Дочери Лалады. Волк и хозяйка

            Коронация Дамрад состоялась в назначенный срок, и ничто не смогло её задержать или остановить, даже новая стычка с Бооренвейгом из-за островов. Морозным ясным утром Владычица на великолепном белом жеребце проехала по улицам столицы, не обойдя своим вниманием ни одного уголка. Все тротуары были наводнены горожанами, среди которых на примерно одинаковом расстоянии друг от друга располагались знаменосцы, покачивая государственными флагами. На крышах домов, незаметные для окружающих, расположились бойцы службы безопасности, которые зорко наблюдали за толпой и были наготове. Притаились они и внизу, в толпе, и каждый следил за своим участком.             Проезжая по улицам, Дамрад приветствовала горожан рукой в белой перчатке, а к их сердцам уже тянулись незримые ниточки, способные и причинять величайшую боль, и доставлять величайшее наслаждение. Горожане видели молодую госпожу в красивом мундире, с удивительными сияющими глазами и прекрасным лицом, и её взгляд повергал их в необычайный, окрыляющий, холодящий и сладостный трепет. Да, перед этой госпожой, грозной и блистательной, можно было испытывать страх и благоговение, но невозможно было не восхищаться ею — до жутковато-сладких мурашек, до замирания сердца и уплывшей из-под ног почвы.             Дамрад спешилась у дворца городского управления, вошла внутрь и под рукоплескания служащих прошла к столу, где её подписи ждала бумага о вступлении её в должность правительницы Кебильхайма. Она подписала её и принесла торжественную клятву служить на благо государства.             Далее она посетила храм Маруши, где ей предстоял обряд помазания кровью и обряд возложения короны. Служительницы богини, конечно, слышали о морских ратных подвигах Дамрад и её роли в завоевании и освоении Силлегских островов, где располагалась одна из самых удивительных и чудотворных святынь — древняя статуя Волчицы, Исполняющей Желания. Всё это проходило, конечно, ещё во время правления её предшественницы, Властительницы Брендгильд, но та лишь отдавала приказы и подписывала указы, а завоёвывали и осваивали острова они, моряки — капитаны, матросы, штурманы... Рискуя жизнью, проливая кровь и пот, они сделали это! И Дамрад среди них была одной из самых деятельных участниц Силлегской кампании. В том числе благодаря ей Кебильхайм получил Силлегские острова и Волчицу, Исполняющую Желания, и за одно это можно было закрыть глаза на силовой захват власти, с помощью которого она взошла на престол. И жрицы закрыли на это глаза.             Коленопреклонённой Дамрад помазали лоб кровью, после чего Верховная Жрица возложила на её голову зубчатую тиару, ослепительно сиявшую россыпями алмазов и украшенную сапфирами очень насыщенного тёмного оттенка — пятью крупными и одиннадцатью меньшего размера. Дамрад вознесла благодарственную молитву богине, поклялась чтить её и поддерживать в своей стране поклонение ей.             Затем Дамрад проехала вдоль войск, набрасывая на них свои чары и зажигая в их сердцах верноподданнический огонь. Все военачальники принесли присягу и получили от неё памятные награды — рубиновые звёзды.             — Клянётесь ли вы в верности мне, вашей госпоже? — вопрошала она, проезжая мимо каждого полка.             — Клянёмся! — грохотал единый ответ.             Поскольку полков было очень много, те, кто уже присягнул, покидали площадь, а их место занимали те, кто только собирался присягать. Затем присягу принёс флот, и это было обставлено гораздо торжественнее, ведь сама Дамрад носила морской мундир. Моряки видели в ней свою, а она, бросая на них свои незримые сети, пускала по нитям страстный огонь: «Да, я ваша! Мы — одно целое!»             Поскольку глава морского ведомства со дня на день должна была родить, она на коронации не присутствовала, но присягу принесла у себя дома — по особому милостивому разрешению Дамрад. Для этого Владычица сама приехала к ней, а госпожа Аэльгерд встречала её в парадной гостиной в своём самом нарядном домашнем облачении, поскольку мундир на ней сейчас не смог бы застегнуться, не стоило и пытаться его натянуть. А надевать не застёгивая — нелепо и не по уставу, поэтому госпожа Аэльгерд была в тёмно-синем свободном кафтане с золотыми галунами, который был сшит ко дню коронации точно по мерке, снятой с её нынешней фигуры. Он был схвачен под грудью шёлковым пояском с пряжкой-бантиком, а на ногах у госпожи Аэльгерд красовались нарядные белые туфли с золотистыми пряжками. Выглядела она очаровательно, а чуть пополневшее за время беременности лицо смотрелось цветущим и свежим.             — Как ты себя чувствуешь, любезная госпожа Аэльгерд? — заботливо осведомилась Дамрад.             — Благодарю, государыня, прекрасно, — ответила та. И добавила с улыбкой: — Я вполне в состоянии принести присягу, если ты об этом.             Госпожа Эльвингильд также присутствовала, торжественно одетая, но задумчивая. Игтрауд в гостиной не было: она пока с трудом поднималась с постели после болезни, а стоять на ногах могла не долее одной минуты из-за сердцебиения, которое учащалось от малейшего усилия. После обмена приветствиями и любезностями глава морского ведомства произнесла слова клятвы в верности, а Дамрад вручила ей памятную награду, кои были выпущены специально ко дню коронации для всех значительных фигур армии и флота.             — Мне было бы очень отрадно увидеть Игтрауд в этот важный для меня день, — сказала Дамрад, взглянув на тётю. — Но я пойму, если она не сможет спуститься.             — Мы можем подняться к ней, государыня, если ты не возражаешь, — ответила госпожа Эльвингильд. — Признаться, она сама очень хотела присоединиться к торжеству, но госпожа врач пока не советует ей напрягаться.             — Какие могут быть возражения?! — воскликнула Дамрад. — Буду рада увидеться с ней в любом месте этого дома!             Игтрауд, в светло-бежевом длинном домашнем кафтане, белых чулках и голубых туфлях, изящно причёсанная и слегка нарумяненная, сидела у окна за круглым столиком. День был морозный, и в её комнате жарко горел камин, а глаза, устремлённые на вошедшую Дамрад, взволнованно сияли. Жилка на её шее билась очень часто, и госпожа Эльвингильд, склонившись к ней, шепнула:             — Дорогая, всё хорошо?             Игтрауд кивнула, не сводя глаз с увенчанной короной Дамрад. Она сильно волновалась, это было заметно и по её дыханию, и госпожа Эльвингильд поддержала её под руку, когда дочь вставала.             — Я поздравляю тебя, государыня, — произнесла она слегка прерывистым от одышки голосом.             — Благодарю, родная моя, — утопая в её сияющих ласковых глазах, сказала Дамрад.             Сжав руки девушки в своих, она ощутила по лёгкой напряжённой дрожи, как непросто той держаться на ногах. Пульс на запястье был просто безумный, и Дамрад с тревогой и заботой проговорила:             — Игтрауд, дорогая моя, не лучше ли тебе присесть? Ты ещё не вполне оправилась, не напрягайся.             Игтрауд слегка покачнулась, и Дамрад с госпожой Эльвингильд подхватили её под руки с обеих сторон.             — Сядь, милая, прошу тебя, — настояла Дамрад. — Побереги себя. Я счастлива видеть тебя сегодня... Хотя, впрочем, и всегда. Но сегодня особенный для меня день, и ты озаряешь его своим сиянием, делая его ещё более светлым и праздничным.             Игтрауд прильнула губами к её руке, затрепетав ресницами. От прикосновения её мягких губ Дамрад точно светлая стрела пронзила, и она сама, преклонив колено, расцеловала руки девушки.             — Благодарю тебя, моя радость. С твоим благословением я сверну горы.             Дабы пощадить Игтрауд и дать ей возможность прийти в себя и успокоиться, Дамрад нежно простилась с ней и спустилась вниз.             Ей предстоял торжественный обед в честь коронации, на который были приглашены в том числе и главы семейств Западной равнины. Столы в большом трапезном зале ломились от яств и изобиловали напитками на любой вкус, а вместить они могли не менее пятисот гостей. Ещё никто не садился, все ожидали государыню. Госпожи Ульфилейв, Брандотир, Одибрагд, Нигвен и Оригунд расположились чуть поодаль от всех, возле столика с напитками, а при появлении Дамрад обратили на неё свои чуть высокомерные, слегка небрежные, исполненные чувства собственной значимости взоры.             Названные особы пребывали уже в зрелых летах, и в их волосах пробивалась седина, но выглядели они очень представительно и величаво — ни дать ни взять главы маленьких государств. Спеси в них было, пожалуй, многовато, и на молодую государыню они смотрели с некоторым снисхождением, как бы говоря: «Вот наша ставленница, наша послушная игрушка, что мы скажем — то она и выполнит». У госпожи Ульфилейв росли чёрные с проседью бакенбарды, за которыми она тщательно ухаживала; полноватая госпожа Брандотир была одета в не по возрасту яркий светло-голубой с золотыми галунами костюм, а также лазурный плащ с золотыми кистями; сухощавая рыжеватая Одибрагд носила чёрное облачение с серебряной отделкой и пышный белоснежный шейный платок; госпожа Нигвен была моложе остальных и имела насыщенно-янтарные, орлиные глаза, хищные и пронзительные, а также массивный подбородок с ямкой. Госпожа Оригунд, белокурая от природы, рано начала седеть, и сейчас её волосы, убранные в корзинку из кос, казались полностью серебряными, но лицо имело цветущий и румяный вид, гладкое и сытое, с почти незаметными бровями и припухлыми веками. Это были матёрые волчицы, их силу Дамрад сразу почувствовала, едва коснулась их «щупальцами». Достойные противницы, опытные и могущественные, таких чарами не очень-то опутаешь. Можно было, конечно, легонько пощекотать, но Дамрад не хотела сразу обнаруживать перед ними собственную силу. Пусть лучше продолжают считать её юной и неопытной девчонкой, которая станет послушно плясать под их дудку. Чем сильнее они её недооценивают, тем крепче будет спать их бдительность.             — Приветствую вас, уважаемые сударыни, — поклонилась Дамрад любезно и изысканно, сохраняя на лице бесхитростное и почтительное выражение.             Ввела ли она их в заблуждение относительно своей силы и способностей? В уме и проницательности им нельзя было отказать, но они, как и многие до них, оценивали по внешности. Наружность Дамрад показалась им не слишком внушительной и солидной, то ли дело — они сами! Куда уж ей, молоденькой, до них, умудрённых жизнью и опытом! Три самые старшие из них годились Дамрад по возрасту, пожалуй, в бабушки, а то и в прабабушки; это были настоящие главы семейств, матёрые, почтенные, с величавыми манерами и уверенные в своей непобедимости. Настоящие вожаки — с наружностью и замашками вожаков. Они и были вожаками в своих стаях, в своих кланах, и их древняя аристократическая кровь так и сквозила, так и дышала в них, в каждом их движении и взгляде. Выглядело это, пожалуй, внушительно, но несколько архаично, подобное явление Дамрад считала пережитком прошлого. Клановость, влияние старинных аристократических родов, полагала она, должны были отойти в небытие, стать достоянием истории; такому явлению не было места в том государственном строе, к которому она стремилась. Идеалом в её представлении являлась сильная и централизованная абсолютная власть правительницы, а приближённые не должны были соперничать с верховной госпожой в могуществе и влиянии. Брендгильд в своё время тоже пыталась ослабить влияние семейств, даже нанесла по ним удар, присвоив изрядную долю их богатств, но сделала она это очень грубо и прямолинейно, пошла на открытый конфликт, и те затаили злобу. И вот — их возмездие свершилось. Возмездие поистине сокрушительное, не оставившее от Брендгильд ровным счётом ничего; они стёрли её в порошок, сравняли с землёй и смешали с грязью, а теперь торжествовали, снисходительно и чванливо поглядывая на свою молодую ставленницу — ничтожество, как они полагали. Послушную игрушку, которая станет исполнять их прихоти, несамостоятельную и зависимую от них. Её молодость и низкое, третьестепенное положение в семье Брендгильд наводили их на мысль о том, что и её личность такая же третьестепенная, мелкая, слабая, забитая, сломленная унижениями и отверженностью в своей собственной семье. Дамрад не спешила развеивать их иллюзии.             — Поздравляем с восшествием на престол, государыня, — низким и рокочущим, хрипловато-грудным голосом произнесла госпожа Ульфилейв.             Дамрад верно определила её как самую влиятельную и уважаемую из глав семейств, её клан был наиболее многочисленным и сильным, а также самым богатым. Далее по убыванию силы, влиятельности и богатства шли Брандотир, Одибрагд, Оригунд и Нигвен. Последняя была моложе всех, но обладала самой яркой и примечательной внешностью, её красивые хищные глаза производили впечатление напористой энергии, алчности и подверженности страстям. Впрочем, страстям были подвержены они все, но предстояло определить, какие страсти имели над ними власть и как могли быть использованы против них. Дамрад изучала их «щупальцами» очень осторожно, касаясь легонько и невесомо, не оказывая на них ощутимого воздействия; если бы они почувствовали, что она их прощупывает, то могли бы насторожиться, а Дамрад они нужны были расслабленными и ничего не подозревающими. Чутьё у них было волчье, осторожность — звериная, обмануть таких матёрых вожаков — ещё поди попробуй, но и Дамрад была не лыком шита.             Она любезно и почтительно побеседовала с главами семейств, вежливо поинтересовалась их делами, выразила надежду на успешное и взаимовыгодное сотрудничество. Особый акцент она делала на выгоде — для них и для себя, а про себя, наблюдая, отмечала с удовлетворением: ей удавалось разговаривать на одном языке с ними, они были довольны её понятливостью и покладистостью. Именно этого они и ожидали от неё, и она оправдывала их ожидания.             Начало было положено. Дамрад изучила противника ещё недостаточно, но по первому впечатлению уже могла сделать кое-какие выводы. Каким ни окажется её окончательный план действий, одно она знала наверняка: им нельзя позволять объединяться. Когда они вместе, с ними очень тяжело справиться. Вон чего они натворили, соединив свои силы — аж в стране руководительница сменилась! Нужно сеять между ними рознь и вражду, отдалять их друг от друга, подрывать их доверие друг к другу, тогда их единство распадётся, а поодиночке их одолеть будет уже значительно легче.             Нет, Дамрад не собиралась упразднять аристократию как таковую, формально — пусть себе существует, но реальной силы за ней не должно стоять. Настоящая сила должна быть сосредоточена в руках верховной правительницы.             Гости ели и пили, звучала музыка, танцоры услаждали взгляды. Особенно отличился Рхумор: облачённый в облегающие штаны и свободную рубашку, не скрывавшую его мускулистой груди, он поражал зрителей (а в особенности зрительниц) красотой своего великолепного тела и пластичностью умелых движений. На его могучей шее сверкало бриллиантовое ожерелье, в ушах качались серёжки, на голове мерцала диадема, а передние косицы его чёрной шелковистой гривы были украшены драгоценными подвесками. В свете огней всё это блестело, искрилось, манило богатством и соблазняло своим роскошным сиянием. Это было достойное обрамление его красоты, ухоженной и холёной, но сейчас казавшейся совершенно дикой и необузданной. Он сверкал глазами с жгучим и зовущим бесстыдством, извивался, его бёдра делали чувственные и непристойные движения, а мускулы ног перекатывались под тканью штанов, больше похожих на чулки. Двое других танцоров держали на плечах длинный шест, а Рхумор выделывал на нём захватывающие дух акробатические трюки. Потом шест поставили и закрепили вертикально, и Рхумор принялся извиваться и крутиться на нём, показывая всем возможности своего тренированного тела, змеино-гибкого и выносливого. Он был звездой праздничного развлекательного действа, и ему не раз рукоплескали дамы, но его взгляд чаще всего устремлялся на Владычицу — именно ей были адресованы все его сладострастные намёки и выпады. До брака с Брендгильд он был профессиональным танцором, его не раз приглашали знатные госпожи для украшения светских приёмов. И он украшал, на славу украшал!.. На одном из таких приёмов Брендгильд его и увидела. В тот же вечер она сделала ему предложение, от которого тот не смог отказаться.             И он добился своего: когда коронационный приём был окончен, Дамрад велела ему явиться в одну из укромных и удалённых спален дворца и там овладела им — прямо в его танцевальном костюме и украшениях. Это была их первая близость, и он сразу безропотно принял излюбленный способ Дамрад получать удовольствие от мужчин. Оставив его лежащим на постели, она провела пальцем по его вздымающейся от тяжёлого дыхания груди и мурлыкнула:             — Мы с тобой поладим, дружок.             Приведя в порядок одежду, Дамрад покинула спальню, а Рхумор, лёжа на постели в изящно-расслабленной позе на боку и свесив с края руку, смотрел ей вслед своими большими серыми глазами, тонко подведёнными чёрной тушью. Его взгляд прятался в тени ресниц, а дыхание медленно успокаивалось, срываясь с приоткрытых чувственных губ, смазанных душистым маслом.             Его ребёнок родился не совсем обычным, и прежняя супруга Брендгильд сразу отправила Рхумора в опалу: не проводила с ним ночей, не дарила подарков, перестала быть с ним ласковой. Она не прогнала его, изредка всё же смотрела его танцевальные выступления, но о прежних милостях уже не могло быть и речи. Брендгильд питала особое отвращение к любым телесным недостаткам, у неё уже случилось что-то подобное с другой её дочерью. Санда родилась удивительно красивой девочкой, но сросшиеся пальчики не оставляли ей никаких шансов быть должным образом принятой собственной матушкой. Рхумор знал историю Дамрад, а однажды вечером, когда Санда плакала и не хотела засыпать, рассказал ей сказку про её настоящую родительницу. Он сделал это по какому-то наитию, просто пришло в голову — и всё. Нужно было как-то объяснить малышке, почему госпожа Брендгильд не любит её, почему отталкивает, вот он и придумал: оказывается, госпожа Брендгильд — вовсе не родная матушка Санды, а злая мачеха, которая её украла, чтобы причинить боль матушке Дамрад. Санда жила этой сказкой, бредила ею, всё время спрашивала, когда настоящая матушка вернётся за ней, но Рхумору нечего было ей пообещать. Вздыхая, он говорил лишь, что, быть может, когда-нибудь...             И вот — «когда-нибудь» настало, он сам этого не ожидал. А «настоящая матушка» превзошла все ожидания Санды, оказавшись даже лучше, чем та себе её представляла. Рхумор в своих рассказах описывал её как молодую, красивую и добрую, но это был лишь расплывчатый образ, а когда живая Дамрад предстала перед ними, к её образу добавились новые черты: удивительная, сильная, непобедимая, суровая, но справедливая. А когда она спросила Рхумора: «Пойдёшь со мной?» — он ни мгновения не колебался, давая ответ. Изначально он хотел спасти хотя бы своего ребёнка, но повезло и ему самому.             А Санда, вырвавшись от своих воспитателей, бегала по дворцу в поисках матушки. Забежав в спальню, где лежал Рхумор, она запрыгнула на постель и принялась тормошить его:             — Батюшка, где моя матушка? Почему она всё не приходит ко мне?             — Матушка очень занята делами, — промурлыкал Рхумор негромко, томно и устало.             Он завлёк ребёнка в свои сильные объятия, принялся щекотать её и чесать, а она с хохотом и визгом боролась с его рукой. Они представляли, будто его рука — это птицеящер драмаук, а Санда — храбрая охотница за яйцами.             А Дамрад поехала поздравлять госпожу Аэльгерд, у которой вскоре после принесения присяги начались роды. Она благополучно произвела на свет дочку, о чём её супруг Роогдрейм и сообщил Владычице запиской. Был уже довольно поздний вечер, но Дамрад не могла не поздравить супругов с таким счастливым событием лично.             Когда Владычица прибыла к ним, глава морского ведомства кормила новорождённую, и Дамрад не стала её беспокоить — подождала в гостиной. Господин Роогдрейм, после свадьбы покинувший морскую службу и устроенный своей женой на чиновничью должность в ведомство, не оставил, впрочем, своих командирских замашек и занял в семейной иерархии второе место после супруги. Два других мужа, гражданские и сухопутные, сразу почуяли в нём главного волка, более сильного, чем они, а потому смиренно подвинулись, хотя мудрая глава семьи не допускала между мужьями распрей и уделяла достаточно внимания каждому, никто не оставался обиженным. В их семействе было так заведено, что дети считались общими, не принято было выделять любимчиков, хотя отцы, безусловно, в глубине души больше любили своих кровных отпрысков. Госпожа Аэльгерд настаивала, что разницы в отношении к детям они показывать не должны, всего должно доставаться поровну — и любви, и внимания, и воспитания.             Присутствовавшая в гостиной госпожа Эльвингильд сказала:             — Государыня, я подумываю о том, чтобы нам с Игтрауд вернуться домой: не годится стеснять госпожу Аэльгерд и злоупотреблять её гостеприимством так долго, особенно теперь, когда в доме появилась малышка.             Дамрад нахмурилась, а господин Роогдрейм сказал:             — Наша супруга против вашего с госпожой Игтрауд отъезда, и ты это знаешь, уважаемая госпожа Эльвингильд.             Он сказал «наша супруга», так как в комнате присутствовали и Орбрин с Керстольфом. Эльвингильд с улыбкой промолвила:             — Госпожа Аэльгерд возражает, разумеется, по своей безмерной доброте и щедрости. Пользоваться этой добротой приятно, но следует знать и меру. Мы остаёмся в этом гостеприимном доме уже неприлично долго, господин Роогдрейм... Игтрауд уже немного оправилась после недуга, и думаю, она сможет перенести поездку.             — А что говорит на этот счёт госпожа врач? — с внешним бесстрастием спросила Дамрад, внутри у которой клокотало и поднималось нечто грозное и недоброе.             В этом намерении тётушки она усмотрела покушение на нечто, принадлежащее ей. Тётя хотела увезти её Игтрауд, отдалить её от Дамрад, отнять у неё источник самого восхитительного чувства на свете. И зверь поднимался в ней на дыбы, скалил пасть и щетинил шерсть на загривке, он не желал лишаться того, что приносило ему удовольствие и счастье. Гнев зверя был страшен, и только стальная воля Дамрад держала его в узде приличий.             — Госпожа Мирогильд пока сомневается, но мне кажется, что она склонна перестраховываться, — сказала Эльвингильд.             Дамрад поднялась на ноги, и все последовали её примеру.             — Тётя, я не советовала бы подвергать Игтрауд напряжению до тех пор, пока есть хоть малейшее сомнение в том, что она его благополучно перенесёт, — сказала она.             К этому времени госпожа Аэльгерд закончила кормить дитя, и Дамрад смогла войти в комнату. Та поблагодарила за поздравления и пожаловалась:             — Государыня, госпожа Эльвингильд хочет уехать и увезти дочь. А я так привязалась к милой бедняжке Игтрауд, что просто не представляю себе, как перенесу расставание с нею! Я с ума сойду от тревоги за неё, если не буду видеть её здесь, рядом. Прошу, повлияй на свою тётушку, госпожа Дамрад, может, хоть тебя она послушает!             — Посмотрим, что можно сделать, — только и смогла ответить Дамрад.             В идеале ей бы хотелось поселить Игтрауд как можно ближе к себе — желательно, во дворце, но против этого решения выступали некоторые обстоятельства: во-первых, с дворцом у Игтрауд были связаны тяжёлые воспоминания, поскольку она имела несчастье быть там во время штурма; во-вторых, во дворце ей постоянно попадались бы на глаза мужчины — сейчас Рхумор, а впоследствии и Реттлинг с Громмом, а Игтрауд так до конца и не примирилась с их наличием у Дамрад. Ну а в-третьих, тётя Эльвингильд, разумеется, воспротивилась бы этому, а Дамрад пока не находила в себе решимости окончательно портить с ней отношения, действуя ей наперекор. Она всё же надеялась сохранить хотя бы то, что было между ними сейчас, пусть и без прежней теплоты, сердечности и близости.             Дамрад вернулась от хозяйки дома в гостиную, и все снова поднялись на ноги при её появлении. Она сделала знак рукой — мол, сидите, сидите, а сама также присела в кресло у камина.             — Тётя, если дело в том, что ты не хочешь обременять госпожу Аэльгерд, я могу снять для вас дом или просторные комнаты, — сказала она. — Там Игтрауд сможет спокойно восстановиться после недуга, и не нужно будет напрягать её долгой и утомительной дорогой.             Госпожа Эльвингильд замешкалась с ответом, и Роогдрейм вставил слово:             — Мудрое решение, государыня! Дом по соседству с нашим как раз сдаётся внаём, его владелица предпочитает жить в комнатах рядом с местом своей службы. Желающих вселиться, однако, не так много, потому как сия госпожа назначила довольно высокую цену. Но уверен, что ты с нею договоришься, государыня! Если всё благополучно сложится с этим домом, и госпожа Эльвингильд с дочкой поселятся по соседству с нами, это будет просто замечательно! И наша супруга не беспокоилась бы о госпоже Игтрауд, если бы та стала жить у нас под боком.             Дамрад вопросительно посмотрела на госпожу Эльвингильд:             — Ну, вот и дом уже сыскался. Что ты скажешь на это, тётя?             Подумав, та ответила:             — Я бы всё же предпочла вернуться домой, государыня. Не хочется обременять тебя затратами на съём дома, а сами мы порядком поистратились — наш запас средств, который мы брали с собой в эту поездку, подошёл к концу.             — Тётя, это пустяки, — твёрдо, с нажимом проговорила Дамрад. — Игтрауд для меня не обуза, и никакие затраты меня не остановят, если речь идёт о её здоровье, удобстве и безопасности. А если ты будешь продолжать настаивать на отъезде, это даст мне повод думать, что тобой движут какие-то иные причины — например, неприязнь ко мне или какая-то обида на меня. Давай говорить начистоту, тётя, хорошо? Прямо и открыто. Отказываясь от моей помощи, ты тем самым выражаешь не слишком дружеское и, боюсь, не самое родственное отношение ко мне, что не может меня не огорчать. У тебя есть какие-то причины так ко мне относиться? Разве я нанесла тебе обиду, оскорбление? Чем я вызвала твоё недовольство? Ты так хочешь отмежеваться от меня, что готова подвергать ещё недостаточно окрепшую Игтрауд напряжению, неудобствам и тяготам дороги? Ты хочешь разорвать наши отношения? Если ты будешь упорствовать в своём желании уехать, я могу воспринять это именно так. Ну, допустим, ты не одобряешь моего восшествия на престол Кебильхайма, допустим, у тебя есть со мной разногласия по общественным и политическим вопросам. Пусть. Но причём тут Игтрауд?             Это была достаточно прямолинейная, жёсткая атака, и госпожа Эльвингильд дрогнула, в её глазах промелькнуло замешательство.             — Дело не в политических взглядах, — проговорила она наконец. — Если позволишь, я не стану вдаваться в подробности и причины.             — Прости, тётя, но такой ответ меня не устроит, — сказала Дамрад. — Либо ты объясняешь настоящую причину отъезда, либо вы остаётесь.             Морально загнанная в угол, госпожа Эльвингильд поднялась с места, в отчаянии вскинула ладони и глаза к потолку, покачала головой и отошла к тёмному окну, за которым завывал холодный ветер. Дамрад, сидя у камина, не сводила с неё испытующего взгляда.             — Тётя, я жду ответа, — повторила она негромко, но настойчиво.             Госпожа Эльвингильд, болезненно морщась, бросила взгляд на присутствовавших в комнате мужей хозяйки дома.             — Государыня, я готова объясниться, но только наедине, — сказала она.             — Хорошо, — кивнула Дамрад. И обратилась к мужчинам: — Господа, если вас не слишком затруднит, не могли бы вы выйти в другую комнату? Понимаю, что я здесь на правах гостьи и не могу указывать вам, поэтому лишь прошу вас. Если, конечно, моя просьба вас не обременит.             — Что ты, что ты, государыня! Ни в коем случае! — вскочил Роогдрейм. И скомандовал Орбрину и Керстольфу: — Так, голубчики, идёмте! Не будем мешать разговору.             Они вышли, а Дамрад поднялась на ноги и остановилась перед госпожой Эльвингильд.             — Ну, так что же у тебя за причина?             Та долго мялась, подыскивая слова, а потом начала — неуверенно, неохотно, как будто их произнесение причиняло ей большие страдания.             — Дамрад... Меня тревожит то влияние, которое ты оказываешь на Игтрауд. С тобой в её жизни связаны сильные волнения, переживания и тягостные события. Я опасаюсь за её душевное состояние, её здоровье, рассудок... Особенно за её здоровье и даже жизнь! В этот раз, уж прости за откровенность, твои действия едва не привели к её гибели!             Дамрад молчала несколько мгновений. Она не пользовалась «щупальцами», не давила на тётю, не запугивала, хотя могла и применить такой способ. Но приняла решение им не пользоваться.             — То есть, тётя, как же это получается? — прищурилась она. — Во всех бедах Игтрауд виновата я? Давай-ка вспомним поточнее, как всё было на самом деле. Когда с Игтрауд в первый раз случился озноб горя, моя родительница изволила отправить меня на войну с Бооренвейгом — меня, даже не готового офицера, а ученицу Корабельной школы — просто швырнула на боевой корабль в надежде, что меня убьют в сражении! То есть, это я виновата в болезни Игтрауд, а не моя матушка, отдавшая такой приказ? Когда недуг случился во второй раз, вы с нею приехали в гости к моей родительнице без приглашения, без предупреждения — и оказались не в том месте и не в то время. И снова виновата я, потому что не предупредила вас, что собираюсь устроить там кровавую бойню. То есть, я должна была вам сказать: «Дорогие тётушка и Игтрауд! Воздержитесь от поездки во дворец, мы там с ребятами немножко пошумим, подерёмся, кровушки немного прольём, вам будет не совсем удобно наносить визит, вы уж как-нибудь в другой раз приезжайте, хорошо?» Вот так ты это себе представляешь? А если серьёзно... Откуда я могла знать, что вам — тебе, тётя! — взбредёт в голову приехать во дворец именно в этот момент? Как я могла это предвидеть? Вы собрались и поехали, никому ничего не сказав. А виновата я. Отменная логика! Я в восхищении.             Дамрад помолчала, глядя на языки пламени в камине. Её мысли летели наверх, в комнату Игтрауд, которая сейчас, должно быть, лежала в постели. Может быть, уже спала, а быть может, и нет... Возможно, она знала, что Дамрад здесь, но не могла выйти к ней. Безумно хотелось броситься туда, сгрести её в объятия, погрузиться в неё до сладкого головокружения...             — Давай уж, будь откровенной до конца, тётя, — продолжила Дамрад с невесёлой усмешкой, сверля госпожу Эльвингильд пристальным, испытующим взором. — Потому что твоя логика не выдерживает критики. Скажи настоящую причину.             Госпожа Эльвингильд, задрожав губами и ноздрями, сдавленно выговорила:             — Эти отношения... Я считаю их развратом. Телесными излишествами. Там, где процветают излишества плоти, присутствует и упадок духа! Тело берёт верх над душой, а тело — это грубое и примитивное животное, которому чужды более тонкие и высокие уровни бытия. Да, далеко не все это осуждают, многие этим даже увлекаются и не считают это чем-то дурным. Но я не обязана быть как все и одобрять подобные вещи! Это противоестественно. И я не хочу, чтобы Игтрауд входила во вкус... И становилась рабыней грубых плотских страстей, забывая о главных вещах в жизни! О гораздо более достойных и важных вещах! Сама ты, государыня, можешь заниматься чем угодно, это твоё личное дело, но не вовлекай в это Игтрауд!             — Тело... Дух! — повторила Дамрад с усмешкой. — Прости, тётя, но ты проповедуешь крайность. Если думать только о духе и забывать о нуждах тела, тоже ничего хорошего не получится. Ведь зачем-то так создано божеством, что мы являемся единством плоти и духа, и оба начала в нас присутствуют? Зачем мы не созданы бестелесными? Зачем нам дана эта грубая оболочка? А затем, я так полагаю, что только находясь в такой оболочке, мы можем получать определённый опыт. Этот мир, тётя, создан именно таким — плотным, и мы можем ощущать его в полной мере, только сами будучи во плоти. Впрочем, не будем углубляться в эти тонкости. Почему ты думаешь, что наши отношения с Игтрауд лишены духовной составляющей? Тебе известны наши чувства? Ты бывала в нашей шкуре? Почему ты судишь о том, чего не знаешь доподлинно? Ты спрашивала меня, откуда во мне такая жестокость... А я хочу спросить тебя: откуда в тебе такая нетерпимость, высокомерие духа и стремление слепо осуждать то, что отличается от твоих представлений?             Ещё немного помолчав в наполненной треском камина тишине, Дамрад закончила тихо, задумчиво-устало и невесело:             — Мне жаль, тётя... Жаль, что между нами возникла такая стена непонимания. Ты всегда значила для меня очень много, с самого детства. И я не могу выразить словами, как мне душераздирающе жаль видеть твоё отдаление. Мне всегда была важна твоя поддержка... Но, вероятно, в каких-то вопросах и взглядах между нами возникло принципиальное несогласие. Если нашим дорогам суждено разойтись, если ты считаешь, что нам не по пути — я не могу принуждать тебя принимать то, чего ты не приемлешь. Если ты решишь вычеркнуть меня из своего сердца — воля твоя. Но позволь Игтрауд самой решать, чего она хочет и что для неё лучше. Она уже взрослая девочка, не лишай её права собственного выбора.             — Ты не представляешь, как МНЕ жаль, дитя моё, — наконец проговорила Эльвингильд скорбно, с дрожью в голосе. — Как мне больно видеть, что из тебя выросло совсем не то... Не то, что я пыталась в тебя заложить, не то, чему старалась научить!             — Здесь твоя фундаментальная ошибка, тётя, — проронила Дамрад, блестя глазами в отсвете пламени. — Невозможно вылепить из ребёнка что-то заранее предопределённое, со строго заданными желаемыми чертами. Бесспорно, что-то можно ему привить, чему-то научить, но он всё равно пойдёт своим путём. Иногда очень далёким от того, который для него пытались определить родители. Я не оправдала твоих ожиданий, наши с тобой взгляды не совпали, но я ничего с этим не могу поделать. Я — это я и иной быть не могу. И если я в твоих глазах — чудовище, от которого нужно держать Игтрауд подальше... Что ж, считай меня кем угодно. Но она должна решать сама, кем она считает меня. Ты не увезёшь её против её воли, уж прости... Я тебе этого не позволю, и это в моей власти. Извини, что напоминаю.             Символ власти сверкал на голове Дамрад сапфирами и бриллиантами, таинственно и изысканно переливаясь в свете камина. Её шаги были стремительны и легки, когда она поднималась наверх и шла мимо опочивальни хозяйки дома.             — Дамрад, не тревожь её, прошу! — слышала она вслед встревоженный голос госпожи Эльвингильд. — Она спит!             Дамрад отворила дверь комнаты Игтрауд и тихо вошла, склонилась над спящей девушкой. Та стонала во сне, перекатывая голову по подушке.             — Дамрад... Дамрад, — срывалось с её губ.             — Я здесь, милая, — шепнула та, легонько касаясь её щеки пальцами.             Игтрауд открыла глаза, и в её взгляде проступила та ласка, с которой только она смотрела. Её руки поднялись и легли мягким кольцом объятий на плечи Дамрад.             — Не могу понять, это всё ещё вечер или уже раннее утро? — вздохнула она. — Это всё тот же день?             — Всё тот же, крошка, — чуть дрогнула Дамрад уголками губ. — Ты беспокойно спала... Снилось что-то дурное?             Игтрауд устало опустила голову на её плечо, обняла и прижалась.             — Воины с раскрашенными лицами, — проронила она, глядя в темноту за окном. — Те, которые были во дворце... Мне снилось, будто они разбили окно и проникли сюда.             — Это пройдёт, моя родная, — шепнула Дамрад. — Тебя никто и никогда пальцем не тронет. Уж поверь, в моих силах это обеспечить.             Погружаться в неё было всё равно что гулять по весеннему саду, дыша сладким духом цветения и слушая пение птиц. В этот тихий уголок не проникали бури жестокого мира, его грохот и лязг, его стон и вопль. Здесь царила ласковая тишина, нарушаемая только лёгким шорохом шагов его прекрасной и светлой хозяйки, ясноглазой Игтрауд, единственной Игтрауд. Драгоценной и бесконечно нужной Игтрауд, соприкосновение с которой давало отдохновение и освежало силы, точно крепкий и долгий сон. Не в силах оторваться от этого сладостного источника, Дамрад пила огромными глотками ласку её губ, не обращая внимание на то, что за неплотно прикрытой дверью стояла госпожа Эльвингильд.             Они с Игтрауд не уехали. На следующий же день Дамрад разыскала владелицу соседнего особняка — ею оказалась госпожа Нирлиндис, начальница Игтрауд на службе в экономическом ведомстве, куда та после болезни так и не вернулась. Дамрад посетила её утром, прямо в её рабочем кабинете.             — Мне нужен дом, сударыня, — сказала Дамрад, кладя на стол сразу всю сумму, равную его стоимости. — В собственность, а не внаём.             — Я... не уверена, что готова его продать прямо сейчас, — колеблясь, ответила госпожа Нирлиндис. — Честно говоря, мне выгоднее его сдавать.             Дамрад сделала знак сопровождавшему её придворному, тот открыл сундучок, и она достала оттуда примерно половину той суммы, которая уже лежала на столе.             — Плачу в полтора раза больше, чем он стоит, — проговорила она.             Госпожа Нирлиндис по-прежнему колебалась. Она понимала, кто перед ней, но тоненький голосок алчности подсказывал ей, что Владычица может дать и больше, раз ей почему-то так нужен этот дом.             — За двойную цену я согласна продать его, — сказала она.             — Хорошо, — спокойно сказала Дамрад, добавляя ещё денег. — Двойная цена за минусом твоей нынешней должности, госпожа Нирлиндис.             — Но з-за что, г-государыня? — заикнулась та в ужасе.             — За жадность, — усмехнулась Дамрад. И вскинула бровь: — Ну что, по рукам?             — Нет... нет-нет-нет, государыня! — засуетилась госпожа Нирлиндис. — Не надо за минусом должности! Я... согласна отдать его за первоначальную цену, без последних двух надбавок!             — Вот и славно, — бесстрастно молвила Дамрад, оставляя на столе только то, что клала изначально.             Договор купли-продажи был уже составлен, оставалось только вписать имена и сумму, что придворный и сделал, а стороны поставили подписи. Хоть Дамрад и говорила, что не остановится перед любыми тратами на нужды Игтрауд, но в разумной деловой хватке ей нельзя было отказать. Зачем платить дороже, если можно взять дешевле?             Госпожа Аэльгерд была рада такому решению вопроса. Ей очень не хотелось расставаться с Игтрауд, которую она полюбила, как родную дочь, а теперь, когда они становились соседками, можно было навещать друг друга хоть каждый день. Можно было даже увидеться, всего лишь выглянув на балкон, так как окна опочивальни госпожи Аэльгерд выходили как раз на спальню Игтрауд в новом доме.             Сон Игтрауд о воинах с раскрашенными лицами убедил Дамрад в правильности этого решения: та вряд ли смогла бы жить во дворце без постоянного нарушения душевного спокойствия. Хотя Некхейм и схлопотал по загривку за небрежность в подготовке к штурму, в результате которой во дворце во время его захвата оказались лица, коим там быть не следовало, для себя урок Дамрад тоже извлекла: доверяй, да проверяй.             Вскоре пришли новости с Силлегских островов — и радостные, и горестные. Радостная весть состояла в том, что Кебильхайм снова победил в противостоянии с Бооренвейгом. Острова удалось отстоять, но ценой гибели «Гордости»...             Часть экипажа спаслась, но Громм погиб. Его тело после боя удалось найти, но на родину его переправлять не стали, погребли на острове Кукурамшир. Дамрад встретила вернувшиеся корабли поздним вечером; в знак траура на главном шпиле морского ведомства был приспущен государственный флаг. Все члены свиты Дамрад, вместе с нею встречавшие вернувшихся с победой моряков, были в чёрных шейных платках и чёрных перчатках, сама Владычица носила те же траурные детали костюма. Но в целом это была победа Кебильхайма, поэтому общего траура Дамрад объявлять не стала. Погиб лишь один корабль, но тот, который больнее всего было терять — дорогая её сердцу «Гордость».             От неё осталась только доска с названием, её моряки поднесли Дамрад на руках, обёрнутых чёрной тканью. Скользя пальцами по буквам, каждую из них Владычица впитывала сердцем, и они огненными письменами вспыхивали в её груди.             Уцелевшие члены команды сошли на берег, лица у них были скорбно-сдержанные, суровые, а глаза — опустошённые горем. Каждый из них согласился бы поменяться с капитаном местами — лишь бы он был жив... Лишь бы самый лучший сукин сын, какого только порождала Кебильхаймская земля, остался жив! Ребята держались достойно и мужественно, но стоило им увидеть Дамрад, как у некоторых задрожали губы. Она стояла со сверкающими влажными глазами — не то от зимнего ветра, не то от горя.             Она подошла к ним, опустила руки на плечи двух стоявших впереди матросов.             — Прости, госпожа, — сказал помощник Йорген. — Не уберегли мы коркома...             Дамрад вскинула глаза.             — Йорген! — дрогнувшим голосом воскликнула она. — Хоть ты живой! Иди сюда, засранец... иди, обниму.             Тот расчувствовался, почтительно обнимая Дамрад, и не сдержал слёз. Они скатились, просочившись сквозь его зажмуренные веки. Потом она пожимала каждому из уцелевших моряков руку, на несколько мгновений задерживая её в своих.             — Ребятушки... Мои ж вы родные, — выдохнула она.             Она распорядилась наградить их особо, потом заглянула в лицо капитану «Красавицы». Реттлинг потерял в бою глаз, и теперь его лицо пересекала чёрная повязка. Это был сильный урон его красоте, но он держался стойко, сжав губы, его черты посуровели и смотрелись более мужественно, но, тем не менее, он был безукоризненно выбрит и одет с иголочки, как всегда. Дамрад положила руки на его плечи.             — Ничего, мой родной, ничего... К свадьбе вставим тебе стеклянный глаз. У самого лучшего стекольщика закажем — не отличить от настоящего.             Когда Реттлинг услышал слово «свадьба», его сурово сжатые губы дрогнули и затряслись. Дамрад сжала его плечи крепче.             — Госпожа, — пробормотал он.             Дамрад кивнула.             — Да, мой хороший. Да, моё золотце.             Реттлинг заморгал уцелевшим глазом, дрожащими губами прильнул к руке Дамрад, а та, гладя его по щеке, вполголоса сказала:             — Домой, голубчик. Во дворец. Сегодня ночуешь со мной, жди.             Она приказала повесить доску с названием «Гордости» в порту как памятник, а также распорядилась, чтобы возле неё никогда не угасали светильники, за этим должны были особо строго следить.             Ей безумно хотелось утолить боль, растворить её в светлом источнике по имени Игтрауд, развеять горе, гуляя по дорожкам цветущего сада её души, и она, велев Реттлингу ждать её дома, поехала сперва к госпоже Аэльгерд.             Та уже знала о случившемся.             — Страшная потеря для нас, — проговорила она тихо, со скорбью в глазах. — Таких кораблей, как «Гордость», больше не будет никогда... Она была единственной в своём роде. То есть, построить-то точно такой же корабль можно, но уже не вернуть Громма и тех, кто отдал свои жизни, защищая острова... Я только подержу чарку, пить мне нельзя, кормлю грудью, — со вздохом добавила глава морского ведомства, наполняя три хрустальных сосуда хлебной водой.             Дамрад опрокинула жгучий напиток в себя, зажмурилась, уткнувшись в рукав. Не любила она выпивку, но помянуть «Гордость» следовало. Господин Роогдрейм выпил с ней.             — Ах, «Гордость», какие были ребята! — вздохнул он с тоской и болью. — А корком какой! Помню, помню, госпожа Дамрад, как вы с ним после того подвига передо мной предстали... Семь кораблей противника вы тогда потопили, да! Что теперь с выжившими членами команды — по другим кораблям распределят?             Дамрад кивнула. Говорить было трудно, в горле стоял ком, но Роогдрейм ответов и не ждал. Выпив ещё пару чарок, он ударился в воспоминания о море, о том, как он, будучи ещё холостым, ходил под парусами... Госпожа Аэльгерд добродушно усмехнулась:             — Ну, разошёлся, старый морской волк...             Тот шутливо, но вежливо и легонько стукнул пальцами по её плечу.             — А ведь и тебе есть что вспомнить, старая морская волчица...             Госпожа Аэльгерд фыркнула.             — Думай, что говоришь, дружок! Была б я старая, кто бы тебе дочку родил?             Роогдрейм, поняв свою оплошность, в ужасе вытаращил глаза и зажал пальцами рот.             — Дорогая, — пробормотал он. — Прости, не подумав ляпнул... Госпожа Аэльгерд! Драгоценная! Прекрасная! Прости старого дурака...             И господин Роогдрейм бухнулся на колени перед ней. Та махнула рукой.             — Да ну тебя... Ну всё, всё, прекрати! Встань, не позорься перед государыней...             Тот совсем смутился и заслонил ладонью лицо.             — Я ещё и в присутствии государыни такое ляпнул... Горе мне, горе, — всхлипнул он.             Госпожа Аэльгерд укоризненно качала головой, но сохраняла добродушие: её вообще никто и никогда не видел в гневе.             — Всё, всё, голубчик, заканчивай ломать комедию, — сказала она строго, но ласково. — Прощаю, но впредь следи за языком. И за количеством выпитого.             Час был поздний, но Дамрад надеялась, что Игтрауд ещё не спит. (Подъезжая к дому госпожи Аэльгерд, Владычица обратила внимание на свет в окнах соседнего). Так и оказалось: девушка сидела за книгой в своей спальне, а госпожа Эльвингильд, по своему давнему обычаю, заполняла дневниковую запись.             — Мы уже слышали новости, — проговорила она, поднимаясь на ноги. — Соболезную, государыня... «Гордость Кебильхайма» была превосходным кораблём.             Дамрад только сдержанно кивнула в знак признательности за соболезнование. Игтрауд, едва Владычица вошла, сразу оставила свою книгу и приподнялась с места, но та, чтобы не заставлять её долго стоять на ногах и напрягаться, присела около неё на скамеечку для ног. Никто не мог находиться выше Владычицы по этикету, но той сейчас было не до условностей. Всё, чего она сейчас желала — это окунуться лицом в мягкое тепло ладоней девушки. Уронив траурные перчатки на пол, она заскользила руками по её предплечьям, гладила колени, а потом, поймав за запястье, погрузила губы в подушечку ладони.             — Раздели со мной свою боль, — нежно прошелестел цветущий сад. — Я возьму себе половину...             Дамрад тонула в ней, до горьковато-сладких мурашек погружаясь в лучистое весеннее тепло. Чудесная хозяйка сада ласкала её щёки, а Дамрад, немая, неспособная выразить словами весь этот клубок чувств, подступивший к горлу, могла лишь дрожать верхней губой и прикрывать глаза от блаженства. Её клыки приоткрылись, но не в знак угрозы: она лишь испытывала чувственное наслаждение от одних только ладоней Игтрауд. Хотелось простереться перед ней ниц, как перед сошедшей с небес богиней, но Дамрад и этого не сумела. Она только целовала колени девушки, а та гладила её по щекам и волосам.             — Игтрауд... Моя Игтрауд, — только и смог прорычать зверь.             Но следовало соблюдать меру: от соприкосновения с Дамрад ещё не до конца оправившаяся после недуга девушка ослабела. Оберегая её сердце от перегрузки, Владычица подхватила её на руки и уложила в постель.             — Всё, моя радость, довольно с тебя... Благодарю тебя, моя крошка. Благодарю за то, что ты есть у меня...             Игтрауд едва ли не плакала от этих нежных, проникновенных слов. Она тянула руки к Дамрад, и та лишь на несколько мгновений её легонько обняла и поцеловала в лоб.             — Отдыхай, уже поздно, — шепнула она. — Не засиживайся, разве госпожа врач не велела тебе вовремя ложиться?             Игтрауд нежно потёрлась о её нос своим, прильнула щекой к щеке. Дамрад прижала её руку к своей груди, впитала на прощание жадным взглядом её милый облик и ушла. Боль как будто стала легче — словно она уже только половину её тяжести несла в груди. Половину взяла себе самая прекрасная на свете хозяйка весеннего сада, единственная и бесценная, нужная, как воздух.             Её любимое Сокровище опять не желало засыпать, и Дамрад пришлось почти час читать ей вслух из «Истории мореплавания». Только после этого, уже в половине первого ночи, она добралась до спальни, где ждал её Реттлинг — не ложился в ожидании её прихода. Он стоял у окна спиной к ней, и она, взяв его за плечи, повернула к себе. Он был без повязки, пустая глазница и шрамы сильно безобразили его красивое лицо.             — Нужен ли я тебе такой, госпожа? — проговорил он тихо, горько.             — Шрамы украшают воина, — мурлыкнула Дамрад, скользя подушечками пальцев по его чисто выбритой щеке, касаясь пересечённой брови, но не решаясь дотронуться до рубца.             Стеклянный глаз придётся ставить у врача — возможно, что-то подрезать, подшить, перекроить. Конечно, будет уже не то, что раньше, незаметным такое увечье уже не сделать, но если Дамрад произнесла слово «свадьба», оно имело вес. На ветер она слов не бросала.             — Как погиб Громм? — спросила она.             — В него попало ядро сжатой хмари, — ответил Реттлинг кратко. — Удар был такой силы, что переломал ему все рёбра, те вонзились в лёгкие и проткнули сердце. Он упал в воду, там ему и настал конец. Его тело три дня искали. Думали, уж не найдём, возьмёт его себе море, но я сходил к статуе Волчицы и попросил, чтоб она помогла. И на следующее утро его выловили... Погребальный костёр на берегу устроили, а прах около Волчицы зарыли. Она ж его из воды помогла достать, вот пусть с нею рядышком и покоится.             Дамрад уткнулась лбом в его лоб, держа его лицо в своих ладонях.             — Он был твоим другом, золотце...             — Да, госпожа, — проронил Реттлинг дрогнувшим голосом. — Он был лучше меня... Мне далеко до него.             Она поцеловала его в шрамы и овладела им очень ласково, без лишней жёсткости. Позволила и войти в себя, но на сей раз не забыла позаботиться об очистительном соке. Выкидыш всё же оставил какой-то смутно-тягостный след в её душе, ей не хотелось повторения чего-то подобного. Она ощущала пустоту неосознанно, подспудно, за головокружительной вереницей дней, полных работы, дел, встреч, мыслей и ответственности, и пустоту эту невозможно было заполнить чем-то иным, другого рода; в эту полость, образовавшуюся в её душе, могло поместиться только то, что в ней находилось изначально — ребёнок. Санда немного скрашивала эту тоску, уменьшала её, но не в полной мере, ведь с ней Дамрад не познала материнства с самого его начала — с зачатия, вынашивания и рождения.             Но до рождения Свигневы и остальных детей оставалось ещё немало времени: Дамрад не намеревалась становиться матерью, пока бразды правления не лягут прочно в её руках, пока она не почувствует себя уверенно на престоле, пока не осуществит некоторые важные задачи, которые она себе наметила на ближайшее будущее. Всему своё время, рассудила она.