Дочери Лалады. Волк и хозяйка

            Свадьбу Дамрад сыграла одновременно с двумя мужьями — Рхумором и Реттлингом. Бракосочетание состоялось весной, последовавшей за судьбоносной зимой — зимой её прихода к власти. Дамрад не хотела делать из этого события пышный праздник и привлекать к нему слишком много внимания, но подданные принялись хором убеждать её, что всё нужно делать как положено, а то народ не поймёт. Владычица недоумевала: чего не поймёт её народ? Неоправданно раздутых денежных трат на богатое торжество? Показной роскоши на зависть тем, кто не мог себе этого позволить? Расточительство Брендгильд и так набило всем оскомину, так теперь ещё и Дамрад следом за ней станет транжирить государственные средства в личных целях? Ну уж нет! Не затем Дамрад пришла к власти, чтобы наступать на те же грабли.             Она настояла на том, чтобы торжество было значительно скромнее, сумму затрат на праздник удалось снизить почти в два раза по сравнению с изначально предложенной приближёнными. В то же время Дамрад не могла не понимать, что совсем уж непримечательная свадьба повредит престижу её образа, потому следовало найти некую золотую середину, чтобы и в грязь лицом не ударить, и казну не опустошить.             — Да, народ привык к тому, что моя предшественница сорила деньгами, вы и мне предлагаете пойти по той же губительной дорожке? — сказала Владычица, обводя строгим взглядом своих советниц (ключевые посты занимали женщины, мужчины были их помощниками, заместителями, секретарями и т.п.). — Но я — не Брендгильд. А потому всё будет так, как считаю правильным я, а не так, как обычно делалось при бывшей правительнице. Отвыкайте и вы мыслить в старых рамках, любезные мои соратницы и соратники.             Да, новая молодая правительница — совсем не Брендгильд, это подданные поняли сразу. В ней сквозило что-то тёмное и жутковато-пронзительное, но вместе с тем она была намного проще в общении, в ней не было заносчивости, чванства и высокомерия, присущих её родительнице. Она обладала удивительным сочетанием в своей манере руководства — была и деспотичной, и демократичной одновременно. Она выслушивала мнения и предложения, но выбирала только те, которые были ближе ей, а порой отвергала всё и делала по-своему. Но, каково бы ни было её окончательное решение, каждый подданный ощущал, что она его слушает и слышит, не считает его ничтожеством и песчинкой, для неё он — личность! Личность такая же значимая, как она сама, как бы странно это ни казалось, учитывая разницу их положений. От других Дамрад требовала ровно то же самое, что и от себя, а к себе она была беспощадна. Беречь себя, бояться за свою шкуру, дорожить своим покоем и стремиться к удобству, нежить свои бока в постели, предаваться излишествам, бежать от трудностей и чураться труда — более презренного и бесполезного образа жизни она и представить себе не могла. Чтобы Дамрад поспала лишнюю минуту, съела лишний кусок, спряталась за чужой спиной, отложила на завтра то, что можно сделать сегодня?.. Немыслимо. И точно такие же высокие требования она предъявляла к подданным, ожидая от них столь же безукоризненного, каждодневного служения своему делу. Дамрад была и величавой, и простой; и властной, и разумной; непроницаемой и проницательной до щекотного ужаса, до дрожи в коленях... Каждый был перед ней как на ладони, каждого она видела насквозь и знала малейшие движения его души. От этой души к Владычице шли тонкие незримые ниточки, по которым, как по нервам, она пускала необходимые импульсы. И это были не нити из хмари, а что-то совершенно особенное, более тонкое и незаметное, сложное и могущественное, присущее ей одной. Этим не владел больше никто.             По-разному относились к Дамрад: кого-то она пугала, кого-то восхищала. Впрочем, все сходились в одном: она была создана для престола. Её место было у руля государства, а никак не во главе крепости на Силлегских островах или, скажем, на должности штурмана или капитана корабля. Хоть эти должности и несли в себе отдалённое сходство с её нынешней работой, но были несравнимо мельче по масштабу — слишком маленькое поле деятельности, не развернёшься на полную мощь своего дарования. На этих местах Дамрад тоже талантливо проявляла себя, но её карьерному пути суждено было простираться гораздо выше, не ограничиваясь ими.             И главы семейств Западной равнины сильно просчитались, полагая, что такая деятельница станет послушной марионеткой в их руках, слепой исполнительницей их воли. Первые шаги Дамрад в качестве главы государства были осторожными и сдержанными, она не выходила за рамки их требований, но почтенные аристократки своим звериным чутьём начали понимать, что эта молодая особа не так проста, как они думали.             Но пока они лишь чуяли, а придраться ни к чему не могли.             Следуя доброму совету госпожи Аэльгерд, в начале своего правления Дамрад не изменяла морскому мундиру. Она носила кафтан главнокомандующей морским флотом, украшенный сапфировой и рубиновой звёздами, а также на её шее висела личная печать правительницы. Моряки знали, что Владычица вышла из их рядов, и очень гордились этим. Она любила часто бывать в морском ведомстве, посещала главный порт Кебильхайма, где никогда не проходила мимо памятника «Гордости» — всегда останавливалась около него; заглядывала она и на корабли, устраивала смотры.             — Здравия желаю, братцы! — приветствовала она моряков.             — Здравия желаем, сиятельная госпожа Дамрад! — нёсся дружный ответ.             Прежняя правительница никогда так не поступала, не уделяла большого внимания флоту, и морякам было непривычно, удивительно, но и, несомненно, очень приятно видеть молодую Владычицу лично, да ещё так часто. Она просто баловала их своим вниманием. То, что она не просто так носит мундир, а действительно знает морское дело и даже служила на боевом корабле, вызывало у них глубокое уважение. И не на простом корабле, а на той самой «Гордости», чья память была увековечена в главном порту неугасимыми огнями. По распоряжению Дамрад для памятника изготовили гранитную стелу с выбитым на ней гербом Кебильхайма, а к этой стеле прикрепили доску с названием легендарного корабля, покрыв её особым составом для сохранности. Позже подлинная доска будет снята и перенесена под стекло в главное здание морского ведомства, а на памятник повесят её гранитную копию. Всё-таки, каким бы чудесным составом ни было покрыто дерево, действие внешних погодных условий со временем подточило бы его и сделало хрупким, потому и будет принято такое решение. Подлинная доска «Гордости» являлась слишком ценной реликвией, чтобы позволять ей медленно разрушаться под действием погоды.             Реттлинга к свадьбе привели в более-менее сносный вид. Дамрад заказала для него самый лучший глазной протез у мастера-стеклодува; она не поскупилась на оплату особой дорогой краски точно совпадающего оттенка, чтобы стеклянный глаз не отличался от родного. Но мало было изготовить протез, нужно было его ещё должным образом поставить, а это мог сделать только врач. Реттлингу выполнили операцию по подготовке глазницы, сделали более незаметными шрамы; протез встал удачно, но осталась некоторая несимметричность. Искусственный глаз сидел чуть глубже и оставался неподвижным, хотя по цвету безупречно совпадал с родным. В месте пересечения брови не росли волоски, и Реттлинг прибегал к карандашу для маскировки этого изъяна. Дамрад, очень чувствительная к геометрической гармонии, замечала неизбежное несовершенство, но у неё было особое отношение к носителям тех или иных телесных недостатков, поскольку ей и самой в детстве довелось быть изгоем по этому признаку. Это всегда глубоко задевало её, оттого Реттлинг с его новой несовершенной внешностью стал вторым после Санды собратом по несчастью, которому Дамрад оказывала покровительство.             Операцию по разделению пальчиков Санде делали почти одновременно с установкой глаза Реттлингу. Госпожа хирург заверила, что останутся совсем незаметные следы, пальчики станут как у всех; девочка очень боялась и плакала, и Дамрад пришлось облачиться во врачебный халат и шапочку, чтобы находиться рядом с ней в операционном зале, когда её усыпляли.             Тогда больницы были ещё не такими оснащёнными, как во времена Рамут, при Брендгильд медицине уделялось мало внимания и средств, но операция прошла успешно, а Дамрад окончательно убедилась в том, что поднятие врачебной отрасли на высокий уровень станет для неё второй по важности задачей после создания могучей армии и флота.             Её маленькое Сокровище стонало, просыпаясь после операционного дурмана с толстыми повязками на ручках и ножках, и Дамрад не отходила от постели ребёнка всю ночь, пока раны заживали.             — Больно, матушка, — хныкала Санда.             — Скоро пройдёт, моя радость, — успокаивала Дамрад, прижимая её к себе и покачивая в объятиях.             Санда морщилась, пищала, ныла и скулила, обнимая Владычицу толсто перевязанными ручками, роняла слезинки на сверкающий наплечник её мундира. Не все врачи владели обезболивающим воздействием, как Рамут, поэтому использовались дурманящие средства. Действовали они достаточно жёстко и были вредными, поэтому их применяли ограниченно — только во время самого вмешательства, а после его окончания приходилось терпеть боль. К счастью, раны у навиев заживали быстро и мучения продолжались недолго. Дети восстанавливались намного быстрее взрослых, и к утру Санде уже сняли повязки. Она рассматривала свои новые пальчики, на которых ещё виднелись тонкие розовые шрамы, но госпожа хирург обещала, что со временем они посветлеют, разгладятся и станут незаметными.             — Ну что, домой? — улыбнулась Дамрад, нежно держа на ладони обновлённую, исправленную ручку девочки, уже пятипалую, как у всех.             Теперь Санда ничем не отличалась от других детей — разве что своей необыкновенной красотой. Обняв матушку за шею, она радостно отправилась домой.             Дамрад долго раздумывала, слать или не слать Игтрауд приглашение на свою свадьбу: та по-прежнему болезненно относилась к наличию у Дамрад кого-то ещё, кроме неё. Владычица неоднократно заверяла Игтрауд в том, что её сердце принадлежит ей одной, а мужья — лишь дань общественным условностям. Незадолго до дня свадьбы у них состоялся напряжённый разговор, Игтрауд расплакалась и заявила, что уедет с матушкой домой.             В окно скрёбся весенний дождик, на улице блестели лужи, Игтрауд сидела у столика в своей спальне и плакала, уронив голову на руки. Дамрад, стоя у окна с заложенными за спину руками и сдвинутыми бровями, слушала её всхлипы и думала. Наконец она преклонила колено возле стула Игтрауд, завладела её рукой; девушка отворачивала лицо, заслоняла пальцами глаза, и из-под них катились по щекам слезинки.             — Милая... Ну хочешь, я проведу свою первую брачную ночь с тобой? — предложила Дамрад.             На щеках Игтрауд вспыхнули пятнышки румянца.             — Ты ещё пригласи меня в одну постель с ними! — возмущённо воскликнула она.             Дамрад, глядя на неё с усмешкой, проговорила:             — А это мысль! Я бы не отказалась, дорогая... Но я знаю, что ты не согласишься, поэтому не предлагаю.             — Для меня такое предложение оскорбительно! — Игтрауд высвободила руку, отвернулась и стала смотреть в окно, усеянное капельками дождя.             Дамрад нежно развернула её к себе, подхватила в объятия, заняла её стул, а девушку усадила к себе на колени.             — Игтрауд... Крошка моя, я и говорю, что не предлагаю, — мурлыкнула она, беря её за подбородок и лаская его большим пальцем. — Женщина для меня — гораздо более тонкое наслаждение, чем мужчина.             — Тонкое наслаждение, говоришь? — прищурилась вдруг Игтрауд. — То есть, ты хочешь сказать, что у тебя были или есть женщины, кроме меня?             Она дёрнулась, желая высвободиться, но Дамрад держала её в объятиях крепко, поблёскивая озорными искорками в глазах.             — Ух, заревновала-то как! — приоткрыла она клыки в улыбке. — Собственница моя... Нет, моя радость, ты — единственная. На Силлегских островах, пока шло строительство крепости, из женщин были только зодчие... Некоторые были очень даже недурны, но ты сама знаешь: зодчие — существа не от мира сего. Их всё это не интересует.             Но Игтрауд завелась, и её не так-то просто было остановить.             — Я даже помню одну такую... «очень даже недурную»! — сверкая глазами, процедила она сквозь очаровательные и изящные белые клыки. — Как её звали? — Игтрауд пощёлкала пальцами, пытаясь извлечь имя из памяти. — Бертерунн, вспомнила! У тебя с ней что-то было?             Её глаза сверкали ревнивыми колючими искорками, а тонкий пальчик упёрся Дамрад в грудь. Та со смешком поймала её руку и поцеловала.             — Клянусь священной пяткой Махруд, ничего не было, дорогая!             — Я так понимаю, она очень даже в твоём вкусе, — не унималась Игтрауд.             Дамрад привлекла её к себе ближе, заскользила пальцами по её подбородку, щеке.             — А какой у меня вкус, по-твоему? — спросила она с задумчиво-ласковым прищуром.             Игтрауд в замешательстве смолкла, отворачивая лицо от ласкающих пальцев, но Дамрад была настойчива.             — Ну, ну?             — Тебе нравятся женщины, похожие на меня? С золотистыми волосами и светлыми глазами? — высказала наконец Игтрауд, глядя на неё с вызовом. — Или я слишком льщу себе таким предположением?             Взгляд Дамрад стал пронзительно-серьёзен, а объятия рук — поистине стальными.             — С тобой не сравнится никто, — сказала она. — Никто и никогда.             Мрачноватая бездна разверзлась в её пристальных глазах, и Игтрауд затрепетала от соприкосновения с этим разумным, жутковатым, но удивительным пространством. Из этой бездны на неё смотрела такая страсть, что её охватил холодок дрожи. Это было похоже на воздействие «щупалец», но Дамрад сейчас не пользовалась ими, берегла Игтрауд. Просто такова была она сама — без своего незримого орудия. Руки девушки поползли по её плечам, обвили их объятиями и сомкнулись позади шеи, а губы приблизились к жёстко сложенному рту Владычицы. Та казалась неподвижной, не делала никаких намёков, просто ждала, пока Игтрауд сама поцелует её. Но едва приоткрытые мягкие уста девушки коснулись её губ, как их внешнее бесстрастие улетучилось, они раскрылись ласкающим, щекочущим бутоном, и поцелуй внезапной ловушкой сомкнулся вокруг сердца Игтрауд. Оно затрепыхалось, загнанно застучало, и слабость с нехваткой воздуха досадной помехой прервали чувственное единение.             — То есть, тебе даже от поцелуя дурно? — проговорила Дамрад огорчённо. — Что же нам делать, крошка?             — Не знаю, Дамрад, я уже измучилась, — простонала Игтрауд. — Стоит малейшему волнению посетить меня — и сердце начинает колотиться как сумасшедшее... Проклятый недуг прошёл, но оставил после себя вот такое неприятное последствие.             Владычица прижала её к себе и зарылась носом в её тёплую гладкую шею, вдохнула знакомый нежный аромат её кожи.             — Ничего, милая... Что-нибудь придумаем. Надо придумать, потому что без твоих сладких губ я не представляю своей жизни.             Дамрад всё-таки прислала Игтрауд приглашение на свадьбу — ей и тётушке Эльвингильд. Она была обязана это сделать, показав тем самым, что ждёт их, самых дорогих и близких, в важный для неё день, ну а они уже сами могли решать, принять это приглашение или нет.             Когда госпожа Эльвингильд положила перед дочерью конверт с гербом, в котором лежали две изящных карточки с золотыми письменами, та вздрогнула и отвернулась.             — Я не пойду, — сказала она глухо, и её глаза наполнились слезами. — Иди одна, матушка.             — Ну как же? — промолвила та, пытаясь заглянуть дочери в лицо. — Приглашение означает, что нас ждут... Не прийти означает обидеть государыню.             — Матушка, я не могу, я не в силах! — воскликнула Игтрауд, заслоняя пальцами глаза, из которых струились слёзы.             Госпожа Эльвингильд вздохнула и покачала головой.             — Эти отношения мучительны и порочны, они причиняют тебе слишком много вреда, дитя моё!             Игтрауд сверкнула заплаканными глазами.             — Не надо об этом, матушка. Я люблю Дамрад! Люблю, понимаешь? Душой, сердцем, а не только телом.             — Вот только любит ли она тебя? — невесело проговорила госпожа Эльвингильд. — И способна ли она на любовь вообще?             — Да! Любит! И способна, я чувствую это! — пылко воскликнула девушка. — Дамрад необычная, не такая, как все... И её любовь тоже необыкновенна. Возможно, непонятна для многих. Но она любит меня, я знаю и чувствую! Просто я... не могу смириться с её мужьями. Мне больно делить её с кем бы то ни было! Она говорит, что они для неё лишь условность, дань общепринятым обычаям, но от мысли, что её губы целуют их, что она прикасается к ним... я вся содрогаюсь.             — Нельзя пытаться усидеть на двух стульях, — заметила госпожа Эльвингильд. — Любить, как ты выражаешься, необыкновенной любовью и при этом причинять страдания любимому существу... Прости, это не укладывается у меня в голове. В моём представлении, это не вписывается в понятие любви. И я всей душой желаю тебе это понять, дитя моё. Понять и поскорее отказаться от этих отношений, которые ничего хорошего тебе не принесут, я убеждена!             Конверт с приглашениями остался лежать на столике. Игтрауд не решалась касаться его ещё долго, только поздно вечером вынула одну из карточек. Под напечатанным золотой краской текстом официального приглашения стояла приписка, сделанная рукой Дамрад:                          «Милая, я всё-таки жду тебя. Если не придёшь, я приду к тебе сама».                          В маленьком садике у дома цвело рубиновое дерево, роняя лепестки на дорожку и скамеечку. Игтрауд разорвала своё приглашение и выбросила его из окна.             Госпожа Эльвингильд не решилась оставить дочь одну дома и также не пошла на свадьбу Владычицы. Они не посетили торжественную регистрацию брака Дамрад во дворце городского управления; не видели, как новобрачные получают благословение жриц в храме Маруши; не присутствовали на праздничном приёме во дворце Владычицы и не сидели за столом — места, отведённые для них, пустовали.             Дамрад распорядилась накрыть прямо на улицах и в городских садах столы с угощениями для жителей столицы. Три четверти суммы, выделенной на свадебное торжество, пошли именно на праздник для горожан, и это было нечто, доселе им неведомое. Брендгильд ничего подобного для своего народа никогда не устраивала, свадьбы свои праздновала только в кругу приближённых, а народ разве что на торжественный проезд Властительницы с супругом по улицам мог посмотреть. Даже крошкой хлеба Брендгильд свой народ ни разу не угостила, а Дамрад накрыла такие столы, что не сбежались бы к ним только безногие. Да и тех принесли бы!.. И мясо, и рыба, и сладости, и напитки — и всё совершенно бесплатно. Все горожане стали гостями на свадьбе молодой Владычицы. Мало того что Дамрад сильно сократила расходы на празднество, не желая тратить деньги народа на ненужные излишества, так она ещё почти все затраченные средства народу и вернула в виде вот такого пиршества. До неё никто так не поступал, новая правительница ломала стереотипы и рвала шаблоны.             Игтрауд вздрогнула, услышав перезвон дверных колокольчиков. Вскоре госпожа Эльвингильд внесла в комнату большую корзину с праздничной снедью; это были не общественные угощения, а яства со стола самой государыни. Каждое блюдо было изысканно украшено вырезанными из белой бумаги кружевами, обёрнутыми вокруг тарелок и судков, по краям размещались цветы, а в середине красовалась бутылка сладкого вина — превосходного, из дворцового погреба.             — Вот, доставили для нас, — проговорила госпожа Эльвингильд озадаченно. — Тут ещё записка...             В записке снова был почерк Дамрад.                          «Игтрауд, ты не пришла. В таком случае, жди меня у себя».                          Игтрауд не притронулась к содержимому корзины. Весь день она провела в своей спальне — сидела в кресле, глядя неподвижными влажными глазами в пространство. Они с госпожой Эльвингильд не выходили из дома и не видели торжественного проезда Дамрад с мужьями в открытой повозке, запряжённой четвёркой белых жеребцов; когда шум свадебного кортежа послышался на их улице, Игтрауд не поверила своим ушам. Она обмерла, вжавшись в кресло, словно на неё надвигалась сама смерть.             Перезвон дверных колокольчиков заставил её зажмуриться, а голос Дамрад за дверью грянул, как боевой рог.             — Игтрауд! Это я. Ты позволишь войти?             Сердце девушки зашлось в бешеном стуке, она ловила ртом воздух. Дверь она не открыла, та была заперта изнутри, но окно распахнула, спасаясь от удушья.             — Игтрауд! — снова позвала Дамрад. — Ты слышишь меня?             У той искрящаяся пелена плавала перед глазами, а в ушах стоял обморочный звон. Она опиралась на подоконник и втягивала свежий весенний воздух, пропитанный ароматом рубинового дерева. Кто-то из приближённых Дамрад, заметив девушку в окне, тут же побежал докладывать, но Владычица сама догадалась, что Игтрауд плохо.             По ступенькам из хмари она в мгновение ока взлетела к окну и вскочила в комнату — в парадном мундире и белом плаще, в сверкающей тиаре и белых перчатках. Блистательная, прекрасная, с сильными руками и жадной бездной в глазах, в которой девушка тут же утонула до мурашек и предсмертного стона.             — Малышка...             Губы Дамрад защекотали её лицо, но Игтрауд из последних сил отворачивалась.             — Не прикасайся ко мне губами, которыми ты их... целовала... только что...             Дамрад с рычанием осыпала поцелуями её шею, подбородок и щёки, стискивая в непобедимых объятиях. Игтрауд обмякла в них, и Владычица подхватила её на руки.             — Ты пришла поиздеваться? — слетел с бледных губ девушки измученный шёпот.             — Нет, нет, нет, — шептали губы Дамрад, обдавая ту жарким дыханием. — Я лишь пришла сказать, что ты — моя женщина... Моя Игтрауд. Только моя. Единственная. И моё сердце принадлежит тебе одной, ты его госпожа и хозяйка. Всё хорошо, родная, успокойся... Я сейчас уйду. Позже жди меня снова. Я обещала, что эта ночь будет твоя — я сдержу слово.             Царственная новобрачная покинула дом, всё стихло, только рубиновое дерево всё роняло лепестки. Весь остаток дня Игтрауд пролежала в постели, слабая после приступа сердцебиения. Расстроенная госпожа Эльвингильд сидела возле неё, то подавая ей подслащённой мёдом воды, то принимаясь бормотать:             — Какое вопиющее издевательство... Просто чудовищно... Уму непостижимо... Как так можно?! И ты, дитя моё, ещё защищала её? Дескать, любит она тебя необыкновенной любовью?! Нет, после такого ноги её здесь больше не будет...             — Матушка... Она купила для нас этот дом и имеет право войти, — простонала Игтрауд.             — Не имеет значения! — негодовала та. — Всё равно она не переступит даже порога!             Игтрауд вздохнула и закрыла глаза.             — Матушка... Если Дамрад захочет войти, её никто не остановит.             — Это мы ещё посмотрим! — воинственно храбрилась госпожа Эльвингильд.             Начало темнеть, небо затянули тучи. Зашелестел дождь, сбивая с рубинового дерева лепестки, и Эльвингильд, поёжившись от порыва ветра, закрыла окно. Игтрауд то дремала, то роняла слёзы, пряча лицо в подушку. Родительница сразу принималась её успокаивать:             — Ну, ну, ну, дитя моё... Она не стоит того!             Стало зябко, и она велела дому затопить камин. Выпив небольшую чарку хлебной воды, госпожа Эльвингильд протянула руки к огню, и в это время снова раздался перезвон колокольчиков. Выпрямившись, родительница Игтрауд возмущённо засверкала глазами. Она хотела отдать дому распоряжение не впускать гостью, но оказалось, что в его памяти прописано право Дамрад переступать его порог в любое время, так что не впустить её дом не мог.             Дамрад вошла, и в отблеске пламени камина замерцали её глаза и тиара. Она была всё в том же свадебном облачении.             — И после всего ты ещё смеешь сюда являться? — воскликнула госпожа Эльвингильд с дрожью негодования в голосе.             — Смею, — ответила Дамрад мягким, ровным, почти ласковым голосом. — Поверь, тётя, для меня не существует никого драгоценнее, чем Игтрауд. Я никогда не причиню ей зла.             Сеть незримых нитей опутала госпожу Эльвингильд, и по ним в неё потекла проникновенная нежность весеннего сада, в котором гуляли двое — хозяйка этого уголка и её возлюбленная. Все оттенки их чувств, которые росли вместе с ними с самого детства, втекали обездвиживающими и пронзающими душу импульсами, и госпожа Эльвингильд застыла, не в силах пошевелиться. Она готовилась к бою, а Дамрад пришла и обезоружила её искренностью. Она просто дала ей почувствовать всё то, что переживали они с Игтрауд, и уже не требовались никакие слова.             — Я не слишком хорошо умею рассказывать о чувствах, — улыбнулась Дамрад. — Поэтому я просто показала тебе их, тётя. Я могу пройти к Игтрауд?             Госпожа Эльвингильд оставалась немой и неподвижной, и Владычица направилась наверх, в спальню — поплыла на белых крыльях свадебного плаща. Девушка подняла голову от подушки и приподнялась на локте, но Дамрад присела рядом и положила руку на её плечо.             — Лежи, милая... Просто позволь мне быть с тобой сегодня. Я не трону тебя, если ты не в силах... Но не гони меня, прошу. Я пришла, чтобы быть с тобой, как и обещала.             Её глаза уже не были жадной бездной, как днём, в них мерцала ласковая звёздная ночь, ночь в весеннем саду. Их взгляд был пронзительно-нежным, пристальным, внимательным, серьёзным. Так не мог смотреть тот, кто лжёт. Так не мог смотреть тот, кому всё равно. Сердцу было и больно, и сладостно погружаться в этот взгляд, встречать его прикосновение, осторожное и бережное, мягкое, как подставленная под падающую слезу ладонь. У Игтрауд вырвалось тихое, исступлённое, но сладкое рыдание. Дамрад не касалась её «щупальцами», она ласкала её лишь глазами.             — Родная... Моя ж ты родная, — прошептали её губы, а руки нежно сгребли девушку в объятия.             Глаза Дамрад победили, Игтрауд сдалась и сама потянулась к ней со стоном, и та, прижав её к себе, осушала поцелуями её слёзы. Её брови чуть сдвинулись, словно эта солёная влага обжигала её.             — Днём... Это было ужасно, Дамрад, — прошептала Игтрауд, обнимая её за шею и сцепляя руки исступлённо-крепким замком сзади. — Зачем тебе понадобилось так мучить меня?             — Мне хотелось тебя увидеть, милая, — ответила Владычица, не сводя с неё этого внимательно-нежного, ласкающего сердце взгляда. — Я понимала, что ты, скорее всего, не придёшь, но безумная надежда всё-таки тлела маленькой искоркой. Я ждала, надеялась, но надежда таяла. И угасла. И мне стало так... Не знаю, как называется чувство, когда всё в груди наливается тяжестью, а сердце воет, как волк.             — Тоска? — подсказала Игтрауд, шевеля губами в горячей близости от её губ и чувствуя её дыхание.             — Возможно, — дохнула ей в губы Дамрад. — Этот волк рвался к тебе, хотел тебя. Лечь у твоих ног, быть твоим ручным зверем. Чтобы ты ласкала его своими ладонями... Твои руки делают его счастливым.             Ладони Игтрауд уже скользили по её щекам, и Дамрад, прикрыв глаза, впитывала ласку.             — Да... вот так. Как называется чувство, когда хочется раскрыть крылья и лететь в небо, а потом упасть камнем вниз... В объятия той, чьи глаза светлее этого неба?             Губы Игтрауд задрожали, слезинки скатились по щекам.             — Я не знаю, Дамрад... я не знаю...             — Вот и я не знаю, милая. Чувство есть, а слова для него нет, — приподняла та уголки губ, задумчиво любуясь девушкой.             — Пусть... не надо слов, — выдохнула Игтрауд, уткнувшись лбом в её лоб. — Я тогда тоже буду без слов. Я не знаю, как называется чувство, когда тонешь в огромном, как звёздное небо, пространстве, разумном и пристально смотрящем прямо в душу... Когда оно обнимает со всех сторон, и не хочется иных объятий, кроме этих... Когда становится так невыносимо, душераздирающе, восхитительно... Жутко, сладко, тошно, отчаянно, великолепно... безумно, щекотно, страшно и удивительно. Когда задыхаешься и умираешь, но сердцу так прекрасно в этой смерти... И оно готово нырять в этот гибельный восторг снова и снова. Это самое яркое, самое безумное, самое мучительное и самое чудесное, что со мной когда-либо происходило. Это то, что я чувствую от тебя... Когда соприкасаюсь с тобой, смотрю в твои глаза, слышу твой голос. Когда ты обнимаешь меня, когда ты... внутри меня. А когда ты целуешь меня, мне хочется стать напитком... Чтобы ты выпила меня до последней капли.             Дамрад жадно слушала её исступлённо-ласковый шёпот, пила взглядом дрожь её ресниц, внимательно и пристально ловила каждый вздох.             — Я понимаю, милая, — проронила она задумчиво-нежно. — Когда говорят «я люблю», я не понимаю, что это значит. А вот так — понимаю.             Поцелуй всё же соединил их, и они утопали в нём, пока сердце Игтрауд не забилось в мучительном и изматывающем стуке, точно тяжёлый камень. Ей снова не хватало воздуха, и Дамрад отпустила её, поднялась и приоткрыла окно. В комнату ворвался свежий, пахнущий дождём и весной воздух. Его прохладное дыхание ласкало лоб Игтрауд, шевелило прядку волос, и она, лёжа на подушке, устало и ласково смотрела на Дамрад. Её рука покоилась между ладонями Владычицы.             — Тебе лучше? Сердечко успокаивается? — спросила та.             — Да... понемногу, — проронила Игтрауд.             Целая ночь была у них впереди, тихая и немного грустная, с пристальными глазами дождя и жадными губами ветра. Не дожидаясь, пока Игтрауд озябнет, Дамрад закрыла окно и вернулась к ней, а та опять потянулась к ней руками, прося объятий.             — Не целовать тебя больше? — грустно спросила Дамрад, прижимая её к себе.             — Мне очень хочется ещё, — прикрыв глаза, вздохнула Игтрауд. — Но сердце не даёт насладиться толком. Оно как будто переполняется... и готово разорваться. Оно совсем не выдерживает, ему даже твоего взгляда много. Но совсем без тебя я не могу.             Дамрад зарылась лицом в её волосы, тихо зарычала.             — Детка... Это пытка, просто пытка. Хотеть тебя — и понимать, что ты не вынесешь. Я не могу тебя потерять, просто не могу. Ты нужна волку. Он воет без тебя, кричит и плачет. Только ты можешь его успокоить своими волшебными ладонями.             Ладони Игтрауд снова заскользили по плечам Дамрад, легли на щёки, пальцы касались губ. Та ловила их ласку жадным ртом, который казался холодным и жёстким, но в поцелуе становился мягче шёлка и жарче огня. Но даже такой ласки Игтрауд было много, она снова начинала тяжело и загнанно дышать, и Владычица отпускала её на подушку — перевести дух.             — Моё сердечко родное, — прошептала она, целуя Игтрауд в грудь. — Успокойся... Я не причиню тебе зла... Я лишь хочу обнять тебя своим сердцем... Не волнуйся так, позволь мне подержать Игтрауд в объятиях подольше.             Она щекотала дыханием и словами грудь девушки, а та закрывала глаза и трепетала ресницами. Ей было и мучительно, и сладко; хотелось большего, руки Дамрад обещали очень много, но сердце не выдерживало.             Давая ей передышки и снова осторожно лаская, Дамрад смотрела на неё с пронизывающей нежностью ночного сада, задумчивой и грустной, бесконечно мягкой, но могущественной и ненасытной. Даже взгляда сердцу Игтрауд было много, и Дамрад прикрывала глаза.             — Ты пробовала угощения с праздничного стола? — спросила она.             — Нет, — прошептала Игтрауд. — Я не смогла ничего взять в рот... У меня сегодня вообще во рту ни крошки не было, я даже не завтракала. Кусок в горло не лез.             — Никуда не годно! — нахмурилась Дамрад. — Где корзинка?             Та стояла в холодном хранилище для припасов, и Дамрад велела дому доставить её в комнату. Вкатился столик на колёсиках, Дамрад взяла с него корзину и принялась вынимать угощения, расставляя на столе у окна. Она открыла вино и наполнила два кубка.             — Вино отличное, — сказала она. — Уж на что я не любительница выпивки, но даже мне оно показалось приятным. Иди сюда, радость моя, садись... Съешь хоть что-нибудь.             Она помогла Игтрауд подняться с постели и сесть к столу. Пригубив вино, та улыбнулась.             — Да... Чудесное.             Дамрад также сделала глоток, и её губы сладострастно заблестели. Она потянулась ими к Игтрауд и поцеловала — кратко, чтоб не волновать сердце, но чувственно и звонко. Та вкусила поцелуй, как десерт, прикрыв глаза и дрогнув ресницами.             Игтрауд попробовала несколько кушаний, отведала немного сладостей. Поднеся к губам Дамрад пирожное в виде корзиночки с ягодами из варенья, она улыбнулась, а та чувственно надкусила его из её рук. Игтрауд съела кусочек и сама, вымазав губы вареньем, и Дамрад не дала ей их облизнуть — очистила поцелуем. Игтрауд выпила ещё немного вина и почувствовала усталость.             Владычица немедленно перенесла её в постель и снова села рядом.             — Я сыта, — улыбнулась Игтрауд. — Ты спокойна?             — Теперь — другое дело, — усмехнулась Дамрад. — Как ты себя чувствуешь, радость моя?             — Немного устала, — призналась та, опуская и снова поднимая отяжелевшие веки. — Ужасно не хочется засыпать, хочется быть с тобой... Но сил нет совсем...             — Отдыхай, милая, — шепнула Дамрад. — Я буду рядом.             — Скучное, наверно, будет занятие — смотреть, как я сплю, — вздохнула девушка, скользя ладонью по рукаву Владычицы.             Та, не сводя пристально-нежного взгляда с её опускающихся ресниц, проронила ласково:             — Нет... Совсем нет. Для волка охранять твой покой — честь и счастье.             — Это вино меня сморило, — простонала Игтрауд. — Я ведь тоже хмельного не люблю, мне от него спать хочется...             — Спи, родная, сладких тебе снов, — шепнула Дамрад, целуя её в лоб с пуховой лёгкостью и нежностью. — Я не уйду.             Она склонилась и поцеловала также пальцы девушки на своём рукаве. Тёплая и мягкая кисть Игтрауд нашла покой между её ладоней; та время от времени поднимала усталые веки, чтобы смотреть на Дамрад с туманной лаской, а Владычица нежно ловила её сонный взор, но шептала: «Спи, спи...» Игтрауд ещё противилась дрёме некоторое время, но та одержала верх, и девушка погрузилась в сон с тенью улыбки на губах. Её лицо разгладилось и стало безмятежно-прекрасным, светлым, сияющим изнутри.             — Игтрауд... Моя Игтрауд, — еле слышно проронила Дамрад, склоняясь над ней, но не смея будить поцелуем.             Некоторое время она сидела рядом, любуясь спящей возлюбленной, а потом подвинула к кровати кресло, чтобы устроиться удобнее, но в то же время не лишать себя этого чудесного умиротворяющего зрелища.             Госпожа Эльвингильд сидела у камина. Время от времени она приближалась к двери спальни дочери, но никаких звуков «брачной ночи» не слышала. Сначала там звучали негромкие голоса, а потом и вовсе всё стихло. Она вернулась к камину и сидела, пока и её не сморил сон.             Когда Игтрауд проснулась, в приоткрытое окно лилась свежесть весеннего утра, столик был накрыт к завтраку и украшен цветами, а Дамрад уже успела переодеться из свадебного облачения в повседневное. Разумеется, на столе всё было не из вчерашней корзинки, а наисвежайшее — с дворцовой кухни. Видимо, Игтрауд так крепко спала, что не слышала, как всё доставили: и блюда к завтраку, и одежду для Дамрад. Та даже успела сменить свадебную причёску на простой узел, схваченный скромной, но изысканной жемчужной заколкой, а тиару сняла. Весь её облик тоже дышал свежестью и опрятностью, как это прекрасное ясное утро.             — Самое лучшее пробуждение в моей жизни, — сказала Игтрауд, зачарованно глядя на неё.             Дамрад присела рядом и поцеловала её в обе щеки.             — Как ты себя чувствуешь, милая? Выспалась?             — Удивительно хорошо, — ответила девушка, прильнув к ней. — Я так счастлива увидеть тебя, едва открыв глаза...             Губы Дамрад вжались в её висок долгим нежным поцелуем. Её объятия также были нежными и бережными, без вчерашней изматывающей страсти, но ощущалась в её руках и твёрдая надёжность, когда она помогала Игтрауд подняться и сесть к столу. Весенний воздух лился в комнату, охватывая девушку бодрящими потоками, и она в тонкой ночной сорочке немного поёжилась.             — Тебе зябко? Может, закрыть окно? — заботливо спросила Дамрад.             — Не нужно, — улыбнулась Игтрауд. — Бодрит и освежает, это по-своему приятно.             Весенняя погода в Кебильхайме отличалась капризностью и заморозками, ночами и по утрам часто бывало довольно холодно. Цвет с рубинового дерева уже почти облетел, увядшие лепестки на земле пожелтели и утратили свою девственную чистоту и свежесть. Плоды этого дерева часто сохранялись до следующего урожая в холодном сухом помещении, лишь немного теряя в сочности, но приобретая дополнительную терпковатую сладость. Их мякоть была рубиново-красной, а внутри находился орешек, из которого добывали душистое масло, обладавшее изысканным, тонким и проникновенно-нежным ароматом. Его широко использовали в духах. Игтрауд очень любила этот аромат и носила духи на его основе. Он очень подходил ей. Именно поэтому её образ для Дамрад всегда был связан с весной, с цветущим садом, и носить в своём сердце этот светлый уголок было сладко до тонкой, изысканной, зовущей тоски; чистота и хрупкость этого местечка требовала заботы, защиты и охраны от грубого и жестокого мира. Ради сохранения его в неприкосновенности Дамрад была готова пойти на многое. На всё.             После завтрака настала пора прощаться. Игтрауд ощущала приближение этого мгновения со слезами, и Дамрад нежно прижала её к себе и поцеловала в глаза. Когда Владычица уехала, госпожа Эльвингильд вошла в комнату, присела к столу, рассматривая роскошные цветы и остатки завтрака, и долго молчала.             — Я не смогла ей воспрепятствовать, — проговорила она наконец. — В ней есть какая-то выворачивающая душу, пронзительная, обезоруживающая сила. Я не видела такой ни у кого и никогда. Хочется её ненавидеть, но... не получается. Хочется сцепиться с этим зверем, впиться ему в глотку, но... он смотрит на тебя, и ты не можешь двинуться от этой силы, которая сковывает по рукам и ногам. И доставляет наслаждение. Она почти нежная, почти ласковая. Ты не сможешь убить этого зверя, потому что он смотрит на тебя... с любовью. И ты вдруг ощущаешь его мудрость, его правоту, его терпение... к тебе, неразумному и заблуждающемуся. Он прощает тебе заблуждение и ненависть к нему, прощает твоё негодование и попытки противостоять ему. Он так величественно, так великодушно, так пронзительно прощает, что хочется упасть на колени и рыдать, вымаливая прощение. И это до того сладкое состояние, до того упоительное исступление, что ты понимаешь: больше тебе такого не испытать ни с кем и никогда.             Игтрауд улыбнулась.             — Да, матушка. Это Дамрад. Она одна такая, единственная.             — Но это наваждение, дитя моё, это не твоя любовь! — воскликнула госпожа Эльвингильд. — Дамрад просто околдовывает своими чарами, вот и всё. Нужно просто держаться от этих чар подальше, не давать им на себя воздействовать, и очарование со временем упадёт. Давай уедем домой, милая! Пока ты близко к ней, она так и будет держать тебя в этом губительном состоянии. А дома, вдали от неё, ты быстрее освободишься от её влияния и поймёшь, какое оно вредное и болезненное.             Игтрауд ворошила пальцем цветок, зарываясь в его лепестки и щекоча серединку.             — Матушка... Если бы это было, как ты говоришь, наваждением, а не моей любовью, это не началось бы так давно. Ещё в детстве. Тогда Дамрад ещё не была такой сильной, она ещё не была этим непобедимым зверем, который покоряет одним взглядом. Она была просто девочкой, просто моей двоюродной сестрицей. Не совсем обычной, не такой, как другие дети. Но именно такую я её и полюбила. И в ней до сих пор ещё есть эта девочка, которую я помню. Когда я соприкасаюсь с ней душой и сердцем, где-то в глубине этой тёмной разумной бездны, которая обнимает со всех сторон, прячется эта девочка, моя сестрица. Она живёт там, в том ярком летнем дне, когда мы удили рыбу, и стеклокрылка прилетела и села ей на нос, а она скосила глаза и смотрела на это создание... И что бы она теперь ни делала, какой бы сильной и страшной ни была, какой бы чудовищно властной и могущественной ни казалась... В ней всегда будет эта девочка, которую я любила и люблю. Это не забыть никогда. И невозможно разлюбить.             По щекам Игтрауд катились слёзы, её голос подрагивал, но она улыбалась, глядя в окно, на весеннее утро, и гладила пальцами цветы. Госпожа Эльвингильд печально вздохнула.             — Дитя моё... Тебе так только кажется. Тебе хочется верить, что она та же, какой была когда-то. Это не так... Дамрад неузнаваемо изменилась... А может, наружу вышло то, что до сих пор пряталось. То, что было заложено в ней, дало всходы, и теперь мы пожинаем плоды. И, боюсь, ещё долго будем пожинать.             — Нет, матушка, — вздохнула Игтрауд, улыбаясь цветам и утру. — То, что было, осталось в ней... Она любит меня за то, что я люблю это в ней. Её истинную, изначальную суть. И пока я люблю эту суть, она будет в ней жива. И это сохранит её душу... Ту её светлую часть, которая прячется глубоко внутри и никому не видна. Она и ей самой уже не видна. Но я вижу. И буду любить и поддерживать это в ней, пока я жива. Да, это непросто. Это тяжело, а порой и мучительно. Но я не могу иначе. Я просто не могу существовать иначе, не любя её. Мне кажется, я родилась с этой любовью... Я была рождена, чтобы быть её хранителем... Хранителем её души. И питать любовью ту искорку света, что в ней есть. Это очень тяжёлая доля, матушка, но я не откажусь от неё. Таков мой путь. Таков наш с ней путь. Быть может, ты и хотела бы чего-то иного для меня, но это не в твоей власти, моя родная... Так суждено свыше.             Ночной дождь лишил красоты рубиновое дерево, весь его цвет лежал теперь под ногами, а две половинки размокшей карточки-приглашения с расплывшейся строчкой, написанной рукой Дамрад, белели на траве. Чернила превратились в бесформенные разводы и пятна, и от надписи остались только слова «жду тебя». Вышедшая во дворик Игтрауд подобрала половинку карточки с этими словами, прижала уцелевшие буквы к губам и зажмурилась, роняя слёзы.             Девочка с удочкой ждала её там, в том далёком летнем дне детства. И будет ждать в самой страшной, тёмной и голодной бездне, задыхаясь в каменном безвоздушии, где каждый миг — как год. Она будет ждать своего Хранителя.