление госпожи Брендгильд, и новая власть сочла данное сотрудничество весьма важным и в достаточной мере свидетельствующим в его пользу.             Брендгильд слушала, сохраняя на лице выражение крайней усталости, пренебрежения и насмешки. Когда Дамрад закончила, она проговорила:             — Послушайте... Какое воспитание? Какое образование? Это ущербное существо, которое тут изволят называть моей дочерью, совершенно безнадёжно! Его пороки не позволяют ему быть на равных с окружающими, его отсталость и умственная неполноценность непреодолимы. И нет смысла тратить время и усилия, пытаясь их преодолеть. Должному воспитанию подлежат только те юные создания, из которых могут вырасти полноценные взрослые члены общества. Нет, можно, конечно, попытаться, но ничего полезного и толкового из этого не выйдет, по моему разумению. Моя сестра Эльвингильд предпринимала такую попытку по доброте души; честно говоря, результат её попыток должным образом воспитать подобное неполноценное существо восторга не вызывает. При всём моём уважении к сестрице, она занималась совершенно безнадёжным делом, обречённым на провал. Сегодня мы имеем возможность лицезреть этот, с позволения сказать, результат её попыток вырастить достойного члена общества из заведомо ущербной личности, обиженной самой природой. Нельзя винить эту личность в её ущербности, она такой, увы, родилась, и поделать тут ничего нельзя. Но я считаю опасными попытки воспитания таких личностей наравне с остальными, потому как последствия могут быть весьма плачевными. Что мы, собственно, сейчас и наблюдаем. Нет, я не хочу сказать, что все подобные личности вредны и опасны для общества, немало среди них и безобидных созданий. Но всё же существует опасность, что такое создание не сможет жить и взаимодействовать с обществом полноценно, а степень порочности его мышления может быть непредсказуемой. К каким последствиям может привести попытка позволить этому созданию неограниченно действовать в обществе? Куда могут завести это существо пороки его ущербного, болезненного мышления? До каких, не побоюсь этого слова, проступков и даже преступлений оно может дойти, если предоставлять ему неограниченные возможности? Страшно себе представить! И один из таких примеров мы сейчас, увы, видим. Моя добрая сестрица не осознавала, к чему может привести её доброта и благие намерения. А потому я считаю, что моими действиями руководил не злой умысел и не намерение причинять страдания некому неполноценному существу, а вполне здравое и разумное желание предотвратить крайне печальные последствия. Я не считаю, что совершила преступление, и не согласна с обвинением. Более мне нечего добавить.             Пока Брендгильд произносила всё это, лицо Дамрад оставалось мраморной маской, но верхняя губа чуть заметно подрагивала время от времени. Ледяной огонь ярости охватил её, постепенно проступая и во взгляде, который становился похожим на сплошную стену метели — обжигающе-ледяного снежного урагана, срывающего крыши и пригибающего деревья к земле. Её рука сжалась в кулак около рукояти сабли, она еле сдерживалась, чтобы не выхватить оружие и не привести в исполнение смертный приговор прямо здесь. Намёки на свою собственную неполноценность она ещё пропустила бы мимо ушей, ей было уже давно наплевать на мнение родительницы, но называть «ущербным существом» Сокровище, самую прекрасную на свете малютку... За это Дамрад была готова разорвать на части кого угодно.             Видимо, бешеный выплеск её молчаливой ярости докатился до Брендгильд, потому что в её глазах отразился страх. Дамрад схватила её «щупальцами» за горло и пустила по ним такую убийственную ненависть, что родительница тяжело задышала и покачнулась. Яростно стискивая челюсти, Дамрад давила и жгла, била её сгустками звериной злобы, душила мертвящей силой, пока Брендгильд не рухнула на колени, задыхаясь и хрипя. Цепи её кандалов звякнули и тяжело ударились о пол. Все застыли в ужасе, даже судьи за своим столом побледнели.             — Госпожа Брендгильд, вы высказались предельно ясно, — проговорила наконец Дамрад гулким и ледяным голосом, и её слова падали тяжело, как топор палача, а обращение на «вы» звучало роковым и грозным предвестником. — Я полагаю, ваше высказывание предоставило суду самую полную картину вашей вины. Вы раскрыли своё нутро с самой неприглядной его стороны, и сказанное вами свидетельствует совсем не в вашу пользу. Я не буду сейчас отвечать на это заявление и спорить с вами на эту тему, бессмысленно вам что-либо доказывать, мы никогда не сойдёмся во мнениях. Однако, ведя себя так вызывающе, вы можете только усугубить своё положение, поэтому советую быть осторожнее в высказываниях. Уважаемый суд, — Дамрад повернулась к судьям, — я прошу принять к сведению данное высказывание госпожи Брендгильд и изучить его самым серьёзным образом. Она отрицает обвинение, но её рассуждения о «неполноценных существах» красноречиво говорят сами за себя.             — Суд обязательно рассмотрит данное высказывание, госпожа Дамрад, — кивнула старшина судей.             Стражники помогли Брендгильд встать на ноги. Она перевела дух и прохрипела:             — Я буду говорить так, как считаю нужным. И вы, любезная госпожа Дамрад, не заткнёте мне рот. Вы можете устраивать судилища, можете вынести мне любой приговор, но вы не заставите меня изменить моё мнение о вас. Вы — чудовищная ошибка природы, ваше болезненное, извращённое и ущербное мышление довело вас до кровавых преступлений. То, что творится сейчас — это апогей вашего безумия, вашей безнравственности, вашей безусловной общественной опасности. Такие, как вы, не должны рождаться, а если родились — не должны жить и действовать в обществе. Таких, как вы, нужно держать подальше от собратьев, вы — чуждое и мерзостное явление, выродок, каким не место на земле!             — Прошу прекратить оскорбления госпожи Дамрад! — рявкнула старшина судей.             — Закройте рот, вы, прихвостень! — прорычала ей в ответ Брендгильд.             Дамрад выслушала слова родительницы с совершенным бесстрастием, а когда та закончила изрыгать проклятия, проговорила спокойно:             — Меня не волнует ваше мнение обо мне, я уже говорила вам это, госпожа Брендгильд. Более того, к делу это не относится, мы сейчас рассматриваем ваши деяния, достаточно неприглядные и крайне вредные для государственного благополучия. Дабы остановить вас, прекратив тем самым вашу губительную для страны политику, и был устроен этот переворот. Это жестокий метод, но иного выбора вы не оставили. Поскольку все обвинения предъявлены и получены ваши более чем исчерпывающие ответы, считаю дальнейшие пререкания бессмысленными и предлагаю перейти к заключительной части — совещанию судей и вынесению приговора.             — Поддерживаю, госпожа Дамрад, — сказала старшина судей.             Судьи удалились в соседнее помещение, а Дамрад, заложив руки за спину, стала прохаживаться из стороны в сторону. Голенища её сапог поблёскивали, убранные в скромный узел волосы отливали морозным серебром, а в великолепной осанке читалось непреклонное достоинство и военная суровость. Её спокойные, несуетливые движения дышали уверенностью и силой. Йормигунд грела руки над жаровней, а на её лице отражалось отстранённое презрение; Мирфилл приуныл, а мужья Брендгильд молчали с обречённостью и отчаянием.             Судьи вернулись, и старшина зачитала приговор.             — Суд счёл вину подсудимых доказанной по всем пунктам. Подсудимые приговариваются к бессрочному заточению в крепость Бревейгендинг. Всё их имущество отторгается в пользу государства. Приговор вступает в силу немедленно, осуждённые подлежат отправке к месту заключения также без промедления.             С Йормигунд случился истерический припадок, и стражникам пришлось применить силу, удерживая её. Брендгильд смотрела на дочь с болью, но ничего сделать для неё не могла: её движения были скованы кандалами, а также её с двух сторон удерживали двое дюжих вооружённых конвоиров. Дамрад спокойно привела в порядок стопку листов со своими обвинительными записями и вручила их старшине судей. Низложенное семейство стали выводить из зала, дабы усадить в повозку; в дверях Йормигунд обернулась и, бешено скаля клыки, прорычала:             — Будь ты проклята, Дамрад! Будь ты проклята, недоношенная тварь!             Шагая под конвоем по коридорам дворца, Брендгильд увидела Рхумора — живого, здорового и процветающего, а за его руку держалась Санда. Увидев Брендгильд, девочка испуганно закричала, и Рхумор подхватил её на руки.             — Матушка Дамрад! Спаси меня, спаси от неё! — истошно визжала малышка.             Её крик нёсся по сумрачным залам и коридорам, метался безумным звонким эхом, и Рхумор с дочкой на руках бросился на поиски Дамрад. Та уже стремительно шагала им навстречу.             — Сокровище! — воскликнула она, протягивая к ребёнку руки.             — Матушка Дамрад!             Санда повисла на ней, вцепившись руками и обхватив ногами, и всё повторяла: «Спаси меня, спаси меня!» Дамрад, прижимая её к себе жадными защитными объятиями, покрывала её личико поцелуями.             — Не бойся, моя радость, ничего не бойся. Тётя Брендгильд тебя больше никогда не обидит, она уезжает в далёкую-далёкую тюрьму, где будет сидеть вечно.             Час был уже поздний, но Санда, взбудораженная встречей, никак не могла уснуть, всё повторяя, что боится. Она боялась, что злая тётя Брендгильд выберется из тюрьмы, вернётся и снова разлучит её с матушкой Дамрад.             — Она не сможет вернуться, счастье моё, — успокаивала Дамрад девочку. — Её там будут всё время охранять и держать в цепях.             — Она сильная, она порвёт цепи и убежит, — шептала Санда.             — Я сильнее, чем она, — сказала Дамрад, одной рукой прижимая закутанную в одеяло Санду к себе, а вторую кладя на рукоять сабли. — И если она только посмеет к тебе приблизиться, я отрублю ей голову.             Матушкина сабля внушала Санде доверие и уважение. Потрогав её, девочка снова прижалась к Дамрад и прошептала:             — С тобой я ничего и никого не боюсь, матушка.             — Вот и хорошо, — мурлыкнула Дамрад, целуя её. — Засыпай, моё сладкое Сокровище, уже очень поздно.             Санда попросила почитать ей вслух что-нибудь, и Дамрад поручила Рхумору принести какую-нибудь книгу из библиотеки. Тот принёс «Историю мореплавания», и Дамрад кивнула, довольная его выбором. Книга была написана довольно увлекательно, но трудноватым для детского понимания языком; впрочем, этот труд Дамрад прочла, будучи всего на пару лет старше Санды.             Не успела она прочесть и пары страниц, как Рхумор снова вошёл — с конвертом в руках. Положив его на страницу книги, он шепнул:             — Госпожа, я не стал бы тебя беспокоить, но здесь стоит пометка «срочно!»             Письмо было от госпожи Эльвингильд. В груди сразу тягостно заныло, и Дамрад сказала Санде:             — Погоди, моё Сокровище, я прочту письмо, и мы продолжим.             Послание было совсем коротким, как удар меча, и таким же сражающим по силе своего воздействия.                          «Дорогая Дамрад! Приезжай немедленно, Игтрауд умирает. Госпожа Мирогильд сказала, что надежды нет, недуг истощил её силы до предела. Поторопись, если хочешь застать её живой! Её жизнь может оборваться в любой миг. Твоя тётя Эльвингильд».                          Листок вырвался из пальцев и тихо упал к ногам Дамрад. Несколько мгновений она слушала гулкие отголоски страшного слова в своей душе — «умирает», а книга лежала у неё на коленях. Хрустальный цветок внутри её сердца, бесценный и хрупкий, светлый и чистый — умирал. И сердце от рокочущей, грохочущей, как обвал в горах, боли превращалось в обугленный и мёртвый кусок плоти, никчёмный и ненужный. Какая-то незримая сила в один миг выпила из неё жизнь, и всё в ней угасло, утратило стальную несгибаемость и волю. Невидимая жестокая лапа вырвала из неё душу в один страшный, смертоносный, горький и безумный миг, и от неё осталось только жалкое пустое тело. Свет хрустального цветка угасал, и наступала морозная, безысходная, непроглядная тьма. Как много он значил, этот свет... И как темно и холодно стало без него!             В себя её привёл тихий, нежный голосок Санды:             — Матушка, почему ты не читаешь дальше?             Подняв на неё пустой, мёртвый взгляд, Дамрад глухо проронила:             — Прости, моя радость, мне нужно отъехать по срочному делу. Я скоро вернусь.             — Не уходи, матушка! — тут же заплакала Санда, бросаясь к ней и обхватывая её за шею.             Сладкая паутинка чар снова окутывала Дамрад, но жуткое, горькое и убийственное слово «умирает» грохотало и выло ураганом.             — Сокровище моё родное, это очень важно, — гладя её по спине и вороша пальцами волосы, сипло проговорила Дамрад.             — Я важнее! — рыдала Санда, колотя кулачками по её плечам. — Если ты уйдёшь, я умру!             Это слово ударило по нервам Дамрад, рвануло их, как струны, и те отдались резким, болезненным гулом — её тело даже дёрнулось. Рот растянулся в оскал, брови страдальчески сдвинулись, и она прорычала:             — Не говори так, счастье моё, не рви меня на части...             — Я умру, умру, умру! — рыдала Санда, её голос срывался на визг и писк, по щекам градом катились слёзы.             Этот звук зазубренным ножом вонзался в душу, Дамрад жмурилась и рычала от почти телесной боли. Чтобы не напугать ребёнка звериным рёвом, она закусила клыками корешок книги, на котором остались глубокие вмятины от её зубов.             Она велела немедленно подать повозку, закутала Санду в одеяло, прижала к себе и приказала:             — К дому госпожи Аэльгерд! Быстрее молнии!             Мерное покачивание повозки убаюкало Санду, и она задремала. Боясь дышать, чтобы не разбудить её, Дамрад осторожно выбралась с нею на руках и поднялась на крыльцо дома. Дверь незамедлительно открылась, пропуская её.             Дом был погружен в полумрак. В нижней гостиной Дамрад сразу встретила госпожа Аэльгерд, находившаяся уже на последних неделях беременности. Она выглядела немного бледной и усталой, её глаза были тревожными и печальными.             — Госпожа Дамрад, боюсь, дела плохи, — сказала она шёпотом, увидев у той на руках спящую девочку. — Госпожа Мирогильд сказала — у неё агония.             Ещё одно страшное слово — «агония» — звериными когтями рвануло струны нервов. Дамрад несколько мгновений дышала, трепеща ноздрями и стискивая челюсти, потом ответила также шёпотом:             — Я укладывала ребёнка спать, когда пришло известие. Санда не отпускала меня, пришлось взять её с собой... Могу я положить её здесь?             — Да, да, разумеется, госпожа Дамрад... В комнату к детям, — пригласила госпожа Аэльгерд.             Дамрад осторожно опустила Санду на кровать, поправила одеяло и выпрямилась, а хозяйка дома приложила палец к губам, подавая детям знак, что нельзя шуметь.             Игтрауд, желтовато-бледная, с ввалившимися глазами, лежала на спине и коротко, неглубоко и отрывисто дышала. В щелях неплотно сомкнутых век белели глазные яблоки. Госпожа Эльвингильд, сидевшая около неё, вскинула на Дамрад полный боли взгляд. В нём читалось: «Это ты виновата! Это ты и твой проклятый переворот! Ты — её убийца!» Госпожа Мирогильд стояла с другой стороны постели, щупая пульс больной и глядя на карманные часы.             — Нарастающие перебои в работе сердца, дыхание агональное, — негромко, коротко проговорила она. — Боюсь, это её последние мгновения. Увы, я уже ничем не могу помочь, развязка наступит с минуты на минуту.             «Это ты — её убийца!» — пульсировало во взгляде госпожи Эльвингильд. Дамрад взяла безжизненную, холодную руку Игтрауд в свои, склонилась над нею и позвала негромко:             — Игтрауд... Милая... Я здесь, я с тобой. Прошу тебя, не покидай меня...             Это была глупая просьба, безнадёжная и нелепая, но едва Дамрад коснулась дыханием губ Игтрауд, как её вдохи и выдохи стали более плавными и глубокими.             — Дыхание восстанавливается, — проговорила госпожа Мирогильд. — Это необычно... Но такое может быть и при агонии как временное явление.             Но Дамрад знала: это не «временное явление». Безумная мысль дикой вспышкой озарила её, и она хрипло проговорила:             — Выйдите все отсюда. Оставьте меня с ней наедине.             Врач и госпожа Эльвингильд смотрели на неё с недоумением и не двигались с места, и тогда Дамрад, обнажив саблю, прорычала:             — Все вон!             Это была безумная и пугающая выходка, со стороны казалось, будто Дамрад лишилась рассудка от горя. Она направила остриё клинка в грудь госпожи Мирогильд, и та, подняв руки, закивала.             — Хорошо, хорошо, только спокойно... Спокойно...             — Вон! — рявкнула Дамрад, переведя сверкающий бешенством взгляд на тётю.             — Ты сошла с ума, — проронила та.             Вместо ответа Дамрад направила оружие в грудь и ей. Врач осторожно, вкрадчиво взяла госпожу Эльвингильд под руку и зашептала:             — Нам лучше повиноваться, уверяю...             Эльвингильд поддавалась её мягкой, влекущей руке, и обе они исчезли за дверью. Оставшись наедине с Игтрауд, Дамрад уронила саблю, склонилась над девушкой, взяла её лицо в свои ладони и зашептала:             — Игтрауд... Детка... Крошка моя, я с тобой!             Окутывая Игтрауд «щупальцами», она пускала по ним звериную силу, но не убийственную и не пугающую, а живительную. Всю свою волю к жизни, волю к победе зверь вливал в Игтрауд толчками, жгучими сгустками света, жёсткими и болезненными, грубыми, но животворными. Звериный зов нёсся из сердца: «Игтрауд, моя Игтрауд!»             — Ты моя, — дохнула Дамрад ей в губы. — Не смей... Даже не думай меня покидать!             Не снимая одежды, она легла сверху, раздвинула Игтрауд колени, расстегнула брюки и соединила себя с ней жгутом хмари. Не ради услады она вошла в неё — ради жизни. Ради спасения. Она делилась с ней своей силой, своей живучестью, своей непоколебимой волей и стойкостью. Половину своего жизненного срока она была готова отдать, лишь бы Игтрауд жила, но не знала, как эту половину отмерить, как рассчитать. Она обратила свои мысли к статуе белой волчицы на Силлегских островах, и от её души полетел сквозь пространство зов: «Возьми половину моей жизни и отдай ей!» Каменное изваяние вскинуло свою морду, глядя на Дамрад пустыми углублениями глазниц, и пространство качнулось от низкого, вибрирующего голоса: «Ты умрёшь прежде своего срока. Твоё желание нельзя отменить. Но и её желание — тоже».             Испепеляющим толчком вылетел из Дамрад сгусток света, заставив её вскрикнуть от боли, а глаза Игтрауд распахнулись. Широко раскрытым ртом она втянула в грудь мучительно огромный вдох — долгий, хриплый, не помещающийся у неё под рёбрами.             — Игтрауд, — еле слышно выдохнула Дамрад, ощущая всем телом лёгкую, но не прекращающуюся дрожь и волны холода. — Я с тобой, моя бесценная малышка... Ты моя... только моя... Не смей меня покидать... Живи, детка... Живи, я всё исправила... Озноб хотел тебя убить, но я не позволила ему...             Живым, осознанным взглядом смотрела Игтрауд, её сердце билось ровно, дыхание наполняло грудь силой и жизнью.             — Дамрад, — проронили её губы, а пальцы коснулись побледневшей щеки новой правительницы Кебильхайма.             — Да, милая, — обнимая её, прошептала та.             Их губы встретились, слились, Дамрад сгребла Игтрауд в жадные объятия и застыла, дрожа. Её знобило, но она не обращала внимания — не сводила пристального, ненасытного взгляда с Игтрауд.             — Тот ужас во дворце уже кончился? — спросила девушка, водя пальцем по наплечникам Дамрад. — Какой красивый у тебя мундир... Раньше был другой.             — Кончился, детка, — глухо пробормотала Дамрад. — Всё хорошо, всё закончилось, бояться больше нечего.             Её не только бил озноб, но и охватила боль в низу живота. Всё это не имело значения: главное — Игтрауд жива, здесь, с ней, и Дамрад дышала вблизи от её губ, подрагивая ресницами. Что-то липкое, склизкое и тёплое чувствовалось между ног, что-то текло по бёдрам, но и на это Дамрад не обращала внимания, вся поглощённая Игтрауд, её вернувшейся жизнью и светом её родных прекрасных глаз, но в этих глазах вдруг отразился испуг.             — Дамрад... У тебя кровь!             Белоснежные брюки пропитывались алыми пятнами, которые росли и расползались, а низ живота ныл всё мучительнее, волны озноба катились уже без остановок. Ослабевшей рукой Дамрад коснулась щеки Игтрауд.             — Это пустяки... Ты жива, со мной, — выдохнула она бескровными сухими губами.             Но Игтрауд не считала, что это пустяки. Она была ещё слаба, но сесть в постели и позвать на помощь могла. Немедленно вбежала госпожа Мирогильд; сначала она изумлённо вытаращила глаза при виде очнувшейся Игтрауд, которая ещё совсем недавно лежала при смерти, но потом, увидев кровь на брюках Дамрад, всё поняла и покачала головой.             — Что с ней? — испуганно спрашивала Игтрауд.             — Боюсь, госпожа Дамрад потеряла ребёнка, — проговорила врач.             — Ка... какого ребёнка? — пробормотала Игтрауд.             Госпожа Аэльгерд уже была здесь. Сначала она изумилась и обрадовалась чудесному выздоровлению Игтрауд, но, переведя взгляд на Дамрад, побледнела. Врач сказала, что ей в её положении не следует смотреть на выкидыш, но та и не подумала её слушать. Обнимая Дамрад и гладя её голову на своём плече, она с болью в дрожащем голосе бормотала:             — О нет... Нет, только не это... Госпожа Дамрад, дорогая моя...             Похоже, она принимала произошедшее слишком близко к сердцу, а ей волноваться было вредно, и госпожа Мирогильд стала настаивать, чтобы она немедленно удалилась отдыхать. Госпожа Аэльгерд прослезилась, её пришлось усадить в кресло и отпаивать водой. Она пила воду, обнимая рукой свой живот, целый и невредимый, но стоило ей взглянуть на Дамрад, лежавшую с опустошённым чревом, как у неё тут же снова струились слёзы по щекам. Её-то ребёнок был цел, а маленькая жизнь внутри Дамрад оборвалась, и это рвало ей душу в клочья. Пришёл её супруг Роогдрейм и унёс её на руках в их супружескую опочивальню, потому что госпоже Аэльгерд решительно необходимо было срочно успокоиться.             Всё вышло как-то бестолково. Дамрад не понимала суеты вокруг себя, слова «потеряла ребёнка» скользнули мимо, не зацепив сознания. Озноб колотил её всё сильнее, и врач наконец обратила на это внимание.             — Ещё озноба горя вдобавок к выкидышу не хватало, — проговорила она, качая головой. — Госпожа Дамрад, ну что же ты нас так огорчаешь?..             Это было похоже на состояние после нескольких чарок хлебной воды, только присутствовала ещё и мучительная заторможенность. Она всё осознавала, отправляла телу приказы, но оно откликалось с невероятным запозданием. Рука хотела обнять Игтрауд, но вместо этого только поползла по одеялу, губы хотели сказать «моя крошка», но с них сорвался только стон. С неё снимали одежду, смывали кровь, а она всё силилась сказать, что всё это пустяки, не стоит беспокоиться из-за неё, сейчас она встанет и сама приведёт себя в порядок. Но тело не слушалось, а мучительнее всего был этот мертвящий холод, от которого не спасали ни горячие грелки, ни три одеяла. Игтрауд, живая грелка, забралась под них и прильнула всем телом, целуя и шепча:             — Я с тобой, моя Дамрад... Я люблю тебя...             Госпожа Эльвингильд полными слёз глазами смотрела на дочь, вернувшуюся с порога смерти, но, видимо, не понимала, кто её оттуда вернул. Она думала, что случилось чудо, но роли Дамрад в этом не видела. И только когда Игтрауд сказала: «Матушка, Дамрад вылечила меня», — она вздрогнула и перевела взгляд на племянницу, которая слегла рядом с Игтрауд в точно таком же состоянии.             Но уж такова была несгибаемая звериная воля к жизни у Дамрад, что долго состояние это не продлилось. Госпожа Мирогильд была весьма удивлена, когда признаки недуга начали отступать уже к утру. Санда преспокойно проспала всю ночь, а утром побежала искать матушку Дамрад. Госпожа Аэльгерд пыталась ей объяснить шёпотом, что матушка очень устала и отдыхает, что её нельзя тревожить, но девочка вбежала в спальню и принялась тормошить Дамрад, покрывать её лицо поцелуями, а заметив рядом Игтрауд, ревниво отпихнула её.             — Уйди! Матушка моя!             Дамрад застонала. Её рука выбралась из-под одеяла и обняла девочку.             — Не толкайся, Сокровище. Так поступать невежливо и грубо. К тому же, ты не у себя дома, а в гостях.             По признанию госпожи Мирогильд, это был самый короткий озноб горя, какой ей только доводилось наблюдать. Обычно он длился от десяти дней до месяца, но чтобы всё ограничилось несколькими часами — такого она ещё не видела.             — Мне нельзя болеть, просто некогда, госпожа врач, — сказала Дамрад. — Слишком много работы.             — В том-то и беда, госпожа Дамрад, — серьёзно проговорила Мирогильд. — Ты изволишь вести слишком напряжённую жизнь, очень утомляешься... Возможно, это стало причиной выкидыша. Прошу тебя учесть на будущее: если станешь готовиться к рождению ребёнка, подумай о том, чтобы на время сократить свои труды или хотя бы уменьшить их напряжённость.             Дамрад ещё толком не осознала произошедшего. Разумом она понимала, что означала вот эта кровь на её брюках, но внутреннего отклика это не вызывало; скорее, она даже испытала облегчение: эта беременность ей была сейчас совсем ни к чему. Она только что пришла к власти, слишком много рабочих вопросов требовалось решать, встречаться с подданными, очаровывать их, приковывая их души и сердца к себе жутковато-сладкой магией своих «щупалец». Для такого напряжения сил Дамрад требовалась вся её работоспособность, вся энергия и масса времени. Ей и Санду-то с трудом удавалось вписывать в свой плотный рабочий распорядок, куда уж ей ещё одно дитя... Причём Санда была уже готовым ребёнком, которого ей преподнесли, как подарок; у девочки был отец, который проводил с ней много времени, а также Дамрад наняла двух воспитателей-помощников. Но это капризное Сокровище требовало именно матушку, да Дамрад и сама начинала тосковать без сладкой паутинки её удивительных сероглазых чар, когда долго не видела приёмную дочку. Эти чары стали чем-то неотъемлемым, жизненно необходимым, как пища и воздух.             А между тем госпожа Аэльгерд переживала из-за выкидыша у Дамрад сильнее, чем она сама. Глава морского ведомства должна была вот-вот произвести на свет дитя, и всё, что касалось этой темы, её очень волновало и трогало до глубины души. Утрату этой маленькой новой жизни она восприняла как свою личную беду и предпринимала попытки утешать и поддерживать Дамрад. Той даже стало от этого неловко: ведь если госпожа Аэльгерд так переживает (а ведь это даже не её ребёнок!), то почему она сама ничего подобного не чувствует? Быть может, это неправильно — такая бесчувственность? Быть может, она тоже должна горевать и оплакивать несостоявшееся потомство?             Но она не могла плакать, просто не чувствовала горя. Некоторая пустота в этом месте всё же образовалась, но она не настолько беспокоила её, чтобы лить слёзы, да и возвращение Игтрауд к жизни стало событием, светлая и животворящая сила которого была способна перекрыть любое несчастье. Жалела ли Дамрад, что отдала половину жизни, чтобы спасти любимую? Теперь ей в это не верилось, казалось сном, бредовым видением, ушедшим за пелену краткого озноба, уложившего её в постель всего на одну ночь. Но под сердцем что-то вздрагивало и шевелилось, когда она возвращалась мыслями к образу каменной волчицы... Что-то говорило ей: нет, это не сон, это случилось на самом деле. И это означало, что теперь ей придётся поспешить, чтобы успеть воплотить всё задуманное за оставшийся ей срок. Теперь в её распоряжении стало намного меньше времени, а значит, нужно работать ещё больше, ещё напряжённее. А планы у Дамрад были грандиозные.             Как ни сладостно, как ни отрадно было любоваться воспрянувшей от смертного одра Игтрауд, но государственные дела звали Дамрад. Пообещав вечером непременно заглянуть, она нежно простилась с возлюбленной, взяла Санду и вернулась во дворец. Там уже каким-то образом стало известно о выкидыше, и приближённые со скорбными лицами выражали Дамрад соболезнования в связи с её несчастьем. Это снова приводило её в замешательство, ведь особого несчастья она не ощущала; её больше беспокоило, как она воспринимается со стороны. Не могло ли показаться подданным странным, что она совсем не выглядит убитой горем? Впрочем, взгляд в зеркало убедил Дамрад, что смотрится она весьма печально: недуг хоть и длился всего несколько часов, но следы на её внешнем облике оставил заметные. Болезненная бледность и голубые тени под глазами, опущенные уголки губ и напряжённая горестная складочка между бровей — всё это вполне могло сойти за достаточные признаки горя.             Ей было некогда горевать и предаваться печальным мыслям: предстояла подготовка к коронации. Это было масштабное событие, включавшее в себя присягу армии и флота, а также принесение клятвы в верности ключевыми фигурами двора новой Властительницы — а точнее, Владычицы: так Дамрад предпочитала именоваться. Она считала, что так лучше звучит — более величественно, с размахом. От титула Властительницы ей хотелось отойти ещё и потому, что так именовалась её предшественница, низложенная в результате переворота. От всего, что было связано с Брендгильд, ей хотелось поскорее избавиться.             Восшествие на престол новой правительницы должно было широко освещаться в новостных листках, и Дамрад велела пригласить к ней главных редакторов этих изданий, чтобы обсудить с ними детали. Одна госпожа главред руководила изданием у себя на дому, так как была на восьмом месяце и в обществе предпочитала не показываться, но не явиться по приглашению новой главы государства не посмела. С ней Дамрад обошлась значительно более мягким и щадящим образом, так как сильное воздействие «щупалец» могло переволновать беременную руководительницу печатного издания. Всех же остальных Дамрад «обработала» до полного экстаза, до совершенного и предельного поклонения и обожествления монаршей особы, до безумных и ошалелых, влюблённых глаз и готовности незамедлительно, если понадобится, отдать жизнь за госпожу и выполнить любое её повеление.             Предстояло появиться на коронации и главам пресловутых семейств, стоявших за переворотом. До сих пор они общались с Дамрад через их представителя Некхейма, который доносил до неё их волеизъявления и пожелания (читай — требования), но теперь ей представлялась возможность воочию лицезреть этих почтенных и влиятельных особ, прощупать их на предмет подверженности воздействию «щупалец» и выявить, если удастся, их слабые места. Для последнего, конечно, одной встречи было мало, требовалось более длительное и тесное общение, но терпения Дамрад было не занимать. Ей предстояло всесторонне исследовать своих конкурентов, изучить их жизнь и дела, а затем найти способы вывести их из игры, лишить влияния и устранить со своего пути к полной и абсолютной власти в государстве. Семейства представляли собой кланы, все мужчины которых несли обязанность по охране и силовой поддержке женщин, с детства обучались не только гражданским профессиям, но и владению оружием. По сути, каждое семейство располагало своим войском или своего рода вооружённой дружиной, которая, впрочем, по численности серьёзно уступала правительственной армии. Как боевая единица семейство вряд ли смогло бы успешно противостоять в открытом вооружённом столкновении с Властительницей, но его главная власть и сила состояла не в количестве бойцов, а в деньгах, связях и возможностях. Семейства проделали огромную тайную работу, привлекая на сторону будущей новой правительницы собратьев из разных слоёв общества, тем более, что почва была весьма плодородной и недовольство назревало давно. Семена бунта были умело посеяны, поднялись обильными всходами и обеспечили Дамрад успешный захват власти в стране, причём достаточно малой кровью. Кое-какие вооружённые столкновения были, но до масштабной гражданской войны дело не дошло. Из этого переворота Дамрад извлекла для себя урок того, как не нужно относиться к безопасности собственной особы, дабы не утратить власть. Она осознавала, что ей потребуется создать серьёзную и многочисленную службу государственной безопасности, которая не допустила бы чего-то подобного в отношении её самой — вычисляла бы мятежников и давила заговоры в зародыше. В будущем это станет своего рода пунктиком Дамрад, она будет помешана на поиске врагов и поддержке безупречной безопасности собственной власти. Она создаст беспрецедентную и не имеющую себе равных структуру под названием «Старшая Сестра», которая будет заниматься обнаружением «врагов государства». Необходимость такой структуры Дамрад осознавала уже сейчас, но пока могла создать лишь её зачатки, некий «черновой вариант» службы безопасности. Она сама полностью продумала её концепцию и внутреннее строение, обязанности членов и способы работы; Некхейм одобрил проект и предложил себя в качестве главы такой службы.             — Понадобятся средства, — сказала Дамрад. — Боюсь, это ляжет непосильным грузом на государственную казну.             — Семейства окажут денежную поддержку, госпожа, — пообещал Некхейм. — Ведь это в их же собственных интересах — обеспечить безопасность новой власти.             — Я буду очень признательна досточтимым семействам за их помощь, — с учтивым наклоном головы ответила Дамрад.             Это стало одной из причин, по которой она пока не торопилась наносить удар тем, кто посадил её на престол. Ей ещё понадобятся их услуги, их возможности и поддержка. А вот когда она сама достаточно окрепнет... Впрочем, до этого было ещё далеко — работать и работать.             А пока она позвала к себе Громма и сообщила ему тихим, проникновенным и скорбным голосом:             — Дружище... У меня для тебя печальная весть. У меня случился выкидыш. Боюсь, это был твой ребёнок.             Громм принял эту новость стойко, но это стало для него сильным ударом. Он сник и как-то внутренне угас, потускнел; втайне он не оставлял надежды стать первым, от кого Дамрад зачнёт дитя. Хотя они с Реттлингом и оставались в целом друзьями, но за внимание Дамрад всё же соперничали. Конечно, та знала об их споре на тему «кто первый сделает госпоже ребёночка», но не слишком потакала их мужским амбициям. В её планы не входил ранний брак и рождение детей, сперва она должна была укрепить своё положение. Обо всём этом она уже говорила с Громмом, а сообразительный Реттлинг и сам понимал, без объяснений. Он терпеливо ждал и не докучал госпоже разговорами о свадьбе.             — Ничего, Громм, ещё всё впереди, — проговорила Дамрад, ободряюще сжимая его плечи и заглядывая ему в глаза. — Видимо, судьбе было неугодно, чтобы это дитя родилось. Крепись, друг мой, крепись... Всё будет, всё непременно будет.             Под «всем» подразумевалась свадьба и дети. Дамрад не исключала продолжения морской карьеры Громма даже после бракосочетания, поскольку такого капитана, как он, следовало ещё поискать. Но тогда неизбежно встал бы вопрос о его повышении, поскольку должность коркома для мужа самой Владычицы была несколько несолидной. Но способен ли был Громм продвинуться по служебной лестнице, или место коркома было его потолком? На нём он был превосходен, лучшего просто нельзя и желать, но вот смог бы он потянуть должность повыше? Но и это предстояло решать в будущем, а пока Дамрад поручила ему готовить «Гордость» к торжественной присяге.             — Есть, госпожа Дамрад! — вытянувшись и выпятив грудь, гаркнул Громм.             В глубине его глаз ещё таились влажные искорки печали, но предвкушение подготовки к торжественному мероприятию немного согревало его душу. Свершилось то, за что они сражались — Дамрад стала Владычицей, это ли не праздник?!             — Так держать, дружище, так держать, — проникновенно сказала Дамрад, стискивая его плечи стальной хваткой и пронзая его душу ласковыми молниями страстного взгляда. — Одобряю праздничный настрой!             Подготовка к торжеству шла полным ходом, когда пришло тревожное известие с Силлегских островов: Бооренвейг оправился от предыдущего поражения, собрался с силами и предпринял попытку завладеть островами. Оставшиеся на охране корабли сражались не на жизнь а на смерть, но им срочно требовалось подкрепление. Отплытие осложнялось оледенением моря у побережья Кебильхайма, но ради спасения отважных моряков и защиты владений Дамрад приказала разбивать лёд усиленными ядрами из сжатой хмари. Не все команды умели действовать достаточно слаженно, чтобы провести корабль по слою хмари над льдом, но «Гордость Кебильхайма» и «Красавица морей» обладали достаточно умелыми экипажами для такого способа передвижения. Они и отплыли первыми. За ними отправились остальные: впереди шли три корабля-ледокола, а по расчищенной дорожке продвигались прочие.             Отплытие состоялось морозной ночью. Дамрад провожала «Гордость» и «Красавицу» лично, сказав напутственные слова Громму и Реттлингу, а также самим командам; она не отправлялась с ними, поскольку ей предстояла коронация, которую было уже невозможно отложить или перенести по соображениям, связанным с созданием впечатления нерушимости и уверенности, которое новая власть должна была производить. Любые загвоздки наводили на мысль о недостаточной силе: если что-то застряло, не заладилось — так ли уж новая Владычица могущественна? Всё должно было идти по намеченному плану и свершиться в намеченные сроки. А кроме того, Владычице следовало воздержаться от риска своей драгоценной жизнью, на этом настаивали все, и Дамрад пришлось согласиться с этим доводом. Впрочем, во многих своих грядущих военных походах она всё же будет участвовать лично в качестве главнокомандующей — во многих, но не во всех.             Выдыхая морозный туман, Дамрад смотрела вслед отплывающим кораблям. Огни озаряли зимнюю ночь, кучка её подданных ёжилась на студёном ветру, кутаясь в тёплые плащи и переминаясь с ноги на ногу, один Некхейм в тонком придворном кафтане и белых перчатках держался неуязвимо и непоколебимо, точно вокруг не ледяной мрак царил, а приятный летний денёк. Мороз щипал щёки и ноздри, а земля была такой стылой, что ноги чувствовали мертвящий холод сквозь подошвы сапог и коченели до бесчувственности.             — Госпожа, тебе срочная записка!             Дамрад ощутила знакомый тревожный холод в груди: кажется, такое уже было совсем недавно... Да, точно, и на конверте — почерк тётушки Эльвингильд. Неужели снова что-то с Игтрауд? Сняв перчатки, Дамрад поспешно разорвала конверт, и мороз сразу охватил её руки.                          «Дорогая Дамрад! Новости о боевых действиях у Силлегских островов дошли до нас, и мы крайне встревожены. У Игтрауд от волнения случился приступ, она опасается, что ты снова отправишься на войну. Её всякое упоминание войны приводит в ужас, и первая мысль её — о тебе. Прошу, воздержись от личного участия в бою, твои моряки справятся, побереги себя ради Игтрауд, она не вынесет, если с тобой что-то случится. Сейчас она охвачена страхом за тебя и слабостью, в связи с чем прошу тебя если не прибыть лично, так хотя бы черкнуть пару слов для её успокоения. Твоя тётя Эльвингильд».                          Тётушка с некоторого времени перестала использовать в своей подписи слово «любящая», а точнее — после переворота. После той беседы у постели больной Игтрауд они больше откровенно не разговаривали, их общение сильно сократилось, из него пропала близость и душевность. В глубине души Дамрад сожалела об утрате прежних отношений с госпожой Эльвингильд, которая была весьма значимой для неё фигурой, но понимала, что такова плата за то положение, которого она добилась. У всего есть своя цена, иногда очень горькая, но Дамрад была готова смириться с этой потерей. Не представляла она лишь того, сможет ли смириться с утратой любви Игтрауд, и очень этого боялась.             — Письменный прибор, — потребовала она.             Ей тут же подали всё требуемое: бумагу, карандаш и дощечку-планшетку. Планшетку держал придворный в огромной шляпе с пышным украшением из перьев, а Дамрад непослушной на морозе рукой размашисто начертала:                          «Скоро буду у вас. Дамрад».                          Энергично поставленной точкой она сломала карандаш, и ей тут же подали запасной (она не стала бы ждать, пока заточат). Надписав адрес дома госпожи Аэльгерд, она велела немедленно отправить послание. Поскольку до конца отплытия всех кораблей оставалось ещё довольно приличное время, она сочла нужным предупредить Игтрауд и тётю, чтоб не волновались и не изнывали в ожидании.             — Господин Статгод, — сказала она, посмотрев на высоченный султан из перьев на шляпе придворного, державшего планшетку. — Для чего тебе такая большая шляпа и пышные перья? К каким высотам ты стремишься? Уж не стараешься ли ты затмить сей внешней обманчивой пышностью тех, кто выше тебя по положению?             Господин Статгод смутился и испугался. Не зная, что ответить, он замялся, а стоявшие рядом члены свиты Дамрад сдержанно усмехались, забавляясь неловким положением, в которое Владычица поставила этого щёголя. Их головные уборы были тоже довольно богатыми и изысканно украшенными, но всё же не таких вызывающих размеров и высоты.             — Н... никак нет, госпожа Дамрад! — заикаясь от испуга, пробормотал Статгод. — Н-ни в коем случае!             Дамрад посмотрела на него с беззлобной усмешкой. Потом, окинув взглядом остальных, обратилась ко всем:             — Господа! Разве вы не знаете, что не внешность делает нас теми, кто мы есть? Важно быть, а не казаться. Показная пышность и яркость не всегда означает, что за ней стоит внушительное содержимое. Равно как и наоборот, внешняя скромность — далеко не признак заурядной личности. Не судите по внешности. И не пытайтесь казаться лучше и значительнее, чем вы есть.             Послышались почтительные голоса:             — Мудро сказано, госпожа Дамрад!             — Воистину так, государыня!             Всем было уже известно, что Дамрад не являлась поклонницей излишеств, в отличие от её предшественницы. Пышным и ярким нарядам она предпочитала мундир, который полюбила из-за его практичности и пригодности для всех случаев жизни. Также впоследствии она сделала его и символом власти — по мере того как создаваемое ею могучее государство становилось всё более военизированным. Не во внешней роскоши она видела для себя честь, а в количестве полезных дел; одеваясь в скромное и строгое облачение военнослужащего, она подчёркивала сущность своей жизни, посвящённой службе на благо страны.             Отплытие завершилось, свита окончательно озябла, и Дамрад объявила:             — На сегодня завершим наши труды. Домой, друзья! Отдыхать. Но я ещё должна сделать одно личное посещение, а ваш служебный день будем считать подошедшим к концу.             Повозка уже ждала её. Блеснув сапогами в свете огней, Дамрад села в неё и приказала везти её к дому госпожи Аэльгерд.             Фасад излучал мягкое молочно-белое сияние, в котором искрились сугробы, но дорожка к дому была тщательно расчищена. Дамрад быстро зашагала к крыльцу, и полы её чёрного плаща развевались, а голенища высоких сапог поблёскивали при каждом шаге. Сияла на груди сапфировая звезда и мерцали холодными искрами бриллиантовые пуговицы мундира.             Её каблуки энергично застучали по полу нижней гостиной. По лестнице к ней уже спускалась тётя Эльвингильд, а хозяйка дома в столь поздний час уже отправилась отдыхать: была уже половина первого ночи.             — Дамрад, наконец! — воскликнула Эльвингильд, останавливаясь на ступеньках и опираясь рукой о перила. — Мы получили твою записку. Игтрауд не спит, ожидает тебя.             Дамрад взлетела по лестнице так стремительно, будто её несли чёрные крылья её плаща. На ходу снимая шляпу, она без промедления направилась в опочивальню к Игтрауд. Та сидела в постели, облачённая в халат поверх ночной рубашки, а её волосы были убраны для сна в сеточку и покрыты чепчиком с кружевами. Едва завидев Дамрад, она протянула к ней руки:             — Ты здесь... Ты не отправляешься на войну?             Дамрад откинула плащ, присела на край постели и приняла её тёплые ладошки на свои холодные с мороза руки.             — Я остаюсь, милая, не волнуйся.             Игтрауд испустила вздох облегчения, сжала руки Дамрад и закрыла глаза. Её вид ещё оставался болезненным: недуг во второй раз вымотал её гораздо сильнее, чем в первый.             — Как твоё сердечко? Что говорит госпожа Мирогильд? — спросила Дамрад.             — Она запретила мне вообще всё, — с невесёлым смешком ответила девушка. — Всё, что может так или иначе взволновать меня и ускорить его биение. Новости тоже под запретом, но я случайно услышала разговор матушки и госпожи Аэльгерд о нападении Бооренвейга на острова...             Дамрад прижалась губами к её пальцам, щекоча и грея их дыханием. Эти пальцы исхудали, кожа стала бледной и прозрачной, и эту хрупкость действительно хотелось оберегать и ограждать.             — Я знаю, почему у тебя теперь другой мундир, — проговорила Игтрауд. — Ты — глава нашей страны... Сначала я подумала, что тебя повысили, пока ты служила на островах, но матушка рассказала, в чём дело.             — Тётя Эльвингильд не в восторге от моей новой должности, — усмехнулась Дамрад. — Она считает меня чудовищем. Но кто-то должен был взяться за это, милая. Переворот устроили семейства Западной равнины, им давно хотелось сбросить с престола мою родительницу, потому что она в своё время поступила с ними жёстко и довольно грубо. Они не простили ей этой обиды. Но и прочих недовольных правлением Брендгильд немало. Всё это — закономерный итог. Я не могла отказаться, детка. Потому что только я смогу удержать порядок в стране.             — Тебя так привлекает власть? — спросила Игтрауд, касаясь пальцами щеки Дамрад.             Та поймала её руку и стиснула, вжалась поцелуем в подушечку ладони.             — Не власть как таковая. А стремление приносить пользу и наладить дела нашей страны. Устроить их наилучшим и разумным образом, потому что при моей предшественнице они были, мягко говоря, не в порядке.             Глаза Игтрауд стали огромными, влекущими, бездонно-нежными, а в их глубине таились блёстки боли.             — У меня тоже были кое-какие основания твою матушку... недолюбливать, — проговорила она.             — И какие же? — Дамрад придвинулась к ней, хмелея от её нежного сладкого запаха, от её мягкой чистоты, в которую хотелось погружаться бесконечно.             — После того как она своим приказом отправила тебя на войну, я была готова растерзать её и сожрать её сердце, — проговорила девушка, и её розовая верхняя губа очаровательно приподнялась, открыв белые острые клыки.             — Ого! — вскинула Дамрад бровь, а в её глазах замерцали искорки мрачноватой улыбки. — Да ты опасная особа, крошка!             Оплести её тёплый, изящный и тонкий стан объятиями было столь упоительно, что Дамрад едва не зарычала, когда её ладони заскользили по спине Игтрауд. Она поняла, как истосковалась, изголодалась по ней — просто до воя, до стона сквозь стиснутые клыки, до дрожи. Как хотелось погрузиться в неё, в её нежное, душистое и чистое тепло, в светлую магию её глаз и волос, в её такую ласковую душу!.. Дамрад не смогла бы описать словами, что она ощущала от погружения в Игтрауд, но это было самое восхитительное ощущение, которое она когда-либо испытывала. Если разобрать каждую чёрточку характера девушки, всё то, из чего она состояла, все её поступки и мысли — вероятно, ничего удивительного обнаружить было и невозможно, но Дамрад влекла не сила её характера, не яркость поступков, не смелость и не решительность. Её пьянило просто само ощущение от Игтрауд. Она любила его, это ощущение. С самого детства, когда они жили под крышей дома тётушки Эльвингильд, это чувство было самым родным, самым нужным — как безопасный и уютный дом, как тенистый сад, как запах любимого мыла и вкус любимой еды.             Очень, очень сложно было Дамрад подобрать слова для этого.             — Ты — мир, — сказала она, дыша в щекочущей, горячей близости от погружения в губы Игтрауд. — Когда я соприкасаюсь с тобой, я чувствую мир... И счастье.             — Но они быстро приедаются тебе, потому что ты любишь войны, — с улыбкой вздохнула девушка и шутливо потёрлась носом о нос Дамрад. — Это твоя привычная стихия, твоя излюбленная тема.             — Всё познаётся в контрастах, — шепнула Дамрад, уже почти касаясь её уст. — Познавая мир, нужно изучить весь набор, всю палитру его красок. Но некоторые краски особенно западают в душу. Ты — одна из таких красок...             С рычащим наслаждением она нырнула в губы Игтрауд, и те, податливые и ласковые, сначала задрожали, а потом окутали её своей обволакивающей сладкой магией. С огромной осторожностью и бережностью держала Дамрад её в своих объятиях — и телесных, и незримых... «Щупальца» были сейчас для Игтрауд невероятно вредны, нельзя было заставлять учащаться её пульс, следовало беречь сердечко, но соприкосновение с Дамрад уже само по себе было для неё слишком сильным впечатлением. Видимо, как Дамрад чаровало ощущение от соприкосновения с Игтрауд, так и ту пленило это могучее, острое, многогранное чувство, неповторимое и ни на что не похожее — ощущение от слияния с Дамрад.             — Мне немного нехорошо, — вздохнула Игтрауд, обвивая руками плечи Дамрад.             С обморочной дымкой и трепещущими ресницами она обмякла в её руках, и той пришлось осторожно опустить её на постель. Не следовало слишком сильно и долго соприкасаться с Игтрауд, ей это было тяжело переносить.             — Всё, всё, радость моя, отдыхай, — прошептала Дамрад, лаская дыханием и повторяя губами линии и изгибы её скул, щёк, подбородка и лба, упиваясь пушистой щекоткой ресниц и цветочно-медовым запахом кожи. От Игтрауд пахло весной и свежестью.             Лёгкими заботливыми движениями она поправила одеяло и поцеловала девушку в лоб.             — Не уходи, побудь ещё, — прошелестели губы Игтрауд, а рука легла на рукав мундира Дамрад.             До рыка сладко было ощущать мягкий вес этой руки, нести его на себе со всей бережностью, обеспечивать его безопасность и ограждать его от бурь. Это хрупкое и драгоценное чувство нельзя было потерять, просто нельзя! За него Дамрад отдала половину своей жизни, ни мгновения не задумываясь и не колеблясь, но оно стоило гораздо, гораздо дороже.             Преклонив колено возле кровати, Дамрад склонилась над этой нежной рукой (не хотелось думать о ней как о слабой) и вжалась в неё не только губами, но и всем своим существом.             — Мне пора, милая, — проговорила она глухо, поднимая на Игтрауд пронзительные и мерцающие, как зимние звёзды, глаза. Быть может, кого-то они пугали, кого-то завораживали, но только Игтрауд была способна смотреть в них с нежностью. — Доброй ночи тебе. Ни о чём не тревожься.             Тронув коротким прощальным поцелуем суставы её пальцев, Дамрад поднялась и покинула опочивальню.             — Всего два слова, Дамрад, — окликнула её тётя Эльвингильд.             Дамрад остановилась, глядя на неё вопросительно и спокойно.             — Я думала о ваших с Игтрауд... отношениях, — промолвила Эльвингильд. — Это началось, я так полагаю, с её приездом в столицу?             — Это началось гораздо, гораздо раньше, — ответила Дамрад. — Тогда оно ещё не имело названия. Я и сейчас не знаю подходящего слова для этого чувства. Я знаю только одно: за него можно отдать всё. Даже не половину жизни, а вообще всё. Бросить к его ногам целый мир... И быть ради него чудовищем, чтобы оно смогло оставаться незапятнанным. Взять на себя всю кровь и грязь, все тяготы и всю жестокость, чтобы ему осталось только всё самое прекрасное и чистое. Всё самое лучшее в этом мире.             Снова тётушке было нечего ответить, и Дамрад, кивнув на прощание, на чёрных крыльях своего плаща заскользила вниз по лестнице.