Дочери Лалады. Волк и хозяйка

            Последовавшие за свадьбой полгода прошли для Дамрад в неустанном и напряжённом труде. Её рабочий день начинался с подъёма в полшестого утра, а заканчивался зачастую не раньше десяти часов вечера. Не меньше часа требовалось на укладывание Санды, которая желала засыпать только в присутствии матушки, под её чтение вслух. К выбору книг Дамрад подходила осмысленно, читала девочке то, чем увлекалась сама, но пока Санду больше завораживал сам голос матушки и её присутствие, чем содержание книги. Она вслушивалась и пыталась что-то осознавать, но не всегда успешно. Впрочем, Дамрад не считала это большой бедой, напротив, была уверена, что слишком простые вещи не способствуют развитию, ум не работает и не напрягается достаточно, поэтому она не старалась упрощать для неё чтение. Если не всё поймёт — не страшно, ей самой в своё время тоже никто жизнь не облегчал: Дамрад точила свой ум о сложные взрослые книги, детских ей никто не давал. Впрочем, с Сандой занимались педагоги-воспитатели, у них была своя программа, подстроенная под возрастные этапы подопечной, однако Дамрад подбрасывала девочке что-то посложнее — как она выражалась, для развития ума. Ум должен делать усилия, считала она, он должен сталкиваться с трудными задачками, в противном случае он будет пребывать в состоянии расслабленности, а это не пойдёт ему на пользу. Ум должен напряжённо работать, только это обеспечивает его совершенствование и поддерживает в отличной форме. Ум — как мышца, считала Владычица. Без усилий слабеет и за ненадобностью отмирает.             После отхода Санды ко сну Дамрад уделяла внимание мужьям — то Рхумору, то Реттлингу, а порой и обоим сразу, но последнее устраивала нечасто. Между собой мужья поладили, у них было довольно много общего в характерах, хотя имелись и различия. Рхумор считал себя утончённой артистической личностью, он посвятил себя искусству танца, а Реттлинг при всём своём изяществе и щегольстве всё же был мужественнее и несколько грубее — воин и моряк. Впрочем, теперь уже бывший: после свадьбы Реттлинг покинул морскую службу, а чтобы он не скучал дома, Дамрад устроила его на преподавательскую работу в Корабельную школу. По своей природе аккуратный, добросовестный, педантичный, а также достаточно хорошо образованный, он вполне годился в наставники — так считала Дамрад и, в целом, не ошиблась в своей оценке.             Рхумор руководил дворцовым театром, ставил там танцевальные представления. Спектакли устраивались раз в неделю, и зрителей на них бывало довольно много. Рхумор оказался не только даровитым постановщиком танцев, но и талантливым художником по костюмам и разработчиком декораций. Его артистическая натура не простаивала, не изнывала от невостребованности, а находила успешное применение на этой работе, он был счастлив и доволен. Таким образом, оба мужа Дамрад не бездельничали и не кисли дома, у них были свои занятия, что способствовало их душевному благополучию. Безделье губит и портит даже самых лучших, считала Дамрад, а потому только поощряла занятость мужей.             Общими у мужей были два качества: стремление угождать супруге и покладистость. Оба они не тянули на сильных волков в стае, они были уверенными середнячками, а вот Громм — тот, пожалуй, приближался по качествам к альфе, хотя и не до конца, условно. Настоящие волки-лидеры, истинные альфы встречались в матриархальном мире Нави нечасто, им из-за сильного и строптивого характера непросто было поладить с женщинами, занимавшими господствующее положение в обществе. Почти все альфы в Нави были условными — лидерами только среди мужчин, а по отношению к женщинам они оставались на ступеньку ниже. Примером такого условного лидера можно считать Роогдрейма, который и во флоте забрался достаточно высоко, дослужившись до адмирала, и, войдя в семью госпожи Аэльгерд, сразу стал старшим мужем. Часто такие условные лидеры добивались наиболее высоких позиций и должностей, но никогда не превосходили женщин. А Громм... Его Дамрад нередко вспоминала с сожалением и грустью, а ещё ей не раз с горечью приходило на ум: права она была тогда, предчувствие не обмануло... То первое соитие с Дамрад что-то изменило в нём, сломило, покорённый зверь был уже не тот, и морская стихия ему этого не простила. Нужно было сразу переводить его на берег — может, и жив бы остался.             Но Дамрад никому не показывала своих глубинных переживаний. Останавливаясь у памятника «Гордости», она думала не только о корабле, но и о его капитане, и мысли её были горькими. Громм был великолепен, и его потеря стала для неё сильным ударом, который она, впрочем, вынесла достаточно стойко. Ещё довольно долго её сердце носило траур по легендарному кораблю и по его командующему; она велела построить точную копию «Гордости», на которую собрала и перевела выживших моряков из команды, доукомплектовав экипаж новыми ребятами — как водится, самыми отборными. Второй «Гордости Кебильхайма» не могло быть, поэтому новый корабль назывался «Гордость Владычицы». Капитана пришлось искать долго, поскольку второго Громма тоже не могло существовать на свете, но всё-таки отыскался некий Трудариг, рыжеватый сероглазый блондин и отменный богатырь с громовым голосом; он служил первым помощником, но Дамрад, посмотрев на него, решила, что на капитана он вполне потянет. В душе она переживала: как-то примут его уцелевшие парни — те, из первого состава команды? Конечно, другого Громма она не могла им дать, это было при всём желании невозможно, но на «Гордости Владычицы» должен был служить всем капитанам капитан — иначе она не имела бы права так называться.             К счастью, служба у Трударига пошла хорошо, ребята его приняли, а голос у него был воистину великолепен — как корабельный гудок, которым суда оповещали о своём приближении в условиях плохой видимости. За могучий, пробирающий до самого нутра бас его прозвали Ревуном и пошучивали, что господин корком мог бы перекрикиваться с Силлегскими островами.             И всё-таки не было на свете второй «Гордости», да и быть не могло... «Гордость Владычицы» стала слабым утешением, но Дамрад любила её посещать и здороваться с командой — особенно с ребятами из старого состава. Йорген служил на ней штурманом, и Дамрад всегда приветствовала его особенно по-дружески.             Будучи чрезвычайно загруженной государственными делами, Дамрад не имела возможности продолжить обучение в корабельной школе, прерванное отправкой на войну. За её плечами было всего два года из пяти, необходимых для завершения полного курса морских наук. Однако Дамрад всегда отличала невероятная любознательность, она и раньше с жадностью поглощала знания, учась самостоятельно с опережением программы; прочесть учебник «от сих до сих», а потом предаться отдыху и праздности — это было совсем не в её духе. Встав во главе государства, она продолжала заниматься самообразованием, изыскивая в своём насыщенном рабочем расписании время для занятий. Её колоссальная работоспособность, могучий интеллект и бездонная память позволяли ей усваивать знания со сверхъестественной скоростью. Видя перед собой печальный пример родительницы — бездарной правительницы, она понимала: двигать страну вперёд и обеспечивать её процветание не под силу обладателю ограниченного ума. Впрочем, не только в уме было дело, но и во внутренних личностных качествах, отличавших её от предшественницы на престоле. Брендгильд была потребительницей и, по сути, заурядной обывательницей на троне, не созданной для управления государством. Удел обывателей — частная жизнь, а на высоких постах от них никакого толку, один вред. Матушка была личностью мелкой, жадной, беспокоящейся лишь о собственном благополучии, и итог её правления оказался прискорбным. Дамрад взошла на престол с противоположными взглядами и убеждениями: не государство существовало для неё, а она — для государства. Брендгильд ненасытно гребла к себе все доступные блага, Дамрад же была настроена себя отдавать. Она воцарилась, чтобы служить своей стране.             Два или три раза в неделю Дамрад завтракала с Игтрауд — обычно не позднее девяти утра. Сразу после пробуждения Владычица выпивала только чашку отвара тэи со сливками, после чего приступала к делам, а завтракала не раньше восьми-девяти часов. Если завтракать она ехала к Игтрауд, туда везли все блюда и столовые приборы, а также цветы для украшения стола. С пустыми руками Дамрад не приезжала, всегда привозила что-нибудь лакомое — коробку сладостей или корзину отборных фруктов, в сезон — ягод. Подорванное двумя недугами сердце девушки не позволяло ей заниматься серьёзными делами, на работу у неё так и не получилось пока вернуться, и она очень страдала, чувствуя себя ненужной и бесполезной, а также памятуя о том, как Дамрад относится к праздности. Но у Игтрауд была уважительная и веская причина, мешавшая ей полноценно заниматься какой-либо деятельностью — слабое здоровье. Её сердце было совершенно расшатано, госпожа Мирогильд пришла к выводу, что дважды перенесённый недуг слишком сильно ударил по нему, и теперь в нём имелся серьёзный порок, который трудно поддавался лечению. Также она не советовала Игтрауд иметь детей, потому что естественных родов она могла не выдержать, а обезболивающие средства для родоразрешения через разрез при состоянии её сердца тоже были крайне опасны. Единственным выходом было обезболивание-внушение, но этим приёмом владели очень немногие врачи. В Кебильхайме таких не было вообще, следовало ехать в другую страну и искать там лекаря, который владел искусством погружения в бесчувственность.             Игтрауд, как могла, старалась искать себе занятия, которые не слишком бы её напрягали. О том, чтобы служить в каком-то учреждении, и речи быть не могло: поездки в контору и обратно, нервная и суетливая обстановка на службе, странные коллеги, суровое начальство — всё это было не для Игтрауд, не для её сердца. Она немного помогала своей матушке вести её дела, ведь матушка — не суровая начальница, матушка всегда пощадит, позаботится, не допустит до чего-то непосильного, оградит от волнений. Ведение деловой переписки и финансовый учёт были Игтрауд по силам, но её помощь была ограничена: она не могла отправляться с родительницей в поездки. Дела вынуждали госпожу Эльвингильд время от времени отлучаться из дома, и она просила госпожу Аэльгерд позаботиться о дочери, приглядеть за ней на время своего отсутствия. Порой глава морского ведомства, выглядывая на балкончик, окликала девушку через открытое окно её спальни:             — Игтрауд, душенька! Как твои дела? Как ты себя чувствуешь?             Та отвечала с приветливой улыбкой:             — Благодарю, сударыня, всё хорошо!             По дому она могла передвигаться сама, но за его пределами ей требовалась поддержка, и обычно госпожа Аэльгерд давала поручение кому-то из своих мужей оказать ей необходимую помощь. У Игтрауд был великолепный почерк, абсолютная грамотность и хорошо развитое чувство литературного стиля, и госпожа Аэльгерд прибегала к её помощи в качестве редактора для своих морских мемуаров, которые она начала писать ещё во время беременности, а сейчас труд разросся до солидного объёма, и ему требовалась некоторая обработка и переписка начисто. Два-три раза в неделю Игтрауд посвящала этой работе по несколько часов.             Она очень стеснялась того, что толком не занимается ничем серьёзным, особенно по сравнению с успехами Дамрад, ощущала свою ущербность, но не жаловалась, лишь однажды в разговоре обронила:             — Ничего у меня толкового не выходит... Порой мне кажется, что я живу впустую.             Госпожа Мирогильд пока не давала определённых и твёрдых надежд на её полное выздоровление и разводила руками: случай редкий, для навиев с их живучестью и крепким здоровьем были нехарактерны такие стойкие недуги. Сердце Игтрауд немного восстановилось после первого озноба, но второй его доконал, и оно как будто исчерпало свои возможности к восстановлению. Никаких улучшений не наблюдалось, Игтрауд с трудом переносила телесные нагрузки и очень быстро уставала, а от волнения её могло накрыть приступом сердцебиения, чего госпожа Мирогильд строго рекомендовала избегать. Такое учащение пульса, по её мнению, было опасно для жизни. Сердцу Игтрауд нельзя было работать с такой перегрузкой, оно могло не выдержать сильного приступа и остановиться.             Всё это не могло не вызывать озабоченности у Дамрад. Прекрасная хозяйка весеннего сада была столь хрупкой, столь уязвимой, что Владычица постоянно пребывала на грани её потери, каждый приступ мог стать причиной самого страшного — смерти её единственной Игтрауд, такой нужной и драгоценной. Надежда была лишь на то, что половина жизни, которую Дамрад ей отдала, всё же сыграет свою роль и сохранит возлюбленную. Увы, это спасло Игтрауд от смерти, но не сделало её полностью здоровой. Она жила, как Дамрад и просила, идя на этот отчаянный шаг, но такую жизнь нельзя было считать удовлетворительной. А всё оттого, что Дамрад не сформулировала своё желание точно... Она попросила у Волчицы жизни для Игтрауд, но не уточнила, какой именно жизни. Вот и вышло то, что вышло.             Когда Игтрауд обронила свои печальные слова о том, что собственное существование кажется ей пустым, Дамрад сперва сдвинула брови, а потом прижала возлюбленную к груди и прошептала:             — Милая... Просто живи, прошу тебя. Будь в этом мире. Ты нужна волку. Он без тебя погибнет.             Слово «люблю» для неё было слишком расплывчатым, слишком неконкретным, в него можно было вложить что угодно. А вот так — «ты нужна волку» — гораздо точнее. Ей проще было обращаться к своему внутреннему зверю, руководствоваться его чувствами и потребностями: он был очень конкретный, простой и чёткий. Он нуждался в волшебных ладонях Игтрауд — и точка. Ему было хорошо лежать у ног хозяйки весеннего сада и чувствовать, как её чудесная нежная рука треплет ему загривок и чешет за ушами. И это было даже важнее пищи и воздуха, потому что её смерть означала его смерть.             Вот так, чётко и конкретно, а не все эти туманные «люблю». Любить-то можно и пирог с мясом. Этим слишком многозначным словом нельзя было называть то чувство, когда зверь льнул к хозяйке сада мохнатым боком, а та обнимала его своими мягкими руками, своими чудотворными руками, смеялась и целовала в морду. Нельзя было назвать никаким словом то чувство, когда она смотрела на волка своими ласковыми глазами — единственная из всех, способная смотреть на него ласково! — и у него в груди распускались цветы. Каким словом можно назвать то чувство, когда её тёплое дыхание перемешивалось с его дыханием, и он ощущал биение её сердца под собственными рёбрами, а её душу — ласковый, горячий сгусток света — чуть ниже, там, где жил яркий летний день, когда они с Игтрауд удили рыбу, и на нос Дамрад села стеклокрылка...             Собратья слишком много оттенков и значений натолкали в слово «люблю», слишком невнятно и беспорядочно его использовали, называли им что попало, и оно не подходило ни к одному из этих чувств. Для этих чувств просто не существовало названий. А они для Дамрад были отдельными чувствами.             А Игтрауд, прижимаясь к груди Дамрад, тоже думала о том далёком дне их детства, о стеклокрылке, севшей на нос будущей Владычицы — шестикрылом, похожем на стрекозу существе под названием «гляйценвигге», так его имя звучало на навьем языке. Она думала о том, что должна хранить этот день в своей душе и в душе Дамрад, должна любить эту девочку со стеклокрылкой на носу и с удочкой в руках, и пока она её любит, девочка будет жить. Даже если будет невыносимо тяжело, даже если будет страшно, даже если захочется перестать любить... Она должна, это её путь, их с Дамрад путь. Она должна хранить своим сердцем эту девочку с удочкой, даже если сердцу станет так плохо, что захочется остановиться. Оно не должно останавливаться — ни в биении, ни в любви.             Потому что Игтрауд была единственной, кто помнил и знал эту девочку с удочкой и стеклокрылкой на носу. Больше не знал никто на свете. И если исчезнет Игтрауд, забудется и девочка, некому станет хранить её светом любви, и душа волка погрузится во тьму.             Она должна жить ради этой девочки. Прильнув к груди Дамрад, Игтрауд улыбалась и роняла слезинки с ресниц, а когда подняла лицо, с её губ слетело:             — Хозяйка весеннего сада всегда будет с волком. Она не оставит его никогда, станет хранить его сердце и согревать его своими ладонями.             Она не сказала «люблю», она говорила на языке, понятном Дамрад и её волку. Та, шевеля губами в жарком мгновении от поцелуя, шепнула:             — Волк понимает, что ты хочешь сказать. Волк кладёт голову на колени хозяйке сада и закрывает глаза...             Их губы сливались в единении нежности, пока сердце Игтрауд могло выносить это слияние. Как только ему стало тяжело, Дамрад отпустила Игтрауд, усадила её в кресло, а сама присела на подставочку для ног и склонила голову к ней на колени.             Если бы была такая возможность, Дамрад проводила бы так каждое утро, завтракая с Игтрауд, погружаясь душой в светлый весенний уголок и находя покой на коленях у его прекрасной хозяйки, но обилие дел не всегда позволяло ей находить на это время. И всё-таки это были прекрасные моменты, которыми Владычица дорожила и от которых не собиралась отказываться, даже если в соседней комнате находилась недовольная их отношениями госпожа Эльвингильд. С ней Дамрад могла справиться без труда, та не могла воспрепятствовать ей, вот только Игтрауд потом приходилось выслушивать нравоучения матушки и её возмущённые тирады в адрес Дамрад. Хотя та однажды и показала ей их с Игтрауд чувства, передав их госпоже Эльвингильд по незримым нервным волокнам «щупалец», но длительного эффекта это не возымело. Тётушка была из сильных и опытных личностей, способных противиться Дамрад, и воздействие на неё продолжалось недолгое время. Она постоянно уговаривала Игтрауд уехать, но девушка не поддавалась на её убеждения. Конечно, это противостояние с матушкой выматывало и огорчало её, действовало на нервы и не давало покоя. Тем более что разговоры эти госпожа Эльвингильд возобновляла регулярно, почти после каждого визита Дамрад. Игтрауд расстраивалась, нервничала, что не замедлило сказаться на её самочувствии. Однажды Дамрад получила от неё короткую записку:                          «Я больше не могу. Сделай что-нибудь. Игтрауд».                          В этом кратком послании чувствовалось такое отчаяние, что Дамрад буквально кожей ощутила его, а её волк сразу оскалился и вздыбил шерсть, готовый к бою. Она немедленно прыгнула в повозку и поехала к Игтрауд.             Возлюбленную она обнаружила в плачевном состоянии: девушка лежала в постели с болями в сердце, которые начались во время особенно нервного разговора с матушкой на тему отъезда и разрыва с Дамрад. Бросив в письмопровод послание, Игтрауд упала в постель и пребывала в ужасном самочувствии.             Госпожа Эльвингильд сама была не рада тому, что переусердствовала с нравоучениями и увещеваниями. Она вызвала врача, но госпожа Мирогильд ничем особо не могла помочь, только прописала сильные успокоительные травы и полный покой.             — Любезная госпожа Эльвингильд, я разве не говорила, что твоей дочери крайне вредны волнения? — сурово молвила она. — А теперь я прихожу и узнаю, что ты сама и стала причиной её переживаний и ухудшения самочувствия. Настоятельно советую крайне осторожно и бережно обращаться с госпожой Игтрауд, в противном случае её состояние может ухудшиться ещё сильнее.             Сейчас госпожа Эльвингильд сидела в гостиной за столом, вцепившись пальцами себе в волосы и неподвижно глядя перед собой.             — Бедная моя девочка... Что я наделала, что я натворила, — бормотала она.             Дамрад не удостоила тётушку и словом, сразу прошла в комнату к Игтрауд — взлетела по ступенькам. Госпожа Мирогильд находилась у постели больной и давала ей спиртовую настойку успокоительных трав — по пятнадцать капель каждые полчаса. Поднявшись при появлении Владычицы, она озабоченным шёпотом проговорила:             — Государыня, прошу, соблюдай крайнюю осторожность! Малейшее волнение противопоказано!             — Я не собираюсь её волновать, — ответила Дамрад, впившись взглядом в бледное лицо хозяйки весеннего сада.             Она села на край постели и прижала холодные пальцы Игтрауд к своим губам. Девушка застонала и открыла глаза, полные мучения и боли, но всё такие же ласковые.             — Ты здесь, — прошелестел её слабый шёпот.             — Я с тобой, милая, — проговорила Дамрад тихо и нежно. И, понизив голос до еле слышного шёпота, добавила: — Волк с тобой, моя Игтрауд. Он не позволит никому мучить тебя.             — Глажу волка ладонями, — закрывая измученные трепещущие веки, проронила девушка. — Мой родной, самый родной на свете зверь...             У Дамрад вырвался сдавленный рык. Чтобы не взреветь во весь голос, она стискивала челюсти, но оскал получался страшный. Ей хотелось покрыть грудь Игтрауд поцелуями, ласково поговорить с её сердцем, но при враче она воздержалась от этого, просто сжимала руки возлюбленной в своих. Она и сама своим присутствием могла сильно взволновать Игтрауд, поэтому вела себя достаточно сдержанно.             — Матушка хочет, чтобы мы уехали, — тихо, устало проронила та.             Её ресницы вздрагивали, в изгибе бровей отражалась боль, которая сейчас царила в её груди.             — Она никуда не увезёт тебя, — твёрдо сказала Дамрад. — Я поговорю с ней. Отдыхай и ни о чём не волнуйся, всё будет хорошо, обещаю.             Она спустилась вниз, поблёскивая сапогами и острыми клинками глаз. Госпожа Эльвингильд по-прежнему сидела в той же позе, и Владычица остановилась перед ней.             — Тётя, — спокойно, холодно отчеканила она. — Как это понимать? Ты пытаешься оградить Игтрауд от меня, такого страшного чудовища, но сама доводишь её до болезни с отменным успехом. Так кто из нас чудовище, м-м?             Та всё так же сидела с остановившимся, невидящим взглядом. Дамрад, чуть возвысив голос, произнесла:             — Госпожа Эльвингильд! Прошу вас встать и послушать меня внимательно.             Та вздрогнула и вскинула на неё глаза. Этому стальному голосу, который принадлежал уже не её воспитаннице и племяннице, а Владычице Кебильхайма, удалось пробить кокон оцепенения, в котором она пребывала. Медленно поднявшись на ноги, госпожа Эльвингильд тихим, бесцветным и глухим голосом промолвила:             — Да, государыня. Слушаю.             Несколько мгновений Дамрад молчала, поблёскивая зимними звёздами в глубине зрачков, потом негромко, но отчётливо и твёрдо произнесла:             — Госпожа Эльвингильд, попрошу вас впредь не причинять вашей дочери волнений. Это — прямая угроза её здоровью и жизни. Если с ней что-то случится, я не посмотрю на наше с вами родство.             Она уже не щадила тётю, не пыталась уберечь остатки их отношений. По сетке незримых нитей она обрушила на неё всю холодную ярость зверя, всю беспощадную силу волка, защищающего хозяйку весеннего сада — его женщину, госпожу его сердца. Всякий, кто посягал на её безопасность, благополучие и жизнь, был его врагом. Дамрад показала тёте, кто она такая и на что способна — уже полностью, во весь рост и во всю мощь.             — Если по вашей вине, госпожа Эльвингильд, из её глаз упадёт хоть одна слезинка, вы больше никогда её не увидите, — чеканно-стальным, спокойным и бесстрастным тоном сказала она. По опыту она знала: такой тон производит гораздо более сильное впечатление, он страшнее звериного рыка. — Не от меня её надо ограждать, а от вас! Вы скорее доведёте её до края могилы, чем я! Несколько дней она проведёт вне стен этого дома, подальше от вас, ей нужен полный покой для восстановления. А вы подумайте над своим поведением.             Не удостаивая тётю больше и взглядом, Дамрад вернулась в комнату к Игтрауд, склонилась над ней и прошептала:             — Милая, ты пойдёшь со мной? Я отвезу тебя в тихое место, где тебе будет спокойно и хорошо. И я буду рядом. Волк будет с тобой, он защитит тебя.             — Я с моим волком готова хоть на край света, — простонала девушка и потянулась к ней руками.             — Моя ж ты родная... — Дамрад прижала её к себе, но на очень краткое время, потому что и объятия могли взволновать ей сердце. Кивнув врачу, она спокойно и негромко приказала: — Госпожа Мирогильд, поедешь с нами. Она к тебе привыкла, так будет легче.             — Конечно, государыня, — с готовностью отозвалась та.             Вдвоём они одели Игтрауд, после чего Дамрад попросила врача дать девушке усиленную дозу успокоительного. Игтрауд безропотно приняла капли, Дамрад собрала в дорожный ящик её бельё и кое-что из одежды, закутала в одеяло, взяла на руки и понесла вниз. Следом спускалась госпожа Мирогильд, неся вещи девушки и свой врачебный сундучок.             — Государыня... Куда ты её увозишь? — кинулась было следом госпожа Эльвингильд.             — Всего на несколько дней, — бросила через плечо Дамрад. — Вам хватит времени, чтобы подумать.             Она внесла Игтрауд в повозку, устроилась на сиденье с нею в объятиях, следом за ними уселась врач.             — Домой, — кратко приказала Дамрад носильщикам.             Успокоительное уже начало действовать: Игтрауд задремала, уронив голову на плечо Владычицы. Та обнимала её и надёжно поддерживала, чтобы возлюбленной не приходилось испытывать напряжение.             Очнулась Игтрауд в роскошной спальне с горящим камином. Лежала она на широкой кровати с балдахином, а рядом сидела Дамрад, глядя на неё с пристальной нежностью. Её глаза были ласковыми, но в сурово сжатых губах проступала твёрдость и сила волка, защищающего хозяйку весеннего сада.             — Как ты, милая? — спросила она. — Лучше твоему сердечку?             Боль в груди унялась, и девушка утвердительно кивнула, протягивая к ней руки. Та сразу же заключила её в объятия.             — Где это я? — спросила Игтрауд.             — В спокойном и тихом месте, — ответила Владычица. — Здесь ничто и никто тебя не побеспокоит. Волк с тобой, милая.             Огонь потрескивал, золотая бахрома балдахина мерцала, плясали отблески и в глазах Дамрад. До Игтрауд начало доходить, что это за место, и она в ужасе съёжилась.             — Это дворец? — пролепетала она.             Голос Дамрад прозвучал ласково, но властно:             — Да, милая. Не бойся! Ничего не бойся, я рядом. Волк с тобой и не допустит ничего дурного. Вот, смотри! — Владычица извлекла саблю из ножен, клинок холодно сверкнул, направленный в сторону окна, откуда могла исходить угроза. — Не бойся! Ты победишь этот страх. Это место больше не представляет опасности, здесь всюду охрана... Моя охрана, а не Брендгильд — это большая разница. А главное — с тобой я. Пока я рядом, с тобой не случится ничего плохого.             Её голос втекал в душу Игтрауд и окутывал её безопасным и уютным коконом. Хотелось повиноваться её ласковому приказу: «Не бойся!» Это был именно приказ, уничтожающий страх, а хозяйка весеннего сада находилась в логове своего преданного волка. Оно не могло быть для неё опасным, потому что это был его дом. Дамрад, одной рукой обнимая Игтрауд, во второй решительно сжимала саблю. Девушка уткнулась в её плечо, чувствуя надёжную и успокоительную силу её мундира, а клинок укреплял ощущение безопасности. Что могло с ней случиться, если её любимая — столь отважный воин?             — С тобой я ничего не боюсь, — прошептала Игтрауд, закрывая глаза. — Когда со мной мой родной волк, мне хорошо и спокойно. Мой самый лучший на свете волк заслуживает долгой, долгой ласки ладоней...             Она скользила руками по плечам Дамрад, по её щекам, пальцы касались губ. У той вырвался сдержанный, утробный рык, она впитывала ласку.             — Я не буду просить поцелуй, — пророкотала она негромко, касаясь дыханием уха Игтрауд. — Твоему сердечку нужен отдых и покой, не будем его волновать.             — Хозяйка весеннего сада окутывает волка своей нежностью, дарит ему свою улыбку, — шептала девушка. — Она чешет его за ушами и целует в морду. Обнимает его могучую шею и прижимается к его груди, в которой бьётся самое неустрашимое, самое преданное и родное на свете сердце, сердце моего дорогого зверя...             Дамрад дрогнула верхней губой, обнажая клыки.             — Что ты делаешь, Игтрауд... Не дразни меня, — пророкотала она гортанно, низко, обжигая возлюбленную дыханием. — Я безумно хочу тебя, но ты сейчас не вынесешь близости.             Сердце девушки ёкнуло, утонув в тёмной бездне глаз зверя. Это было огромное внутреннее пространство, от которого веяло такой неотвратимой силой, таким испепеляющим желанием, что ей захотелось пискнуть и спрятаться под одеяло. Это была страсть Дамрад, которую Игтрауд, увлёкшись, воспламенила своей лаской.             — Осторожно, милая, — двинула Владычица бровью. — Не шути со мной... Ты не представляешь, как волк изголодался по тебе... Но он не тронет тебя, потому что ты дорога ему. Он не хочет причинить тебе вред. — Закрыв глаза и прижав Игтрауд к себе, она испустила долгий выдох. — Просто отдыхай в моих объятиях, радость моя.             Игтрауд провела во дворце несколько дней, не покидая своей роскошной спальни. Они с Дамрад каждое утро завтракали вместе, и это была самая восхитительная идиллия, какую только можно было себе представить — мечта волка сбылась, он лицезрел прекрасную хозяйку сада ежеутренне и вдосталь купался в ласковых лучах её улыбки. Вечером Владычица приходила, чтобы целовать сердце возлюбленной и шептать ему нежные слова. Для Дамрад это было мучительной пыткой — жаждать слияния с Игтрауд, но быть вынужденной оберегать её от себя самой, от своей же собственной страсти. Глядя в её голодные, тоскующие, жадные глаза, Игтрауд прижималась к ней всем телом, исступлённо обнимала цепким кольцом рук, и они сливались в недолгом поцелуе. Боль не возвращалась, но приходилось по-прежнему беречь её сердце от волнений.             Но идиллию испортила Санда. Дамрад имела несчастье пару раз запоздать к ней вечером, нарушив тем самым священный ритуал укладывания спать, и ревнивое матушкино Сокровище решило выяснить, кто отнимает у неё её законную долю матушкиного внимания. Выследив, куда ходит Дамрад по вечерам, Санда ворвалась в комнату Игтрауд, набросилась на неё и напугала до приступа. Девочку еле оттащили и унесли, верещащую и кусающуюся, прочь. Нападение случилось днём, когда Дамрад отсутствовала во дворце по делам, но Владычице немедленно доложили о происшествии.             Дамрад вынуждена была оставить дела и мчаться домой. Зверь пребывал в замешательстве: одно дорогое ему существо пыталось причинить вред другому дорогому существу, и это раздирало его в клочья, переворачивало с ног на голову все его чувства. Ярость, недоумение и боль охватили его. Первым делом Дамрад навестила — а точнее, бросилась к Игтрауд; та лежала в постели с закрытыми глазами, слабая и бледная, и жилка на её шее часто билась. Владычица склонилась над ней, пожирая обезумевшим от тревоги взором.             — Крошка... Как ты? Как сердечко? Скажи хоть слово, посмотри на меня!             Игтрауд приподняла веки и посмотрела усталыми, мутноватыми, измученными глазами.             — Маленькое чудовище... Ужасное маленькое чудовище ты приютила у себя, государыня. Она была готова меня убить, горло мне перегрызть...             — Радость моя... — Дамрад сгребла Игтрауд в объятия, зарылась в её волосы, защекотала губами ухо. — Не говори так... Она всего лишь дитя, которое было отвергнуто собственной матерью. Поэтому она боится меня потерять и ревнует. Прости... Прости, мне ужасно жаль, что такое произошло. Больше этого не повторится, клянусь тебе. Успокойся... Успокойся, твой волк с тобой.             Она покрывала поцелуями грудь Игтрауд и разговаривала с её сердцем. Удивительно, но это немного помогало, и частота биения уменьшилась. Объятия Дамрад были самыми бережными и щадящими, а слова — тихими, ласковыми и успокоительными. Лекарство Игтрауд незамедлительно дали ещё до прихода Владычицы, и оно уже начинало действовать: она засыпала.             Убедившись, что возлюбленная успокоилась и крепко спит, Дамрад направилась к Санде. Та сидела в своей комнате, зарёванная, с покрасневшим носиком и всё ещё мокрыми глазами, а Рхумор держал её за руку и тихо, серьёзно увещевал:             — Доченька, разве так можно? Ты же хорошая, воспитанная девочка, знаешь, как надо себя вести... И что ты устроила? Госпожа Игтрауд больна, её нельзя тревожить! Ты же знаешь госпожу Игтрауд, она хорошая и никогда не обижала тебя. Зачем же ты хотела обидеть её?             Санда вскинула на вошедшую Дамрад заплаканные глаза. Она хотела броситься к ней, но опешила, наткнувшись на суровый взгляд и зимние искорки в зрачках.             — Санда, дитя моё! — промолвила Дамрад строго. — Как это понимать? Твои воспитатели стараются, учат тебя быть хорошей девочкой, а ты ведёшь себя как самая плохая! Я знаю, моё Сокровище, что ты хорошая, — добавила Владычица на малую толику мягче. — Ты самая лучшая, самая красивая девочка, но сегодня ты меня огорчила. Ты поступила отвратительно! Это поступок неразумного зверя, а не добропорядочной, умной, славной и воспитанной девочки.             Владычицу окутывала сладкая паутинка чар Санды, но её возмутительный и опасный поступок отрезвил Дамрад. Где-то на задворках сознания маячила мысль: а не была ли она сама вот таким зверёнышем в детстве? Толкнула Игтрауд, когда та хотела с ней поиграть... Но Дамрад в детстве защищалась, била и кусала только в ответ на нападение, а сама не атаковала первой. Но, если разобраться, Санда тоже своеобразно защищала свои интересы, свою территорию — отвоёвывала матушку у соперницы, каковой считала Игтрауд. При этом она перешла границы дозволенного, и следовало объяснить ей это.             — Послушай, Санда, — серьёзно сказала Дамрад, подхватив девочку на руки и глядя ей прямо в глаза, но не давя на совсем ещё хрупкую малышку «щупальцами». — Ты меня всерьёз рассердила, детка! Ты понимаешь, что это могло убить Игтрауд? Да, да, могло! Ты поступила очень плохо, просто безобразно! Я не говорю, что ты сама плохая, нет. Плох твой поступок. Ты, должно быть, думала, что матушка забыла о тебе? Зря ты так думаешь. Матушка помнит о тебе каждый миг. И если матушка разговаривает с кем-то, кроме тебя, это не значит, что ты ей больше не нужна. Если бы ты была матушке не нужна, она не стала бы приходить за тобой и воевать со злой тётей Брендгильд. Ты — моё Сокровище и всегда им будешь. И нет нужды бить всех, с кем я просто захотела поговорить и провести время. Я постараюсь к тебе больше не опаздывать, счастье моё, но и ты не делай зла никому в этом доме. Игтрауд приехала к нам в гости! Ты разве забыла, что с гостями надо вести себя хорошо и вежливо, а не бросаться на них, как злой кусачий зверёк? Я хотела сегодня вечером прийти и почитать тебе книжку, и я приду, как всегда. Но к этому времени ты должна будешь выучить правила, как вести себя в этом доме. Рхумор, дружок, займись!             И, кивнув мужу, Дамрад отпустила Санду и направилась обратно к Игтрауд.             Рхумор, порывшись в ящиках, извлёк вставленный в деревянную рамку под стекло лист с правилами поведения для детей, который когда-то висел в детской комнате ещё при правительнице Брендгильд, его первой жене. Эти правила когда-то выучила Дамрад — запомнила накрепко, единожды взглянув, и они заменили ей воспитание, которым никто не занимался. Она сама себя воспитывала, наблюдая за окружением и подражая ему — в точности так, как звери учатся в природе. Наверно, потому-то её внутренний зверь и был так силён: в раннем детстве он руководил ею и обеспечивал ей выживание.             Санда подошла и прильнула к плечу отца, вместе с ним глядя на лист с письменами, покрытый гладким блестящим стеклом.             — Ну что, дорогая, будем учиться? — сказал Рхумор, смахивая пыль со свода правил. — Очень важно запомнить эти правила, но ещё важнее — следовать им. Если ты не будешь этого делать, доченька, матушка станет сердиться. Ты же не хочешь, чтоб матушка сердилась? Только подумай! Матушка так тосковала по тебе, так скучала, когда находилась на островах, в разлуке с тобой... И при первой же возможности вернулась и отбила тебя у злой тёти Брендгильд с таким трудом! Она думала, что возвращает себе славную, хорошую девочку, которая будет её слушаться и почитать, не станет никогда огорчать и будет только радовать своими успехами... И что эта девочка вдруг вытворяет? Злится, бросается на гостью и пугает её чуть ли не до смерти! Не разочаровывай матушку, родная, не заставляй её думать, что вместо хорошей девочки она вернула себе плохую, злую и невоспитанную. Будем учить правила, моя радость. К приходу матушки сегодня вечером ты должна знать их наизусть. Когда матушка придёт, ты первым делом их ей расскажешь. А я помогу тебе их понять, чтобы ты их не просто помнила, а ещё и усвоила смысл. Правила нужны, чтобы им следовать!             Санда ещё не умела читать, но память у неё была цепкая. Батюшка читал правило медленно несколько раз, а она шевелила губами, повторяя слова за ним — сначала механически, потом более осмысленно. Сначала батюшка спрашивал, понятно ли ей это правило, и иногда она сходу отвечала, что понятно, но по её глазам он видел, что понимания за её ответом не стоит. Тогда он принимался растолковывать ей, что-то упрощая, что-то сокращая или разбивая на части. Санда произносила правило так, как оно было записано в своде, потом более простыми словами пересказывала его смысл, и только после этого они переходили к следующему.             Санда не была ребёнком-гением наподобие Дамрад, но и её способности не могли не радовать. Училась она охотно, запоминала всё великолепно, и воспитатели очень хвалили её перед матушкой. Когда матушка сообщала ей, что её снова хвалили и она очень довольна ею, Санда была счастлива. Эти правила она тоже старалась освоить, но что-то внутри сопротивлялось и бунтовало. Ей мешало сосредоточиться то, что гостья всё ещё здесь, и матушка наверняка снова к ней пойдёт. Заплакав, Санда воскликнула:             — Батюшка, пусть наша гостья уедет! Я не хочу, чтобы она тут была! Матушка к ней ходит, а про меня забывает!             Рхумор терпеливо и ласково успокаивал, объяснял:             — Дитя моё, матушка обещала, что больше не станет опаздывать к тебе. А матушка своё слово держит. Вот и ты бери с неё пример! Обещала выучить правила — так выучи! Это называется «договариваться». Матушка не будет опаздывать, а ты станешь хорошо себя вести и следовать правилам — это ваши взаимные уступки. Это называется «соглашение». Вы соглашаетесь вести себя так-то и так-то, чтобы всем было хорошо и каждая получила то, что ей надо. Тебе нужна матушка — матушка будет у тебя без опозданий. А матушке нужно твоё хорошее поведение. Договариваться обязательно надо уметь, в жизни это очень, очень пригодится!             К шестичасовому отвару тэи правила были выучены — от зубов отлетали. Санда получила свою чашку напитка со сладостями, потом они с батюшкой ещё раз повторили правила и убедились, что к приходу матушки всё готово.             Матушка на сей раз не опоздала — пришла минута в минуту. Санда с волнением и нетерпением ждала её прихода, и когда та появилась на пороге, девочка вскочила с коврика, на котором возилась со своими игрушками. Её губы и ресницы трепетали, она не решалась броситься к родительнице, пытаясь сперва понять, в каком та настроении — сердитом или милостивом. Батюшка Рхумор сказал мягко, почтительно и вкрадчиво (у него всегда делался такой голос, когда он разговаривал с матушкой):             — Государыня, мы всё выучили, как ты велела.             Матушка, присев, посмотрела на Санду своими блестящими, завораживающими глазами.             — Что ж, хорошо. Пусть тогда Санда расскажет, что она выучила.             Она села в кресло, и на её тёмно-синем мундире красиво мерцали два ордена — один с синими камушками, другой с красными. Стоячий воротничок кафтана блестел красивым золотым шитьём и вкраплениями красных камушков, а плечи были покрыты пластинками с золотой бахромой. Также матушка носила белые облегающие брюки и сверкающие чёрные сапоги, а её серебристые волосы изящными волнами обрамляли её лоб, собранные сзади в низкий тяжёлый узел с жемчужной заколкой. Ещё у матушки были густые, но аккуратные тёмные брови и длинные чёрные ресницы, которые шелковисто блестели и загибались кверху. Заворожённая матушкиной красотой, Санда застыла с приоткрытым ртом.             — Ну же, дитя моё, расскажи матушке правила, — тихонько шепнул батюшка Рхумор.             Санда опомнилась и начала рассказывать — в точности так, как они учили с отцом. Но на третьем правиле она споткнулась и замолчала. Повисла жуткая тишина. Матушка спокойно и выжидательно смотрела на Санду, а батюшка виновато проговорил:             — Прости, государыня... Уверяю, она всё прекрасно выучила. Видно, переволновалась.             Матушка поманила Санду к себе, усадила на колени. Пожалуй, она не была сердитой, но её удивительные и прекрасные глаза смотрели строго. Видимо, она ещё не решила, прощать Санду за ту выходку или нет, и всё зависело оттого, насколько хорошо девочка усвоила правила.             — Ну, что же ты, дитя моё? — сказала матушка. — Всё хорошо, не волнуйся. Рассказывай дальше.             Её голос не был гневным, он звучал спокойно и мягко, но глаза оставались внимательными, требовательными и серьёзными. Отчаянно хотелось, чтобы они стали ласковыми, но, видимо, Санда не на шутку огорчила матушку своим поведением, и теперь ласка из её взгляда пропала. Нужно было срочно её вернуть, порадовать матушку выученными правилами, но у девочки в горле встал ком, и она неожиданно бурно разрыдалась. Вся её душа трепетала и содрогалась, разрывалась от мольбы: «Прошу, матушка, не отталкивай меня, не смотри так строго! Верни свою любовь, я не могу без неё жить!» Конечно, Санда рыдала без слов, но достаточно горько и безутешно, и батюшка Рхумор смутился, огорчился и растерялся.             — Ну, ну, Сокровище моё, — промурлыкал матушкин голос, а её руки крепко и нежно обняли Санду. — Всё хорошо, радость моя, успокойся.             Мелькнула мысль, что ласку матушки удалось вернуть слезами, а не выученными правилами, и так, пожалуй, было проще, но Санда рано обрадовалась. Матушка приподняла её лицо за подбородок, посмотрела своими блестящими, как драгоценные камни, глазами, вытерла девочке мокрые щёки и сказала:             — Счастье моё, не нужно так волноваться. Я знаю, что ты умница и всё выучила. Мне доложили, что вы с батюшкой Рхумором сегодня целый день трудились. Конечно же, у вас всё получилось, такой труд не мог пройти даром! Просто успокойся немного и начни сначала.             Санда поняла, что правила всё-таки придётся рассказать, одними слезами матушку не проймёшь. Матушка — добрая, но если чего-то требовала, без выполнения этих требований всё застопоривалось, всё шло плохо и наперекосяк, и если Санда хотела вернуть «хорошо», приходилось сделать усилие над собой. Девочка чувствовала, что может оказывать на матушку воздействие, но лишь до некоторого предела. Дальше этого предела дело не шло, матушка не поддавалась, в каких-то очень серьёзных вещах оставаясь непреклонной. Усилить слёзы, закатить грандиозную истерику — поначалу это помогало, но постепенно матушка и этому перестала поддаваться. А новых способов воздействия Санда пока не могла придумать. Она была ещё маленькая и слабая, а матушка — взрослая и сильная. Но, быть может, когда Санда вырастет и станет такой же сильной, дело пойдёт на лад?             — Давай же, Сокровище, я слушаю, — напомнила матушка.             Санда несколько раз всхлипнула, испустила несколько судорожных вздохов, вскинула глаза на батюшку. Тот уже просто умолял её взглядом: «Ну же, давай, как мы учили!»             — Правило первое, — начала Санда.             Она рассказала всё от начала до конца, ни разу не запнувшись. Глаза батюшки с каждым её словом светлели, наполняясь радостью и облегчением, а матушка смотрела одобрительно и кивала. Когда Санда закончила рассказ, она поцеловала её и сказала:             — Ты умница, моё Сокровище! Но мало знать правила, нужно их ещё и выполнять. О том, как ты их выполняешь, твои воспитатели и батюшка будут мне докладывать каждый день. Ну что ж, давай укладываться в постельку, и я почитаю тебе, как обычно.             Примерно полчаса обычно уходило на мытьё и облачение в ночные одёжки; как правило, к приходу матушки всё это уже было проделано, и Санда ожидала её уже в постели. Но сегодня они припозднились, и батюшка стал торопливо мыть Санду и переодевать её, приговаривая, что матушка ждёт и нужно пошевеливаться. В детской было прохладно, и Санда, закутанная после мытья в полотенце, очутилась на кровати, где и завершилось её приготовление ко сну: надета ночная сорочка, ночная шапочка и чулочки. Матушка уже сидела рядом, листая большую толстую книгу — очень умную и трудную, для взрослых. Батюшка Рхумор укрыл Санду тёплым одеялом, подоткнул его уютно со всех сторон, после чего, поцеловав и пожелав спокойной ночи, удалился в соседнюю комнату.             Матушка читала про морские сражения. В этой книге было много непонятных слов, но матушка редко прерывалась, чтобы объяснить то или иное. Названия парусов заинтересовали Санду, и матушка показала ей картинку, где они все были нарисованы и подписаны. Подписи Санда пока не могла прочесть, но матушка произносила их и показывала пальцем с длинным холёным коготком.             — А ты умеешь управлять всеми этими парусами, матушка? — спросила Санда.             — При надобности могу, меня обучали и этому, — ответила та. — Но на корабле каждый член команды делает свою работу. Моя работа состояла в том, чтобы вычислять путь корабля и его местоположение, а также помогать командующему руководить экипажем и следить за тем, чтобы все делали своё дело.             Понемногу Сандой овладевала сладкая, неодолимая сонная истома. Голос матушки уплывал за пелену мягких облаков, вокруг кружились корабли с надутыми белыми парусами, а на борту одного из них стояла матушка и смотрела в подзорную трубу.             — Сладких снов тебе, моё Сокровище, — промурлыкал голос матушки, её губы прильнули к щеке, и послышался мягкий звук закрываемой книги.             Едва Игтрауд открыла утром глаза, вялая и разбитая после вчерашнего приступа и большой дозы успокоительного, как над ней склонилась Дамрад.             — Как ты себя чувствуешь, милая? — спросила она тихо, нежно и озабоченно.             К пониманию внешних проявлений её чувств нужно было приноровиться: мимика у Дамрад была менее яркой, чем у прочих, и к ней приходилось присматриваться внимательнее. Со временем она научилась управлять своим лицом намного лучше, чем в детстве, впечатления неподвижной маски уже почти не возникало, и после некоторого общения с ней можно было привыкнуть к этой особенности. Игтрауд привыкла давно и понимала её без труда, хотя когда Дамрад была полностью расслаблена и не прилагала сознательных усилий, чтобы быть «как все», её лицо снова становилось невыразительным и замкнутым. Но сейчас её чувства были столь сильны, что сами прорывались наружу.             Игтрауд уже самой было неловко и стыдно оттого, что она так испугалась вчера. И кого — всего лишь маленькой девочки! Впрочем, выглядела Санда как маленькая злобная тварь, готовая впиться зубами в горло, и поневоле кровь стыла в жилах от такого зрелища.             — Уже лучше, благодарю, — вздохнула Игтрауд, протягивая к Дамрад руки.             Та бережно приподняла её и оплела крепкими, надёжными объятиями — только рук, без незримых «щупалец». Она обнимала девушку и взглядом — жадной, пристальной тёмной бездной, погружаться в которую было и головокружительно, и жутковато, и восхитительно. К этому невозможно было привыкнуть, бездна открывалась каждый раз с какой-то новой стороны, сияла новыми гранями, показывала новые витки своей внутренней бесконечности, красочные и завораживающие, как фракталы. Погружение в неё было сродни полёту на огромной леденящей скорости, сродни смертельному падению в бездонное разумное Нечто, и каждая частица этого пространства вступала во взаимодействие с частицей души Игтрауд. Это был невообразимый танец, сложность которого не поддавалась описанию, но ощущение от него напоминало растворение и полное слияние. И в то же время Игтрауд ни на миг не переставала быть собой и осознавать себя, просто все миллиарды частиц, из которых она состояла, окутывались лаской, опалялись страстным и нежным огнём взгляда этой бездны, сгорали дотла и тут же восставали из пепла. Вот каким было погружение в Дамрад. Это было самое невероятное на свете ощущение, без которого Игтрауд уже не представляла своего существования.             Она провела во дворце ещё три дня, приходя в себя после случая с Сандой. Больше подобных выходок не повторялось, Дамрад даже привела девочку к Игтрауд и велела попросить прощения. Та, опустив глаза в пол, пробормотала:             — Игтрауд, прости меня, пожалуйста, я больше никогда не буду так поступать.             Были ли её слова искренними? Трудно сказать: она отводила взгляд и произнесла их скороговоркой. Игтрауд, впрочем, пошла на примирение охотно: обняла и поцеловала Санду, и та даже изобразила улыбку в ответ, но тут же снова спрятала взгляд под щёточками огромных пушистых ресниц. Дамрад заверила, что за поведением девочки и её должным воспитанием теперь будут следить намного усерднее. Рхумор также принёс глубочайшие извинения за действия своего ребёнка; Игтрауд впервые внимательно его рассмотрела, и её лицо опять стало печальным. Даже упоминание о мужьях Дамрад расстраивало её, видеться с ними она и вовсе не желала, но тут пришлось поневоле.             Когда они с Дамрад остались наедине, та заключила возлюбленную в объятия и долго молчала, нежно щекоча её душу бездной своих глаз.             — Поверь, ни на одного из них я не смотрю так, как на тебя, — коснулся её шёпот губ Игтрауд. — Ты — единственная, с кем мне хочется слиться в единое целое. Только в твоём весеннем саду волку хорошо.             Снова под сердцем оживал сгусток света, в котором жил тот летний день и та девочка с удочкой и стеклокрылкой на носу, и Игтрауд омывала его тёплыми слезами, а Дамрад ловила эти слёзы губами, как росинки с цветов весеннего сада.             Поздним вечером повозка остановилась около дома, в окнах которого теплился свет. В отблеске фасада из её обитых бархатом недр вышла Дамрад и протянула руки к Игтрауд, помогая ей выбраться. По дорожке к крыльцу она несла её в объятиях, хотя девушка и заверяла, что может идти сама.             В дом Дамрад также внесла её на руках. Госпожа Эльвингильд, бледная и измученная ожиданием, поднялась им навстречу, сверкая глазами.             — Здравствуй, матушка, — сразу потянулась к ней Игтрауд, едва её ноги коснулись пола. — Всё хорошо, нет нужды волноваться. Я прекрасно провела время во дворце, но я очень рада вернуться домой!             Госпожа Эльвингильд заключила её в объятия и зажмурилась. Повернувшись к Дамрад, Игтрауд стала просить её остаться на чашечку отвара тэи, как в старые времена, но та серьёзно и чуть грустно ответила:             — Благодарю, милая. Боюсь, старые времена отошли в прошлое безвозвратно.             С этими словами она устремила пристальный взгляд, сдержанно мерцающий отсветами каминного огня, на тётю. В этом взгляде сквозили сожаление и печаль по отношениям, которых уже не вернуть, но в линии рта и челюсти проступала непреклонная твёрдость и готовность продолжать свой путь так или иначе. Атмосфера стала зябкой, повеяло холодящим ощущением утраты: что-то ушло и уже никогда не вернётся.             — Вероятно, у государыни ещё много дел, — промолвила госпожа Эльвингильд.             Глаза Игтрауд влажно заблестели.             — Матушка, Дамрад... Прошу вас, помиритесь! Ради меня! — воскликнула она, переводя взгляд с родительницы на Владычицу и обратно. — Вы обе мне дороги! И мне невыносимо видеть, как вы отдаляетесь друг от друга! Прошу, умоляю, пусть всё станет как прежде!             Лицо Дамрад было горьковато-задумчивым, госпожа Эльвингильд хмурилась и поджимала губы.             — Ради тебя я готова на всё, радость моя, и ты это знаешь, — проговорила наконец Владычица. — И твоя матушка тоже ради тебя готова на всё. Но наши с нею готовности... никак не могут найти точки соприкосновения.             Игтрауд отделилась от матушки и прильнула к одетому в мундир плечу Дамрад, горько закрыла глаза и уткнулась лбом в её висок. Брови Дамрад сдвинулись, горечь и печаль пролегли в их изгибе более глубоко и пронзительно. Повернув к Игтрауд лицо и почти касаясь её губ, она вздохнула с едва проступающей в уголках жёсткого рта лаской:             — Мне пора, милая... Мы обязательно ещё увидимся.