Часть 13
31 декабря 2021 г., 11:35
Год миновал с памятной ночи переворота, снова близилась зима. Холодным ветреным вечером Игтрауд в доме госпожи Аэльгерд трудилась над редактированием её мемуаров, мужья главы морского ведомства собрались в гостиной за традиционной шестичасовой чашечкой отвара тэи с выпечкой — слойками с вареньем из плодов рубинового дерева, а госпожа Эльвингильд заполняла очередную дневниковую запись, сидя за столом в гостиной. В камине трещал огонь, она находилась дома одна.
Косо летел снег, ложась влажным, подтаивающим покрывалом на лужайку и дорожку перед домом, а также на скамеечку под давно облетевшим рубиновым деревом. У дома остановилась чёрная повозка с государственным гербом, из неё резво и пружинисто выскочили два господина, облачённые в чёрные костюмы, плащи и шляпы. Это были сотрудники службы государственной безопасности. Следом за ними на мокрый снег ступила нога Дамрад, обутая в блестящий сапог, а её глаза холодно замерцали в отсвете фасада.
Поднявшаяся со своего места госпожа Эльвингильд напряжённо хмурилась, устремив взгляд на вошедших. Два господина в чёрном выглядели громилами с холодными и цепкими взглядами, а Дамрад, распахнув плащ и открыв мерцающую отделку мундира, сняла перчатки и молвила:
— Прошу прощения за визит без предупреждения, тётя, но дело срочное. Игтрауд нет дома?
— Она у госпожи Аэльгерд, — ответила Эльвингильд. — Но что случилось?
— Это и к лучшему, что её нет, — кивнула Дамрад. — Потому что разговор у меня к тебе серьёзный.
Госпожа Эльвингильд вскинула подбородок и поджала губы.
— Для чего здесь эти господа? — спросила она с вызовом. — Я арестована?
Дамрад замерцала холодными звёздочками в зрачках, подошла к столу, развернула к себе раскрытую тетрадь, в которой Эльвингильд только что писала.
— Пока нет, тётя, — сказала она, читая последнюю заполненную страницу. — Пока нет, но ты подошла очень близко к точке невозврата. Мне известно, что с тобой связывались некие господа, которые намереваются вернуть низложенную правительницу Брендгильд из заключения и восстановить её власть. Тебя они просили о некой помощи — как близкую родственницу и моей родительницы, и мою.
Лицо госпожи Эльвингильд покрылось бледностью, но губы не дрогнули, она стояла прямая и полная достоинства.
— Речи о восстановлении власти не шло, — проговорила она глухо. — Только о возвращении моей сестры и её семьи из той ужасной тюрьмы. Я не стану отрицать, что считаю её заключение крайне жестокой мерой. Если уж тебе столь неугодно лицезреть твоих родичей, государыня, тюрьму можно было бы заменить на изгнание. Мне поведали об условиях их содержания... И они повергли меня в ужас! Это чрезмерная, неоправданная жестокость!
Взгляд Дамрад был холоден, недоверчив и пронзителен.
— Неужели? — усмехнулась она. — Тётя, ты или непозволительно простодушна, или пытаешься меня сейчас обмануть. Зачем ещё, скажи на милость, нужно возвращать низложенную правительницу, если не с целью восстановления её на престоле? Какой в её возвращении может быть смысл, если при этом не предпринять попытки вернуть ей и утраченную власть? Или эти господа тебе не всё сказали, или ты сейчас зачем-то лжёшь мне в попытке оправдаться.
Приблизившись к госпоже Эльвингильд почти вплотную и сверля её морозным взором, Дамрад добавила тихо:
— Поверь, тётя, я прекрасно умею читать язык тела, я много лет этому училась. Это единственный язык, который не лжёт. И он выдаёт говорящего с головой, когда тот пытается лукавить. Твои слова не соответствуют действительности, лучше не пытайся упорствовать в своей лжи. Я её вижу. И это не добавляет уважения к тебе. Ты хочешь прикинуться невинной жертвой коварных заговорщиков? Не надо, тётя, это была слабая и жалкая попытка. Ты не умеешь врать.
Стойкость изменила госпоже Эльвингильд, и она, ощутив слабость в ногах, опустилась на стул — вопреки этикету, потому что Дамрад перед нею стояла. Владычица не стала настаивать на соблюдении норм вежливости: было не до них сейчас.
— Заговор уже обнаружен и раскрыт, только заговорщики пока об этом не знают, — сказала Дамрад. — Но мы позволим им продолжить исполнять их замысел почти до конца — ровно до самого момента побега узников. И накроем их с поличным. — Дамрад остановилась у Эльвингильд за плечом, тяжело опустила на него руку. — Я щажу тебя, тётя, только ради Игтрауд. Она не вынесет твоего ареста и казни, её сердце не выдержит этого. Только ради неё я даже не стану подвергать тебя каким-либо притеснениям, всё останется по-прежнему. — Дамрад отошла к камину и устремила взгляд на пламя, расставив ноги в блестящих сапогах и скрестив руки на груди. — Но если до этого дня у меня ещё сохранялись к тебе добрые чувства и дочернее почтение, и я сожалела о нашей размолвке, то теперь всё кончено. Ты пошла против меня, примкнула к стану моих врагов. Я не прощаю этого.
Владычица снова подошла к столу, взяла дневник, полистала, выборочно читая. У неё вырвался усталый вздох, она покачала головой и провела ладонью по лицу.
— Ох, тётя... Ты ещё и страницам дневника доверила такие опасные вещи! Как дитя малое... — Резким беспощадным движением она вырвала несколько страниц, в том числе и последнюю, самую свежую, скомкала и швырнула в камин. Досадливо поморщившись, сказала: — Прошу тебя, не пытайся больше участвовать в заговорах... Ну, не твоё это, не твоё!
Ещё раз всмотревшись в некоторые страницы, находившиеся до и после вырванных, она уничтожила и их: на них остались продавленные следы стального писчего пера, по которым можно было при должном умении восстановить удалённый текст. Остальных страниц Дамрад не тронула, хотя бегло просмотрела и их в поисках чего-то крамольного и опасного. Обладая высочайшей скоростью чтения, она не затратила на изучение дневника много времени.
Пока она его просматривала, на лице госпожи Эльвингильд отражалось душевное страдание: все её личные и сокровенные мысли подверглись бесцеремонному открытию и цензуре. Дамрад, заметив это, молвила несколько мягче:
— Прошу прощения за грубое вмешательство в столь личную область, но далеко не всё можно доверять страницам дневника. Это было крайне неосмотрительно с твоей стороны, просто вопиющая беспечность и наивность! Пусть это станет тебе уроком на будущее. — Её глаза снова холодно и жёстко заблестели, а голос зазвенел стальным клинком, когда она добавила: — И последнее: не пытайся предупредить заговорщиков о том, что они раскрыты. Любые твои попытки с ними связаться будут отслежены и предотвращены. Это бесполезно.
Она вернула отцензурированный дневник на стол, надела перчатки и кивнула своим спутникам. Уже делая шаг прочь, она обернулась к госпоже Эльвингильд и проронила:
— Игтрауд лучше всего этого не знать. Честь имею откланяться. Доброй ночи, тётя.
И зашагала прочь. От стремительного движения полы её плаща раскинулись и колыхались чёрными крыльями.
В это время в соседнем доме господин Роогдрейм, стоя у окна с чашкой отвара и слойкой с вареньем в руках, воскликнул:
— Хераупс меня проглоти, если это не государыня только что вышла от наших уважаемых соседок!
Двое других мужей госпожи Аэльгерд со своими чашками также кинулись к окну и всмотрелись. Шли последние дни осени, темнело рано, но свет фасада не оставлял сомнений: да, из дома госпожи Эльвингильд вышла Владычица в сопровождении двух дюжих молодцев в чёрных одеждах. Со снегом было значительно светлее, он позволял гораздо лучше разглядеть фигуры.
— Я не ослышалась? Кто-то упоминал государыню? — выглянула из соседней комнаты Игтрауд.
Дверь в кабинет госпожи Аэльгерд была прикрыта неплотно, и девушка расслышала восклицание Роогдрейма. Тот, обернувшись к ней с улыбкой на румяном лице, показал слойкой в сторону окна:
— Изволь сама убедиться, госпожа Игтрауд!
Три джентльмена из Нави так и остались с чашками у окна, а девушка бросилась на балкончик, даже не потрудившись накинуть на себя что-то тёплое. Она перегнулась через перила и воскликнула:
— Дамрад! — И, сообразив, что надо бы повежливее в присутствии посторонних, добавила: — Государыня!
Дамрад в это время собиралась сесть в повозку. Вскинув голову и сверкнув глазами из-под полей шляпы, она ответила также достаточно громко:
— Игтрауд, вернись в тепло, прошу тебя! Озябнешь!
И, с лёгким наклоном головы тронув поля шляпы в знак прощания, вскочила в повозку. Игтрауд озадаченно провожала взглядом удаляющийся кузов, а холодный ветер трепал прядки её волос, выбившиеся из скромной повседневной причёски. Этот визит Дамрад был необычен: как правило, она заезжала утром, чтобы позавтракать вместе с Игтрауд, а тут приехала вечером, да и вид у неё был серьёзный, даже суровый. Она не осталась, чтобы провести время с Игтрауд, даже не поздоровалась. Впрочем, проявление заботы несколько смягчало довольно жёсткое и неласковое впечатление от этой встречи, хотя по-зимнему колючий взгляд царапнул сердце девушки и заставил его болезненно ёкнуть.
— Должно быть, у государыни было какое-то дело к твоей матушке, дорогая, — сказала госпожа Аэльгерд, когда Игтрауд вернулась в комнату. — Не тревожься, матушка сама тебе всё расскажет, если сочтёт нужным. Давай продолжим работу, если ты не возражаешь... Или, быть может, сделаем перерыв на чашечку отвара? Эти слойки с вареньем из плодов рубинового дерева просто чудесны, остановиться невозможно! — И госпожа Аэльгерд добавила с добродушным смешком: — Они имеют такой успех у моих супругов и детей, что мне придётся, кажется, заказать ещё пару коробок! Улетают со страшной скоростью! Так что успевай угощаться, дорогая, пока всё не исчезло до последней крошки.
Игтрауд не отказалась от щедрого угощения доброй госпожи Аэльгерд, хотя ей кусок в горло не лез после этой странной встречи с Дамрад. У неё перед глазами так и стояло её суровое неулыбчивое лицо, колкие искорки-льдинки во взгляде. Этот учтивый, но сухой жест приветствия — рука в перчатке, касающаяся шляпы, краткий поклон... На сердце становилось холодно, тоскливо и тревожно.
Игтрауд с госпожой Аэльгерд и её семейством уже допивали отвар тэи со слойками, когда в дом позвонили. Девушка вздрогнула, сердце кольнуло и участило своё биение, и ей пришлось дышать глубже, чтобы успокоиться.
— Доставка сладостей для госпожи Игтрауд, — сообщил одушевлённый дом.
— М-м, как раз к отвару тэи, хоть мы его уже почти допили! — заметила госпожа Аэльгерд.
Керстольф расторопно сбегал к двери и принёс коробку с пирожными: внутри — бисквитное тесто, сверху — бело-розовый крем в форме цветочных лепестков с посыпкой из молотых орехов, а бока покрыты мучной кондитерской крошкой. Пирожные восхитительно, сладко и тонко пахли кондитерскими приправами, каждое из них было уложено в белую корзиночку из бумажных кружев. Безусловно, это был нежный знак внимания от Дамрад — извинение за торопливую и не слишком тёплую встречу. Когда она успела послать эту коробку? Вероятно, по пути остановилась у кондитерской лавки, которая располагалась на соседней улице.
— Попробуем? Игтрауд, ты позволишь? — с улыбкой спросила хозяйка дома.
У детей уже слюнки текли, мужья госпожи Аэльгерд тоже были неравнодушны к сладкому. Игтрауд неуверенно улыбнулась в ответ и кивнула.
— Да, конечно, давайте попробуем, — сказала она.
— Дом, ещё отвара тэи всем! — распорядилась госпожа Аэльгерд.
— Будет исполнено, госпожа, — отозвался дом.
От пирожных в считанные минуты не осталось и крошки — все до последнего разошлись, самой Игтрауд досталось только одно. Но она всё равно не смогла бы съесть больше, она и слойку-то с трудом осилила, дабы не огорчать гостеприимную хозяйку. После этого госпожа Аэльгерд велела дому убирать со стола и сворачивать кухонные дела: это был последний приём пищи, плотно ужинать здесь было не заведено. Впрочем, завтракала и обедала семья очень сытно, на обед подавалось не менее четырёх блюд.
Игтрауд продолжила редактирование, но ей приходилось прилагать усилия, чтобы работать сосредоточенно и внимательно. Она обсуждала правки с госпожой Аэльгерд, та соглашалась с большинством, хотя крайне неохотно шла на сокращение каких-то отрывков. Она не любила вычёркивать, ей всё казалось важным, хотя явные повторы она всё же принимала решение убирать.
— Ты не устала, дорогая? — спросила она наконец, после того как они проработали около полутора часов. — Не стоит переутомляться, продолжим в любое удобное для тебя время. А пока ступай домой и отдыхай, восстанавливай силы для нового дня!
Игтрауд поблагодарила госпожу Аэльгерд за доброту и заботу, попрощалась с ней и с семейством, после чего направилась к себе, чтобы поскорее узнать, зачем же приезжала Дамрад в такое необычное время. Матушку девушка нашла в весьма странном, самоуглублённом состоянии: та сидела у почти угасшего камина, а на столике рядом с её креслом стоял хрустальный кувшин довольно крепкой настойки и чарка с остатками недопитой ярко-красной жидкости. Это тоже было весьма удивительно: госпожа Эльвингильд выпивку не жаловала и никогда не увлекалась ею, а тут явно приняла довольно большую дозу хмельного, судя по количеству напитка в кувшине. На столе в гостиной лежала её дневниковая тетрадь, рядом — неубранные чернильница и перо, хотя небрежности за матушкой прежде не замечалось. Закончив делать записи, она обычно аккуратно убирала письменные принадлежности.
— Матушка, что-нибудь случилось? — спросила Игтрауд, заглядывая в лицо родительницы — бледное, неподвижное, с устало поникшими веками. — Я видела, как отъезжала Дамрад... Для чего она навещала нас? Она довольно спешно отбыла, даже со мной толком не поздоровалась.
Веки госпожи Эльвингильд дрогнули и приподнялись, но взгляд всё так же был неподвижно устремлён в камин, на дотлевающие угольки и серый пепел. С каждым мгновением тревога Игтрауд нарастала, сердце учащало свой стук — до приступа было ещё далеко, но чувствовала она себя очень неуютно, ощущалась лёгкая нехватка воздуха.
— Матушка, прошу тебя, не молчи, иначе я умру от беспокойства! — воскликнула девушка, кладя руку на предплечье родительницы.
Та как будто опомнилась, её взгляд ожил и вскинулся на Игтрауд. Он был сильно затуманен хмелем, но вполне разумен.
— Всё в порядке, дорогая, — медленно проговорила госпожа Эльвингильд, садясь прямее и подбирая вытянутые к камину ноги в домашних туфлях. — Ничего страшного не случилось, не пугайся. Дамрад заезжала, да... Дело было государственное, так что в подробности я тебя посвятить, боюсь, не смогу. Но поверь мне, беспокоиться не о чем.
Игтрауд старалась медленным размеренным дыханием успокоить биение сердца. Присев у ног матушки на подставочку, она устремила взгляд в её лицо, выражение которого было трудно понять: то ли потрясение, то ли усталость, то ли безразличие. А может, смесь всего.
— Как провела время у госпожи Аэльгерд, дорогая? — желая сменить тему беседы, спросила матушка. — Плодотворно поработали над её воспоминаниями?
— Да, довольно много сделали, — ответила Игтрауд. — Очень занятный и увлекательный труд она написала, но, боюсь, она немного страдает многословием... А сокращать длинноты и повторы не особенно любит.
Она поняла, что матушка явно не склонна обсуждать визит Дамрад, а спрашивать её о том, почему она сегодня так много выпила и не убрала письменные принадлежности, Игтрауд не находила приличным. Указывать родительнице на такие вещи она не считала себя вправе, могла только отметить про себя и обеспокоиться, потому что это было совсем на матушку не похоже. Явно что-то произошло, просто та не хотела говорить об этом — скорее всего, чтобы оградить дочь от волнения. Впрочем, без большого успеха — Игтрауд всё равно встревожилась.
Девушка не стала продолжать расспросы, так как госпожа Эльвингильд явно намеревалась молчать. Игтрауд вынуждена была отправиться в постель огорчённой и обеспокоенной, но про себя решила задать вопрос самой Дамрад, когда та в следующий раз навестит их.
Однако ждать вестей пришлось довольно долго, Владычица не приезжала уже десять дней, тогда как обычно они встречались за завтраком не реже двух раз в неделю. Изнывая от беспокойства, Игтрауд почти потеряла сон, едва притрагивалась к пище, и даже госпожа Аэльгерд заметила, что девушке трудно сосредоточиться на работе. Она даже предложила сделать перерыв и вернуться к редактированию, когда Игтрауд станет лучше, но та настояла на продолжении. Она привыкла к этому занятию, оно помогало ей почувствовать себя полезной и отвлекало от тревожных мыслей на какое-то время. Добрая госпожа Аэльгерд беспокоилась о её самочувствии и всё время спрашивала, не утомилась ли Игтрауд, не пора ли сделать перерыв, а ещё лучше — пораньше закончить, но той не хотелось что-либо менять в их обычном порядке работы. Она с улыбкой отвечала, что всё прекрасно.
Десять дней тревожного ожидания увенчались коротким посланием от Дамрад.
«Милая Игтрауд! Прошу тебя, не беспокойся из-за моего отсутствия, сейчас у меня довольно много срочных дел, которые совершенно не позволяют мне навестить тебя. Ужасно сожалею, моя дорогая. Увы, пока точно не могу сказать, когда смогу выбраться к тебе, придётся тебе немного набраться терпения. Обещаю, что при первой же возможности приеду. Береги себя, старайся не переутомляться. Дамрад».
По своему обыкновению, Владычица писала сдержанно, но Игтрауд умела читать между строк, а нежные слова сама домысливала. Она обнюхала листок с обеих сторон и, к своей радости, уловила аромат любимых губ. Дамрад никогда не писала «целую», она просто оставляла поцелуй на бумаге: это был их с Игтрауд тайный шифр любви. Со сладостным трепетом девушка приникла губами к этому местечку, погружаясь в опосредованное единение, но старалась не выпивать весь поцелуй сразу, не стирать запах полностью единым духом. Неизвестно, как долго продлится разлука, нужно было как-то растянуть драгоценный аромат на всё это время.
*
Повозка скользила через заснеженную долину. Горные вершины вдали дремали в облачной дымке, редкие кусты и хвойные деревья поникли в снежных шубах. Замёрзшая речушка мерцала извилистой серебряной дорожкой среди белого пространства. Там, в горах, гнездились драмауки — полуптицы, полуящеры. Зимой они были не так активны, хотя и не впадали в спячку, просто питались реже и дольше спали. От холодного ветра они спасались, вырывая себе норы в снегу, но для этого снежный покров должен был быть достаточно глубоким. На высокой скале стояла мрачная серая крепость, окружённая кучкой хвойных деревьев. Подняться туда без ступенек из хмари было почти невозможно даже в тёплое время года, а зимой — и подавно. Как её вообще построили в таком неудобном и труднодоступном месте? Конечно, строители пользовались хмарью для подъёма. Это было очень суровое место, но, тем не менее, в крепости были кое-какие удобства: имелась вода из горного источника, и даже можно было принять ванну в грубо сложенной каменной купели. Для мытья узников она подогревалась совсем немного: не ледяная — и ладно, это всё-таки не городской дом, а крепость, используемая сейчас в качестве тюрьмы. В купели с комфортом не понежиться, увы — только быстренько помыться. Мыло у них было, но самое простое и дешёвое. Каждый из них содержался в отдельной камере с грубо сколоченной койкой и соломенным матрацем, но главной узнице разрешалось видеться с мужьями раз в месяц. Братья и сёстры тоже виделись иногда. На прогулки их выводили по отдельности — по расписанию. В пище недостатка не было, хотя изысканных разносолов не подавалось. Завтрак — яйца, хлеб с маслом, отвар тэи без молока или сливок; обед — мясное или рыбное блюдо с какими-нибудь овощами; в шесть вечера — традиционная чашка отвара тэи с поджаренным хлебом без масла (сладостей и мёда узникам не полагалось). Мог быть и ужин, состоявший из горячей лепёшки с сыром или каши на воде, но с капелькой масла. Ограничивался только сам выбор блюд, но в количестве пищи ограничений не было, есть узники могли досыта. Мирфилл, к примеру, на завтрак съедал шесть яиц и половину большой буханки хлеба с маслом, а отвара тэи выпивал не менее трёх чашек. Утреннее масло можно было поменять местами с вечерним сыром по желанию, на обед выбрать мясо или рыбу, а также вид овощей, но большого разнообразия не предполагалось. Фрукты подавались только в сушёном виде, к ним можно было попросить кипяток для размачивания. Съесть их разрешалось на перекус в одном из промежутков между приёмами пищи. На фрукты налегала Йормигунд, большая сладкоежка, очень страдавшая без своих любимых пирожных. В целом, рацион был составлен так, чтобы здоровье узников не страдало, а уж на отсутствие деликатесов и таких излишеств, как сладости, жаловаться не имело смысла. Тюрьма — не воля. Разрешалось и чтение книг, но новостных листков в крепость не завозили. Все книги, привозимые извне, тщательно проверялись на наличие запрещённых предметов, спрятанных в них. Охранялись узники отрядом тюремных стражей численностью в тридцать воинов. Бить их и издеваться над ними стражам было строжайше запрещено, даже повышать на них голос не позволялось. Не самая весёлая и интересная была эта служба, условия жизни у стражников были немногим лучше, чем у их подопечных, но главным отличием являлась свобода. Впрочем, весьма условная: поскольку охраняемые персоны были не простые, а особо важные, ответственность на стражах лежала высочайшая. А тяжкая ответственность порой похуже тюрьмы гнетёт. Когда ты узник, у тебя нет забот, а если охраняешь узника, да не простого, а монаршую особу, пусть и бывшую — вот где головная боль! Расслабиться нельзя: если что-то, не приведи Махруд, случится — сам под суд пойдёшь. Какая же брешь могла отыскаться в этой тщательной охране? Что придумали заговорщики, чтобы освободить низложенную правительницу и её семью? Охрана порой отправлялась в увольнения в близлежащий городок, иначе их жизнь тоже превратилась бы в сплошное тюремное заключение. Хотя бы небольшие глотки воли они должны были получать, а то от такой службы и умом тронуться недолго. На выходные отпускали не больше трёх воинов за один раз, и ходили они отдыхать по расписанию. Путь до городка был неблизкий, и общая дорога туда-обратно отнимала примерно треть всего отпуска. Именно там заговорщики подобрались к нескольким отпускникам и подкупили их. Они обещали стражникам, что после осуществления побега семейства узников те превратятся в особую личную охрану Брендгильд, получат высокие звания и привилегии. Сбегут они, разумеется, вместе с заключёнными и станут охранять их в трудном пути назад, к престолу. К подкупу подошли осторожно и тщательно, долго присматривались к стражникам — смотрели, кого можно соблазнить, а к кому приближаться с этим опасно. Ведь если на неподкупного охранника наткнёшься, он и начальству доложить может, а там и Дамрад немедленно узнает. И тогда всё пропало, заговор будет раскрыт. Как выяснилось позже, мятежники где-то прокололись, причём раньше — ещё до этапа подкупа охраны, и все их последующие предосторожности оказались напрасными. Но чтобы посадить Брендгильд на престол снова, нужно было свергнуть Дамрад, а для этого требовались серьёзные силы. Мятежники сумели завербовать примерно три тысячи воинов, которые были готовы выдвинуться на столицу, когда Брендгильд получит свободу. Несмотря на большое количество недовольных бывшей правительницей, оставались у неё и сторонники, которым пришлось подчиниться новой власти. Дабы Брендгильд смогла одержать окончательную победу, Дамрад должна была погибнуть; как раз для помощи в покушении на неё заговорщики и обратились к госпоже Эльвингильд. Она не успела дать окончательного согласия и обещала подумать. За ответом никто не пришёл: господа, посетившие её, были схвачены, быстро осуждены и казнены. А вместо них к госпоже Эльвингильд пришла Дамрад. Но другая группа заговорщиков, которая собиралась вызволять Брендгильд с семьёй из крепости, ещё не знала об этом и продолжала выполнять свою задачу. Они были несколько встревожены тем, что их товарищи в столице не выходили на связь через сны, но решили идти до конца. Третья группа ждала освобождения Брендгильд, чтобы выдвинуть войско на столицу. Это был отчаянный план, сил у мятежников было маловато, но они рассчитывали на то, что их по ходу действия поддержат и примкнут к ним те, кто в душе склонялся к Брендгильд. Такие собратья тоже существовали, но для того, чтобы выбрать сторону и сражаться на ней, им не хватало воодушевляющего толчка. Таким толчком могло стать освобождение Брендгильд. Пока бывшая правительница находилась в заключении, они были унылы и пассивны, но стоило ей получить свободу, и они могли бы вспыхнуть желанием бороться за восстановление её власти. Да, это был во многом авантюрный план, частично всё же продуманный, но с большой долей «возможно, у нас получится, но это пока не точно» и «главное, ввязаться в драку, а там по ходу дела разберёмся». Мятежники действовали далеко не наверняка, но верили в свою победу. Пока Брендгильд находилась в заключении, им не было покоя, их сердца жёг огонь возмездия, а руки чесались восстановить прежнюю власть. Но главное — это был план, обречённый на провал. Служба государственной безопасности, созданная Дамрад, находилась ещё на начальном этапе своего становления и развития, но уже работала эффективно. Ей оказался по силам этот заговор, в ходе подготовки которого мятежниками был допущен ряд промахов; для более продуманных и тщательно разработанных заговоров ей ещё требовалось набраться сил и опыта. Но для первого раза стражи государственной безопасности сработали отлично. Повозка скользила по заснеженной долине — чёрная, с государственным гербом. Дневное светило уже опустилось за вершины гор, и у подножий сгущалась синяя дымка сумерек. Когда в дверном замке загромыхал ключ, Брендгильд подняла голову от подушки. Её волосы от мытья дешёвым мылом выглядели неухоженными и тусклыми, убирать ей их приходилось самой, без помощи придворных парикмахеров. Любые острые предметы, включая шпильки, были под запретом, поэтому она заплетала косы и скрепляла их шнурком в подобие корзинки. — Государыня! — зашептал охранник. — Поднимайся, надевай самые тёплые вещи и за мной! — В чём дело, любезный? — нахмурилась бывшая правительница. — Что происходит? — Твои сторонники не оставили тебя в беде, — воодушевлённо шептал тот. — Они подготовили твой побег и возвращение на престол! Скорее же, надо спешить! Снаружи тебя ждёт повозка! Брендгильд села на постели, недоверчиво глядя на этого вестника свободы. — Послушай, милейший... Это точно не какая-то ловушка, подстроенная Дамрад? — Да нет же, нет! Скорее, государыня! Времени мало! Брендгильд обулась, поднялась на ноги и принялась торопливо поправлять волосы. Пронзив охранника-освободителя испытующим взором, она спросила: — А моя семья? — Конечно, бежит с тобой! Как же иначе? Брендгильд лихорадочно окидывала взглядом свои вещи. Следовало брать только самое необходимое, лишняя поклажа могла оказаться обузой в дороге, поэтому она лишь увязала бельё в узелок, надела кафтан и зимний плащ, шляпу и перчатки. В бельё она завернула кусок мыла, расчёску, коробочку зубного порошка и щётку. — Я готова, — объявила она. За дверями камеры их ждал второй охранник с мечом в руках. Брендгильд застыла, но тот опустился на колено и протянул меч ей: — Возьми, государыня! Мы будем защищать тебя, но и тебе самой не помешает иметь оружие. — Ещё один предатель в стане Дамрад! — усмехнулась Брендгильд, принимая клинок. — И твой верноподданный, — кивнул второй охранник, поднимаясь на ноги. — Превосходно, господа! — сказала Брендгильд. — Я награжу вас обязательно. Идёмте же освобождать мою семью! — Их уже освобождают, государыня! Ступай за нами, не следует терять ни мгновения! Скорее! Подкуплены были пять охранников. Трое остальных уже открывали камеры мужей и детей Брендгильд, вручали мужчинам мечи, а женщинам — кинжалы. — Скорее, скорее, на выход! Государыня уже свободна, за ней! Йормигунд пребывала на шестом месяце беременности. Её спектакль с притворным ознобом горя, который она разыграла перед судом, дабы получить послабление, стал не единственной её попыткой выбить себе какие-то поблажки. Членам семьи позволяли встречаться друг с другом время от времени, и на одном из свиданий она умудрилась забеременеть от своего брата Мирфилла, который охотно согласился помочь ей. Уговоры были недолгими; Мирфилл, не обременённый какими-либо внутренними принципами, в десять минут провернул то, что от него требовалось — заделал сестрице дитя. Йормигунд надеялась если не на освобождение, так хотя бы на улучшение условий. О её беременности доложили Дамрад, и та, поморщившись от очередной выходки несостоявшейся наследницы престола, приказала выдавать Йормигунд неограниченные порции сушёных фруктов, а также увеличить для неё количество приёмов пищи. Её чаще выводили на свежий воздух, сильнее подогревали воду для мытья, а также позволили доставить с воли более тёплую и мягкую постель. Она так крепко спала, что охранник-освободитель её еле добудился. — Что? Что такое? — спросонок поморщилась Йормигунд. — Какой ещё побег? Куда? Ах, не морочьте мне голову, дайте поспать... — Как куда? Госпожа, на свободу! — вскричал охранник, настойчиво тормоша её за плечо. — Вставай же, твоя матушка и прочие родные уже освободились! Скоро вы все поедете домой! Йормигунд со стоном села на своей мягонькой, уютной, почти домашней постели и добрых пять минут не могла продрать глаза. На торопившего её охранника она цыкала: — Тише! Ещё чуть-чуть... И продолжала спать сидя. Разбудил её голос Брендгильд, которая шла мимо по коридору, опоясанная мечом: — Йормигунд, быстрее! Потом выспишься! Из-за экс-наследницы получилась большая заминка. Сначала она долго не могла проснуться, потом долго и суетливо собиралась; ей хотелось взять с собой всё, не оставляя ни единого носового платочка, ни единого предмета одежды, и с огромным трудом удалось уговорить её ограничиться узелком белья и принадлежностями для поддержания чистоты тела. — Госпожа, молю тебя, скорее! — воздевая руки к потолку, рычал охранник. — Не кричи на меня, — капризно надувала губы Йормигунд. — У меня поясница ноет, можно мне взять подушку под спину? — Бери и идём уже скорее!!! — взревел страж. Кинжалом вооружаться Йормигунд отказалась наотрез, заявив, что это обязанность стража — защищать её. — Ну, тогда хоть подушкой отбивайся, госпожа, — обречённо простонал тот, взбешённый этими бестолковыми и затяжными сборами. Больше всего ему хотелось сгрести эту беременную дуру в охапку и просто потащить, но он был вынужден обращаться с ней почтительно. Если освобождение из камер прошло более-менее гладко, за исключением сложного случая Йормигунд, то по дороге к выходу из крепости им встретилась верная Дамрад охрана. Кто знает, если бы не эта досадная заминка, может, беглецам и их помощникам и хватило бы времени, чтобы выбежать наружу... Увы, драгоценные минуты были потеряны в борьбе с бестолковостью Йормигунд, и побег обнаружили. Пятеро подкупленных стражей обнажили свои мечи и вступили в бой с превосходящими силами противника, мужчины семейства Брендгильд также присоединились к схватке, защищая женщин. Брендгильд, впрочем, тоже пыталась сражаться, но она не так хорошо владела оружием (хотя её как правительницу и верховную главнокомандующую войска в своё время обучали этому). Йормигунд, заслоняясь подушкой, визжала как резаная, за что и получила удар сгустком хмари от одного из верных Дамрад стражей. Охранник, которому выпало «счастье» освобождать и собирать её в дорогу, а потом и защищать, от души сказал своему противнику: — Спасибо, друг!!! — Да не говори, в ушах уже свербит! — ответил тот. Эта парочка на пару мгновений перестала сражаться и обменялась рукопожатием, после чего возобновила схватку. Йормигунд лежала без сознания на полу в обнимку с подушкой. В ходе стычки двое из пяти мужей Брендгильд были убиты, остальные получили ранения. Они всё-таки не были профессиональными воинами, хотя оружием и владели. Пять мятежных охранников сражались на пределе своих сил; четверо взяли на себя задачу задерживать противника, а один уводил Брендгильд и уцелевших членов её семьи к выходу. Йормигунд чуть не оставили лежащей на полу, и стражу-мятежнику пришлось, рискуя жизнью, возвращаться за ней. Сама Брендгильд была ранена в плечо и оружие держать уже не могла. Четверо охранников, оставшиеся сражаться со своими бывшими сослуживцами, геройствовали не просто так: при подкупе им было обещано, что в случае их гибели награду и привилегии получат их родственники, Властительница никого не забудет, никого не обойдёт благодарностью. Родина будет помнить своих героев! Вот они и остались прикрывать отход... И все сложили головы в этой схватке. Вьюжный сумрак угостил беглецов по лицам знатной леденящей оплеухой. Мирфилл, с подбитым глазом и выбитыми зубами, поддерживал раненую Брендгильд, уцелевшие сыновья поддерживали раненых отцов, бесчувственную Йормигунд нёс на руках охранник-освободитель. Две её сестры, оставшиеся невредимыми, тащили узелки с вещами... Не все — некоторые так и остались валяться на полу в крепости, потерянные при спешном бегстве. Вещи уже не имели значения — самим бы выбраться! Брендгильд со стоном осела на снег, припадая на колено, Мирфилл принялся поднимать её. — Держись, матушка, осталось совсем немного! Скоро мы будем на свободе! Рана низложенной правительницы была не смертельна, но сильно кровоточила. Кровь стекала по руке и пятнала снег, и покрытое бледностью лицо Брендгильд выражало усталость и мучение. — Йормигунд, — глухим, едва слышным шёпотом простонала она. — Её спасите... Главное — её... — Все спасёмся, матушка! — подбадривал её сын. — Идём, идём, вон и наша повозка уже видна! Сейчас поедем, сейчас ты отдохнёшь... — Да, всем пора отдохнуть, — прогремел стальной, пронизывающий и перекрывающий свист снежной стихии, голос. Они узнали этот голос... Увы, повозка ждала их, но без носильщиков: покинутый кузов сиротливо стоял на снегу, и некому было тащить его. Вспыхнули светильники из хмари, к ним добавились факелы, трепеща на сильном ветру и озаряя суровые лица воинов Дамрад — дюжих ребят в доспехах и в шлемах со звериными мордами. — Мы погибли, — сорвалось с посеревших губ единственного уцелевшего охранника-мятежника. Он осел в снег, придерживая Йормигунд и не давая ей сползти наземь. Та всё ещё пребывала в беспамятстве после удара хмарью. — Раньше времени никто не погибнет, — ответил ему грозный голос Владычицы Дамрад, которая приблизилась и заглянула в лицо сестры. — С нами врачи, которые обработают ваши раны. Она придерживала рукой в перчатке шляпу, чтоб ту не сорвало ветром, а воины освещали ей дорогу. Её лицо казалось вылепленным из снега или выточенным из молочно-белого льда, сурово сдвинутые брови резко темнели на нём. Порыв ветра распахнул её плащ, и в свете факелов заблестели ордена и отделка мундира. — Ты, — прошептала Брендгильд, глядя на дочь снизу вверх: они с Мирфиллом всё-таки осели на снег. — Здравствуй, матушка, — сказала Дамрад. — Извини, вынуждена тебя огорчить: заговор был раскрыт ещё на этапе его подготовки, но мы позволили мятежникам продолжать, чтобы накрыть их с поличным. Теперь всё кончено. — Пощади хотя бы свою сестру, — простонала Брендгильд. — Она ждёт ребёнка... — А кто заставлял её беременеть в тюрьме от собственного брата? — хмыкнула Дамрад. — Жалкие попытки облегчить свою участь... Сначала притворная болезнь, теперь вот это. Но не беспокойся, с ней станут обращаться бережно, хотя в этом уже мало смысла. Уцелевшие сёстры прижимались друг к другу, заслоняясь узелками с вещами. На них Дамрад взглянула вскользь, и никаких чувств не отразилось на её лице. Она велела погрузить раненых, в том числе и Брендгильд, на носилки и перенести обратно в крепость, в их собственные камеры, которые они недавно покинули — увы, ненадолго. Прибывшие вместе с ней врачи обработали раны. Раненых мучила сильная жажда, и воды им давали вдоволь. Это была тяжёлая и беспокойная ночь, никто не сомкнул глаз, не ложилась и Дамрад. В одной из пустых камер ей оборудовали что-то вроде кабинета, поставив там стол и кресло, а также обеспечив яркое освещение. Она что-то писала, а прибывшие с ней приближённые подшивали документы в папку. У Йормигунд начались преждевременные роды. От боли она пришла в сознание и кричала на всю крепость; врачи делали всё возможное и обеспечивали ей уход и помощь, но дитя после появления на свет не прожило и нескольких минут. Слишком рано оно покинуло утробу матери и было нежизнеспособным. Это была девочка. Тельце завернули в чистую ткань и положили рядом с обессиленной роженицей. Брендгильд лежала в своей камере с перевязанным плечом — бледная, немногим краше покойницы. — Как дитя? — шевельнув бескровными губами, спросила она. Стоявший рядом с ней охранник ответил: — Умерло, госпожа. Брендгильд прикрыла веки на несколько мгновений, помолчала, осознавая эту весть, потом проронила: — Йормигунд? — Жива-здорова, отдыхает, — ответили ей. Жажда мучила и её. Ей дали напиться, и она обессиленно откинулась на подушку, цветом лица почти сливаясь с наволочкой. Потом с разрешения врача ей дали стопку хлебной воды, и её щёки чуть порозовели. Все врачи были военными лекарями, мужчинами. Они следили за состоянием раненых и докладывали Дамрад. Та закончила писать и позволила себе небольшую передышку — выпила чашку отвара тэи, подкрепилась хлебом с маслом и яйцом. — Эти бумаги — на стол начальнику службы безопасности, — распорядилась она. К утру многим раненым стало лучше, но требовалось ещё время для полного заживления ран. Дамрад сказала: — Ждать не имеет смысла. Милосердие им было оказано в достаточной степени, чтобы они могли сохранить достоинство перед лицом судьбы. Все присутствовавшие подписали клятву о неразглашении. Мера наказания за нарушение — смерть, и каждый, ставя подпись, при взгляде на это слово нервно проглатывал комок в горле. Владычица сидела в кресле, холодная и непроницаемая, в безупречном мундире, а её рука в белой манжете лежала на столе; ни у кого не возникало сомнений, что эта рука без колебаний подпишет смертный приговор провинившемуся. Не в мышцах была сила этой руки, а в одном только лёгком росчерке пера. Утро поднялось над долиной хмурое, затянутое холодной сизой дымкой облаков. Сам воздух казался подёрнутым морозной сединой, и серая глыба крепости выглядела сонной и безмятежной на своём скалистом уступе, обросшем бородой льдистых выростов. Гордая величественная скала поднималась над нею непоколебимой громадой, заострённая и устремлённая вверх, а заканчивалась она гребнем, покрытым снежной шапкой. Торжественное, скорбное молчание царило над этим холодным чертогом зимы. Роковым было это молчание, возвещая нечто горькое и неизбежное. Открытая небу площадка для ведения обстрела ядрами из хмари стала эшафотом для уцелевших беглецов. На ней был установлен большой камень, на который им предстояло класть головы. Здоровенный детина в кожаной куртке и в чёрной маске стоял, опираясь на тяжёлый двуручный меч и устойчиво расставив ноги с могучими, необъятными икрами. Его руки в перчатках с раструбами почти до локтей спокойно лежали на рукояти орудия казни. Не возникало сомнений в том, что он способен нанести один-единственный достаточный удар, не продлевая мучений осуждённого. Брендгильд выразила желание умереть первой, чтобы не смотреть на гибель близких. Её просьбу удовлетворили. У неё росли рыжеватые бакенбарды, от которых она предпочитала избавляться, но в тюрьме острые предметы были под запретом, и растительность пришлось отпустить. В утро казни её побрили и причесали. — Вас погубили мятежники, а не я, — проговорила Дамрад, когда родительница предстала перед местом своей смерти. — Клянусь, я хотела сохранять вам всем жизнь и далее, но они не оставили мне выбора. Покуда бывшая правительница жива, её сторонники не успокоятся. Будут пытаться вернуть её к власти снова и снова. Увы, я вынуждена это сделать. Чеканным красивым движением Владычица встала в стойку «смирно», звонкий щелчок каблуками о стылые камни отдался гулко и раскатисто. В этом не было глумления и издевательства, не было насмешки и игры. Будучи облачённой в мундир, она отдавала своей предшественнице последнюю воинскую честь, провожала её в смертный путь с уважением к её достоинству. Несколько холодящих, гулких, скорбных мгновений они стояли так друг напротив друга. Затем Дамрад обнажила голову и взяла шляпу на согнутую в локте руку: так полагалось стоять офицерам, отдающим траурную дань почтения погибшим. Это был знак к началу казни. Бережно поддерживая Брендгильд под руки, стражники подвели её к камню, помогли опуститься на колени и склонить на него голову. Волосы были заранее заплетены в косы и уложены в корзинку, чтобы шея оставалась открытой и ничто не могло воспрепятствовать удару меча. Лицо бывшей правительницы оставалось бледным, но спокойным, самоуглублённым. Она не издала ни звука, не воспротивилась и жестом, но уже после опускания головы на камень её начала бить сильная дрожь. Дамрад, сделав знак немного погодить, преклонила колено рядом с родительницей, взяла её связанные впереди руки и прижалась к ним губами. Выпрямившись и отступив, она кивнула палачу. Меч поднялся, рассёк воздух и одним верным ударом опустился на шею Брендгильд. Он разрубил её как масло, чётко и точно, и голова упала, но тут же была подхвачена специально приставленным для этого воином и помещена в набитую соломой корзинку. Дамрад, смертельно бледная, протянула к корзинке руки. Ей отдали отрубленную голову, и она поцеловала матушку в ещё тёплые, но уже мёртвые губы, после чего вернула корзинку воину. Её глаза оставались сухими, но в них разверзлась страшная, морозно-стылая чёрная бездна. Тело уложили в деревянный ящик, также выстланный соломой, голову приставили к шее. Ящик отнесли в сторону и поставили у края площадки, кровь с камня ополоснули водой, а лужу обильно засыпали песком. Когда влага впиталась, песок убрали. Дамрад стояла, глядя на камень всё с той же мертвенно-стылой жуткой бездной в неподвижных глазах. Камень был готов принять нового осуждённого. Следы крови на нём ещё оставались, не до конца смытые, но тех страшных и густых алых потоков уже не было, следующему приговорённому не приходилось ложиться в кровавую лужу. Но следы были слишком заметны, и первый из мужей Брендгильд, увидев место казни, побелел и затрясся. Увидел он и ящик с телом уже казнённой супруги у края площадки. Его веки затрепетали, колени подкосились, и он лишился чувств, повиснув на руках подхвативших его стражников. Дамрад кратко распорядилась: — Тела уносить с глаз долой. Её приказ бросились исполнять. Ящик с телом Брендгильд унесли в одно из подсобных помещений и прикрыли сверху соломой. Осуждённого привели в чувство; ему Дамрад уже не отдавала чести, но стояла с непокрытой головой, держа шляпу подобающим для почтения покойников образом. Он успел увидеть и понять смысл этой позы, и его затрясло, но палач сделал дело быстро, не дав бедняге долго мучиться. Не было среди мужей только Рхумора: он пребывал дома в полном здравии и благополучии, довольный своей судьбой и преклоняющийся перед своей новой супругой — молодой и прекрасной, грозной и удивительной. Оставшиеся мужья не раз слали на его голову проклятия, называя прохвостом, пронырой и везунчиком, а его маленькую дочку — трёхпалым отродьем (пальчики Санды срослись таким образом, что выглядели как три, а не как пять). Но их ненависть была бессильна что-либо изменить. К первому ящику в подсобке, превращённой в покойницкую, прибавилось ещё пять. (Тела убитых в стычке хранились в другом помещении). Настала очередь детей Брендгильд. Большинство пребывали в подавленном состоянии и безропотно приняли смерть, ершистым оказался только здоровяк Мирфилл. Он доставил страже немало хлопот своими попытками вырваться, и его пришлось заковать в тесные кандалы и цепи. Сам на камень он ложиться не хотел, извивался и рычал, ревел диким зверем, оскорблял и проклинал Дамрад, и палачу пришлось вырубить его ударом хмари. Только так он успокоился и обмяк, потеряв сознание. — И тебе, братец, я хотела позволить сохранить достоинство перед смертью, но у тебя его изначально не было, — проронила Владычица. Мирфилл был обезглавлен, не приходя в сознание, и присоединился в покойницкой к своим родичам. Дамрад доложили, что у Йормигунд такая страшная истерика и буйство, что даже охрана боится к ней приблизиться. Её пришлось запереть в камере, и там она бросалась на стены, рычала и голосила, набивала себе ссадины и ломала когти. Вой бывшей наследницы был слышен на всю крепость. Подойдя к двери, Дамрад окликнула: — Сестрица! Это я. Вой на время стих, но потом возобновился — уже с проклятиями в адрес Владычицы. Дамрад прикрыла веки и опутала Йормигунд через дверь самой густой сеткой «щупалец», вливая в неё через незримые нити обездвиживающее, сковывающее воздействие. Сестра затихла, и Дамрад сделала охране знак отпереть дверь. Те с опаской открыли и отступили в сторонку от греха подальше, а Дамрад спокойно вошла. Йормигунд сидела на полу камеры, стискивая на груди руки и сотрясаясь от мощной дрожи. Она с шумом дышала сквозь сжатые клыки. — Тише, тише, сестрица, — мягко проговорила Дамрад, протягивая к ней руки. — Успокойся, я не стану тебя казнить. Йормигунд позволила ей себя обнять. У неё задрожали губы, в глазах забрезжило недоумение и надежда. — Н... н-не станешь? — повторила она. — Нет, — мягко улыбнулась Дамрад. — Ты пойдёшь не на казнь, ты пойдёшь в свою постельку и будешь спать. Всё будет хорошо. Владычица разговаривала с осиротевшей Йормигунд с почти материнской лаской. Бывшая наследница оглянулась на свою постель — уютную, пышную и мягкую, самую лучшую, какую только можно было себе позволить. Как хорошо, как приятно, как спокойно и безопасно было в ней! А Дамрад уже помогала ей подняться, одной рукой поддерживая её, а второй откидывая одеяло. — Вот так, дорогая, ложись... Ложись баиньки. Ничего не бойся. Врач передал ей чашку отвара тэи, в который была влита лошадиная доза снотворного средства, а также пирожное — одно из любимых у Йормигунд. — Тебе всё можно, милая сестрица, — приговаривала Дамрад, поднося к её рту угощение. — Хочешь сладостей? Будут тебе сладости, сколько влезет. Будешь жить как у себя дома, купаться в тёпленькой водице с душистым мылом... Всё будет, как раньше. Дрожь Йормигунд унималась, она кусала пирожное и прихлёбывала отвар. — Вкусно? — улыбалась Дамрад, и выражение её лица было задумчиво-нежным. Сестра кивала и жадно кусала лакомство из её руки, пока не прикончила всё до последней крошки. Она выпила и весь отвар, и скоро её веки начали смыкаться. Дамрад сидела рядом и мурлыкала старую, забытую колыбельную, поглаживая Йормигунд по волосам. А когда та крепко и безмятежно заснула, осторожно откинула одеяло, взяла сестру на руки самым бережным и ласковым образом, после чего понесла наружу — под сизые тучи, дышащие морозом. Она не вспоминала насмешек сестры в детстве, не вспоминала её презрения и издёвок. Дамрад выросла, а вот Йормигунд — нет. Палач уже ждал и даже успел немного заскучать в ожидании работы. Дамрад уложила сестру головой на камень, собрала ей волосы в пучок и поцеловала в лоб. — Сладких снов тебе, сестрица. Сладких снов в вечности, — шепнула она. Йормигунд так и не почувствовала, как меч опустился на её шею, как кровь пропитывала её ночную рубашку. Её голову, как и матушкину, Дамрад поцеловала в губы и шепнула: — Спи сладко, красавица... Я не хотела для тебя такой доли, но меня вынудили твои горе-освободители, которые желали, чтобы ты продолжала играть в эти игры. Если бы не они, тебя бы и пальцем никто не тронул. Казнён был и последний оставшийся в живых охранник-мятежник. Вечером состоялось погребение: тела в ящиках были спущены в долину и преданы огню погребальных костров. У всех покойников лица разгладила неземная безмятежность, только у Мирфилла застыл звериный оскал, а Йормигунд казалась мирно спящей с улыбкой на губах. Перед тем как ящики с телами водрузили на костры, Дамрад задержалась рядом с сестрой. Она надела ей ночной чепчик и чулки, как Санде перед сном, заправила выбившуюся прядку волос, а в сложенные на груди руки Йормигунд вложила мягкую игрушку, с которой та даже в камере не расставалась. Какой она могла стать правительницей, если своим сознанием так и не вышла из детского возраста? Ребёнок-переросток, не созданный для власти, но борьба за эту власть, все эти жестокие взрослые игры, этот жестокий взрослый мир, до которого она так и не доросла — всё это её погубило. Самая нежная, незаметная и безболезненная смерть, какую только можно было устроить — всё, что ей оставалось. Всё, что могла дать ей напоследок Дамрад. Она склонилась над сестрой в гробу и целовала её очень долго, много раз — по поцелую за каждое жестокое и злое слово, которое она когда-либо слышала из её уст в свой адрес. За самые страшные и зверские проклятия она целовала её в губы. Она была такой бледной, что приближённые беспокоились, но не смели подойти, не мешали её прощанию с сестрой. Владычица замерла над нею, закрыв глаза и обнимая гроб, затем приникла последним долгим поцелуем и поднялась. Огонь запылал, поглощая тела и взмётывая необузданные рыжие языки к тёмному небу. Близко к кострам находиться было невозможно, и Дамрад с воинами и приближёнными держалась на расстоянии. Она стояла по-прежнему с непокрытой головой, застывшая в величественно-красивой и траурной позе, прямая и вытянутая в струнку, с приподнятым подбородком и сурово сжатым ртом. Воины следовали её примеру, а приближённым было не по себе. Всё было кончено. Дамрад устало вернулась в свой временный кабинет и опустилась в кресло, велела подать хлебной воды. Выпивку она по-прежнему не любила, но сейчас нутро требовало чего-то жгучего, чтобы растопить мертвенный лёд под сердцем. Всадив в себя чарку единым духом, она уткнулась в рукав и зажмурилась. Не закусывала: в горло ничего не лезло, она превратилась в один напряжённый сгусток нервов, до которого опасно было дотрагиваться. — Оставьте меня, — сказала она приближённым глухим, хриплым голосом. Утро следующего дня застало Дамрад в дороге домой. Страшная мертвенно-чёрная бездна в её глазах спряталась, сменившись отблеском морозного рассвета, а выражение на её лице нельзя было назвать суровым или жестоким. Скорее, оно походило на лицо воина, вышедшего живым из кровавой, смертельной битвы, в которой полегли все его товарищи. Снег кружился пушистыми хлопьями, укрывая город уютным белым одеялом. Фасады домов мягко сияли, окна манили вечерним светом, повозка с гербом мягко скользила по улицам. Глядя на эти уютные вечерние огни, Дамрад не могла сморгнуть стоявшую перед мысленным взором картинку — улыбающуюся спящую Йормигунд в гробу, с игрушкой и в ночном чепчике. И матушку, величественно-спокойную, уже без высокомерного презрения и неприязни на лице. Они были такие умиротворённые, такие светлые и красивые... Такими Дамрад никогда их не видела, и это было самое ужасающее и прекрасное зрелище на свете. Самое душераздирающее и величественное, самое пронзительное и нежное. Оно выворачивало душу наизнанку, сладостно и мучительно разрывало на тысячи кусочков, а потом соединяло и поднимало к небу, к тем ослепительным высотам, где уже не существовало презрения, отчуждения, непонимания, ненависти, издевательств, травли, боли, тоски, надрыва, крика, зова: «Я ведь такая же, как вы, почему вы меня гоните прочь?!» Больше не было ничего дурного, тёмного, горького, невыносимого, было только одно: — Я прощаю... Губы Дамрад шевелились, но звука не слетало с них. И всё же он был, звук. Внутри, в сердце. Город уже знал, что Брендгильд с семейством погибли при попытке их освобождения мятежниками, а повозка с гербом остановилась у дома Игтрауд. Та снова занималась редактированием труда госпожи Аэльгерд, а три господина с чашками отвара тэи увидели в окно знакомый чёрный кузов. — Дамрад! — пронзая пространство зимнего вечера, прозвенел голос хозяйки весеннего сада. Она выскочила на балкончик — опять раздетая, а Дамрад вышла из повозки на снег и смотрела на неё. Игтрауд никогда не понять этого, не осознать этой жуткой, светлой и прекрасной боли, этого душераздирающего очищения, этой великой утраты и этого оглушительного, ослепительного прощения. Не только ей — никому. И всё же Дамрад хотелось видеть её, окунуться в чистый весенний свет её тихого уголка... В котором, быть может, волку не было места. — Дамрад, — совсем близко и тепло прозвенел нежный голос, и к груди Владычицы прильнула она — самая прекрасная на свете хозяйка сада. Руки Дамрад поднялись и обняли её, а три господина в окне смотрели на них со своими чашками и слойками с вареньем. Их вечерний шестичасовой отвар, их сытые румяные лица, благополучные и счастливые... И огонь в камине, и часы на стене, и добрая хозяйка дома, и причёсанные, умытые и воспитанные детки. Образцовое семейство, которого у Дамрад никогда не будет, потому что она — волк, одинокий и воспринимающий мир не так, как остальные. У волка другая стезя в жизни, далёкая от уюта и семейной идиллии. Жестокая, горькая, тяжёлая дорога, которая сама его выбрала. Он был рождён таким, и дорога готовилась для него, сплеталась кружевом звёзд, шелестела шёпотом пророчеств, звенела кровавой сталью. И единственный свет в его душе — свет того летнего дня, когда в руках была удочка, а на нос села стеклокрылка. А рядом была она — хозяйка весеннего сада и хозяйка его сердца. Вся боль, весь кошмар и вся горечь — в том, что она, самая прекрасная и нужная, как воздух, могла его не понять, могла ужаснуться, могла отдалиться. На всех остальных он мог наплевать, но только не на неё. Он делал то, что делал, потому что по-другому не умел, потому что считал своим долгом делать то, от чего другие отмахивались. Чего другие боялись, потому что это тяжело и грязно, страшно и неприглядно, трудно и непонятно. Ему придётся принимать решения, от необходимости принятия которых у них леденеет кровь в жилах; делать выбор, перед которым они каменеют и в бессилии шепчут: «Я не могу!» А он должен мочь. Он один, всегда один. Поэтому ему так важно, чтобы в весеннем саду его приняли таким, каков он есть — с клыкастой пастью и страшной мордой, непостижимым взглядом и странными повадками. Только там, в этом саду помнили девочку с удочкой и стеклокрылкой на носу. Только там маленькая светловолосая богиня обнимала волка за шею и гладила волшебными ладонями, принимала и понимала его безымянные чувства, которые невозможно назвать слишком расплывчатым и общим словом «любовь». — Дамрад, — звала хозяйка сада, согревая щёки Владычицы ладонями прямо на глазах у трёх обывателей с чашками отвара, смотревших на них в окно. — Игтрауд, — хрипло прорвалось из горла Дамрад. — Моя Игтрауд... Не слушай того, что могут говорить обо мне. Не слушай и не верь. Верь только в то, что твой волк всегда у твоих ног в весеннем саду. Игтрауд совсем озябла и жалась к ней, дрожа, и Дамрад закутала её своим плащом. Её милые глаза согревали весенним днём в саду, ей не требовалось никаких оправданий и объяснений. И в груди волка теплилась надежда, что этот сад — единственный уголок, в который он может прийти любым. Озлобленным, израненным, окровавленным, безумным. Вывернутым наизнанку, оклеветанным, усталым и отчаявшимся. Внушающим ужас и ненависть, восхищение и раболепное поклонение. Любым! И быть там принятым и прощённым. — Прости за долгое отсутствие, — глухо прошептала Владычица, наплевав на любопытство троих обывателей с чашками в окне. — Эти дни выдались тяжёлыми. Я обещала приехать, как только появится возможность — я здесь. — Я рада тебя видеть, Дамрад, — нежно прозвенел голос светлой хозяйки сада, хрупкой и дрожащей, с ласковыми глазами. Она была рада видеть волка. Всё остальное не имело значения. Снег кружился, повисая белыми пушинками на волосах Игтрауд и покрывая плечи Дамрад, мерцая на её шляпе и крыше повозки, укрывая лавочку под рубиновым деревом. Ноги Игтрауд в домашних туфлях совсем замёрзли, стоя на свежем и пушистом, чистом, но таком холодном покрывале. — Пойдём-ка в тепло, милая, — сказала Дамрад уже отогревшимся, набравшим силу и звучность голосом. Подхватив Игтрауд на руки, она понесла её обратно в дом госпожи Аэльгерд. Сама хозяйка дома вышла им навстречу, почтительно поклонилась Владычице. Она, конечно, тоже знала о гибели семейства изгнанников. Она слышала официальную версию, которую было велено озвучить народу: погибли при попытке освобождения мятежниками, сражались с оружием в руках и были убиты в схватке. Чувствовала ли госпожа Аэльгерд правду? Она была хозяйкой гостеприимного дома, но не хозяйкой весеннего сада, и от неё Дамрад принятия не ждала. Но госпожа Аэльгерд была одна из немногих, кто тонко понимал политическую кухню, все глубинные причины общественных явлений и их следствия, все закономерности и тенденции, умел предсказывать будущее и делать глубокие умозаключения. Фигур её уровня Дамрад знала не так уж и много. Госпожа Аэльгерд могла быть одной из влиятельнейших персон в политике, но предпочитала держаться в стороне. В последнее время она стала уделять больше внимания семье, в родном морском ведомстве появлялась нечасто, собираясь в будущем полностью уйти в преподавание в дорогой её сердцу Корабельной школе. Дамрад не сомневалась, что она могла дать ученикам очень многое — бесценные знания и опыт, однако Владычица не отказалась бы иметь такую соратницу в государственных делах. Впрочем, принуждать госпожу Аэльгерд к чему-либо она не считала правильным, поскольку уважала её и ценила. — Не желаешь ли чашечку отвара тэи, государыня? — осведомилась хозяйка дома с любезной улыбкой. — У нас есть чудесные слойки с вареньем из плодов рубинового дерева. — Благодарю, — учтиво и изысканно поклонилась Дамрад, чуть прищёлкнув каблуками в знак их общей принадлежности к мундиру. — В твоём уютном и гостеприимном жилище мне это будет особенно приятно. Госпожа Аэльгерд наклонила с улыбкой голову, с достоинством принимая любезные и учтивые слова Владычицы. Озябшей Игтрауд чашка горячего отвара пришлась очень кстати, а высокопоставленная гостья пришла в этот дом не с пустыми руками. По дороге её повозка останавливалась у кондитерской лавки, и по знаку Дамрад её охранник внёс и положил на стол коробку тех самых пирожных, которыми она извинилась перед Игтрауд в предыдущую встречу. — О, благодарю, государыня! — воскликнула госпожа Аэльгерд. — Чудесное лакомство, мы его уже оценили по достоинству. Со смущением и неловкостью вынуждена признаться, что в прошлый раз моё ненасытное семейство слопало всю коробку, хотя ты присылала её для Игтрауд. Наша дорогая Игтрауд проявила щедрость, поделившись угощением с нами... Это было очень мило и любезно с её стороны! — Ну и на здоровье, — со смешком ответила Дамрад. — Рада, что пирожные пришлись по вкусу вам всем, а не только ей. На сей раз госпожа Аэльгерд строго следила за тем, чтобы все получили пирожные в достаточном количестве. По две штучки досталось Игтрауд и Дамрад, сама хозяйка удовольствовалась одним, поскольку к сладкому относилась спокойно, ну а всё остальное... ладно уж, остальному было позволено исчезнуть в прожорливых ртах членов её семьи. По непроницаемому лицу Дамрад невозможно было прочесть её чувства, если она сама того не желала, а искренняя Игтрауд ничего не умела скрывать. Она так сияла счастьем, не сводя ласковых глаз с Владычицы, что только слепой не сделал бы верных выводов. Ну а учитывая нежную сцену под снегопадом, которую наблюдали в окно три обывателя с чашками и слойками в руках, только полный простак не догадался бы, что перед ним — влюблённая пара. Дамрад хотелось легонько наступить Игтрауд под столом на ногу, чтобы она не сияла так ослепительно, так неприкрыто, но это не возымело бы действия, девушка не поняла бы. Впрочем, никто из присутствующих не решился бы обсуждать увиденное ни в этом доме, ни за его пределами. Отвар тэи был выпит, сладости съедены, и счастливая Игтрауд ощутила такую непреодолимую усталость, что задремала на диванчике в гостиной, а госпожа Аэльгерд пригласила Дамрад в свой кабинет, где предложила ей чарочку крепкой настойки. Та не отказалась, дабы не обижать хозяйку. Сама госпожа Аэльгерд символически пригубила хмельное, так как всё ещё кормила грудью. — Я полагаю, госпожу Эльвингильд ты пощадила ради Игтрауд, государыня? — проговорила она, поблёскивая проницательными искорками в мягкой глубине зрачков. Дамрад кивнула, не удивляясь её осведомлённости. Но она не опасалась, что хозяйка этого дома когда-либо встанет на сторону её врагов. Слишком мудрой была глава морского ведомства и слишком дорожила своей семьёй. — Мне придётся всегда щадить её, — ответила Владычица. — Игтрауд не вынесет, если с матушкой что-то случится. Но, боюсь, наши отношения с тётушкой окончательно испорчены, если не сказать — разорваны. Она не успела ответить согласием, но и не отказалась, попросила время подумать. Но я видела в её глазах возможность положительного ответа. Она была способна и всё ещё способна на это. Увы, я больше не могу ей доверять. — Но ты можешь доверять Игтрауд, — заметила госпожа Аэльгерд. — Конечно, — твёрдо и даже с некоторым жаром ответила Дамрад. Её ответ был быстрым, уверенным, в нём слышалось глубокое чувство. У этого «конечно» были давние, очень веские и серьёзные основания, а также крепкие корни в её сердце. Госпожа Аэльгерд уловила это, в её проницательных глазах отразилось понимание. Впрочем, она мудро промолчала, оставив также за скобками тишины и вопрос о том, что же подтолкнуло тётушку пойти против племянницы — точнее, стать готовой пойти против неё. Учитывая то, что Дамрад была воспитанницей госпожи Эльвингильд, на это нужна была крайне веская причина. И не просто пойти против, не просто участвовать в свержении, но помочь в убийстве! За что же тётя была готова убить племянницу и воспитанницу? За что можно было так ненавидеть? Госпожа Аэльгерд тактично не затронула этой темы, понимая, что Дамрад не ответит. Этого не следовало произносить вслух. Госпожа Эльвингильд была дома, когда приехала Дамрад. Она видела сцену под снегопадом, но, в отличие от трёх обывателей с чашками, стояла в тёмной комнате, и её силуэта в окне никто не заметил. Игтрауд запаздывала, но госпожа Эльвингильд воздерживалась от посещения соседского дома, пока там находилась Дамрад. И только когда повозка с гербом отбыла, увозя Владычицу прочь, она накинула плащ и постучалась в дом госпожи Аэльгерд. Игтрауд так сладко заснула на диванчике, что будить её было, право слово, жаль. Хозяйка дома принесла плед и укрыла её, а родительница, склонившись, поцеловала девушку в висок. — Пусть отдыхает, — шепнула она. — Конечно, — согласилась госпожа Аэльгерд. Они посидели немного в кабинете, где совсем недавно была Дамрад и пила настойку. Соседке хозяйка дома также налила чарочку, и та опрокинула её в себя почти с жадностью. — Моя сестра мертва, — глухо проговорила Эльвингильд. — Они объявили, что она сражалась с оружием в руках и была убита при попытке побега... Я не верю в это! Это Дамрад, это она её убила! Госпожа Аэльгерд чуть слышно вздохнула, поглаживая пальцами свою чарку, к содержимому которой она притронулась лишь символически. — Любезная моя соседка, — молвила она мягко. — Я бы не советовала тебе увлекаться этой версией. А также участвовать в любого рода политических играх и заговорах. Ради своей дочери. Ради Игтрауд! Держись от политики подальше! Госпожа Эльвингильд сама налила себе ещё чарку и снова осушила её. — Ты тоже держишься от политики подальше ради своей семьи? — невесело усмехнулась она. — Можно сказать и так, — улыбнулась госпожа Аэльгерд. И, стерев улыбку с лица, добавила серьёзно, с нажимом: — Но я не пойду против Дамрад ещё и потому, что альтернативы ей нет! Нет других кандидаток. Пойми это. Кроме Дамрад, никто не способен удержать нашу страну от разрухи и упадка, никто не способен противостоять семействам Западной равнины, чья единственная цель — личное обогащение, а на страну им плевать. Ни ты, ни я не способны на это! А Дамрад способна. Помяни моё слово — они пожалеют, что посадили её на престол. Пожалеют, только будет поздно. А мы с тобой... — Госпожа Аэльгерд усмехнулась, скривив губы и жёстко блеснув своими обычно добродушными глазами, — а мы с тобой слишком стары для этого. Слишком боимся за свою шкуру, за своих родных. А Дамрад ничего и никого не боится. Госпожа Аэльгерд помолчала, поигрывая красивым ярко-красным напитком в чарке и глядя куда-то вдаль, в зимний мрак за окном. А потом закончила: — У нас нет другого пути, любезная моя соседка. Мятежники не понимали этого... И в итоге погубили твою сестру и её семью. Я уверена, Дамрад не собиралась уничтожать их. Так и жили бы они в заключении, если бы заговорщики не заварили всю эту кашу с возвращением Брендгильд на престол. Бедняжка Йормигунд тоже попала в водоворот этих трагических событий... Бедное легкомысленное дитя! Ей не посчастливилось родиться в этой семье и стать наследницей, уже по своему рождению она была вовлечена в эту опасную, роковую игру. Игру, где выживают только сильнейшие, только те, кто рождён для этой игры. Слабых игра не щадит и жестоко перемалывает. Она умолкла, откинувшись на спинку кресла и глядя на пухлую папку — свои мемуары, над редактированием которых так усердно трудилась Игтрауд. Госпожа Эльвингильд тронула кувшин с настойкой, вопросительно глянув на неё, и та кивнула, разрешая. Налив третью стопку, госпожа Эльвингильд выпила. — Уже поздно, любезная соседка, — сменив жёсткий блеск глаз на свою обычную мягкую улыбку, молвила хозяйка дома. — Пора и нам последовать примеру твоей дочери и отправляться на боковую. Завтра будет новый день! Снегопад затихал, город покрылся мерцающей, чистой, белоснежной периной. Игтрауд спала под пледом, умиротворённо улыбаясь.
