Дочери Лалады. Волк и хозяйка

            Семейства Западной равнины очень быстро поняли, что просчитались, сажая на престол Дамрад. Уже по её первым шагам на государственном поприще стало понятно, кто она такая и на что способна. Но она очень умело поддерживала игру в покорность и покладистость, не выходила за рамки поставленных ей условий, а сама потихоньку выясняла, вынюхивала всю подноготную о почтенных аристократках, о матёрых волчицах — вожаках древних кланов. Помогала ей собирать сведения созданная ею структура — служба государственной безопасности. Ею по-прежнему руководил Некхейм, но он не знал о тайной игре, которую Владычица начала вести против семейств. Некхейм был предан семействам, так как происходил из клана госпожи Ульфилейв, он не стал бы действовать против своих, но Дамрад и не ставила его в известность о своём намерении вывести из игры представительниц старой аристократии — конкуренток верховной власти.             Работали не только «невидимые бойцы», сама Дамрад принимала участие в разведке, прощупывании и обнаружении слабых мест противника. Она тонко и изысканно соблазнила трёх красавиц — младших членов трёх семейств, и они, попав в необоримую зависимость от воздействия «щупалец», стали её добровольными осведомительницами обо всех делах этих кланов. Две из этих обворожительных девушек были во вкусе Дамрад — светловолосые и светлоглазые, похожие на Игтрауд. Третья оказалась брюнеткой, но на первом месте в данном случае стояла польза от этой девушки для дела, а не тип внешности.             Как могли эти девушки предать свои кланы? Они влюбились в Дамрад до безумия — настолько, что были готовы для неё на всё, даже на предательство. Если с Игтрауд Дамрад когда-то и пользовалась своим воздействием, силой своего зверя, то делала она это по наитию, по зову вдохновения и уж никак не в деловых целях. В отношениях с Игтрауд это воздействие было скорее ярким дополнением и источником острых незабываемых ощущений, который способствовал их взаимному наслаждению, а этих девушек Дамрад обрабатывала целенаправленно и жёстко, добиваясь их полной любовной невменяемости, полного помутнения рассудка на почве страсти. Да они ради неё были готовы убить вожаков своих кланов! Но такого задания им Дамрад давать не стала бы, для убийства был нужен кто-то посильнее, покрепче. Впрочем, такими грубыми и привлекающими внимание методами она и не собиралась действовать, её игра была тоньше и гораздо менее очевидна, в ней крайне сложно было заподозрить руку Владычицы. Пойти на убийство — всё равно что оставить надпись: «Здесь была Дамрад». Нет, Владычица шла другими путями.             Предвидела ли Дамрад, что её интриги могли привести к осложнениям с Игтрауд? Она опасалась этого и старалась оберегать возлюбленную от всего, что та могла истолковать неверно. У драгоценной хозяйки весеннего сада были немного иные представления, иные принципы, иное устройство натуры, такие вещи она вряд ли сочла бы приемлемыми. Она была чистой, светлой, тонкой и прекрасной, и Дамрад стремилась беречь её от грязи и жестокости, ограждать от грубых ударов внешнего мира. Она старалась быть её надёжным щитом, который принял бы на себя все эти удары, всю грязь и жестокость.             Но судьбе было угодно, чтобы Игтрауд однажды вечером вышла в кондитерскую лавку на соседней улице — купить своих любимых пирожных. Она могла их и заказать посредством одушевлённого дома, но в тот вечер ей захотелось прогуляться самой. Погода стояла летняя, приятная и тёплая.             У лавки остановилась знакомая повозка с гербом. Из неё проворно вышла молодая госпожа с золотисто-русыми волосами и голубыми глазами, обернулась, послав кому-то внутри воздушный поцелуй, а потом вошла в лавку. Сердце Игтрауд болезненно бухнуло, толкнувшись изнутри тяжёлым камнем... С этим грохочущим в грудной клетке камнем она на подгибающихся ногах подошла к повозке.             — Дамрад? — пробормотала она, заглядывая внутрь, в окошечко дверцы.             Да... Владычица никогда не была так близка к провалу.             Собственно, это и был провал. Не следовало находиться в компании своей шпионки так близко от дома любимой женщины, но прелестная шпионка, приехавшая в столицу, чтобы передать Дамрад документы из тайника главы своего клана, очень уж захотела заглянуть в эту кондитерскую лавку. Пришлось останавливаться.             И что же сказала Владычица? Она произнесла сакраментальную фразу:             — Дорогая... Это вовсе не то, что ты подумала.             Сердце в груди Игтрауд гремело, она задыхалась, но из последних сил держалась на ногах.             — Эта госпожа... Её внешность... Что у тебя с ней? — выдохнула она, держась рукой за грудь.             — Радость моя, клянусь всеми печёнками и селезёнками Махруд — чисто деловые отношения! — воскликнула Дамрад.             Видя, что Игтрауд уже начинает шататься, она не теряла ни секунды — выскочила из повозки, подхватила её, посадила внутрь и крикнула носильщикам:             — Гоните! К дому госпожи Аэльгерд!             Шпионке, которая выйдет из лавки и не обнаружит повозки, она потом всё как-нибудь объяснит, что-нибудь придумает и выкрутится, важнее всего сейчас была Игтрауд. Пока они ехали, девушка барахталась и отбивалась от рук Дамрад, Владычица даже получила несколько пощёчин.             — Милая... Игтрауд, родная моя, успокойся!             — Не трогай меня... Не прикасайся... Она похожа на меня... У тебя с ней...             Игтрауд потеряла сознание. Пульс был бешеный, приступ её накрыл крайне опасный и очень сильный. Дамрад не дрожала под обстрелом ядрами из сжатой хмари с вражеского корабля, но сейчас, когда у неё на руках возлюбленная была почти при смерти, её сердце сковал мороз ужаса. Она бормотала все нежные слова, какие только могла вспомнить, и покрывала щёки и приоткрытые губы Игтрауд поцелуями.             — Счастье моё... Игтрауд, крошка! Нет, нет, нет, не вздумай! Не вздумай меня покидать, моя родная сладкая девочка... Волк с тобой... Он не предал тебя, милая... Ты всё неправильно поняла...             Дамрад внесла бесчувственную Игтрауд в дом встревоженной госпожи Аэльгерд. Та написала обширное дополнение к мемуарам, и они занимались редактированием; решили сделать перерыв, и госпожа Аэльгерд отпустила Игтрауд в кондитерскую лавку. Она хотела отправить с нею одного из своих мужей, но девушка отказалась, сказав, что справится с таким небольшим расстоянием и сама.             Вот и справилась... Да не совсем.             Игтрауд уложили в постель и срочно вызвали госпожу Мирогильд. Та прибыла очень скоро, осмотрела девушку и подтвердила сильный приступ. Удалось влить в рот Игтрауд большую дозу успокоительного, которое так же снижало частоту сердцебиения.             — Государыня, что случилось? — расспрашивала крайне обеспокоенная хозяйка дома.             — Мы встретились с Игтрауд у кондитерской лавки, когда ей стало плохо, — угрюмо ответила Владычица.             — Её что-то взволновало? — допытывалась госпожа Аэльгерд.             — Да, кое-что было... Неважно, — отмахнулась Дамрад. Она склонилась над возлюбленной, нежно гладила пальцами её щёки и зашептала: — Игтрауд, детка... Я с тобой, слышишь?             Ворвалась взволнованная госпожа Эльвингильд. Увидев дочь в ужасном состоянии, а также склонившуюся над ней Дамрад, она воскликнула:             — Что происходит? Государыня, сколько можно? Прошу, оставь наконец Игтрауд в покое!             Это было многозначительное восклицание, за которым очень многое стояло. Не всем стоило это слышать, Эльвингильд этим практически признавалась публично, что у её дочери отношения с Владычицей. Повисла тишина. Кроме неё самой, Игтрауд и Дамрад в комнате находились только госпожа Мирогильд и хозяйка дома; врач сделала вид, что это её не касается, а госпожа Аэльгерд и так обо всём давно догадывалась.             Дамрад выпрямилась и посмотрела на тётю пронизывающе-холодно.             — Любезная тётушка, мы с тобой всё давно выяснили. Сейчас не время для словесных перепалок.             Мурашки бежали от её голоса — спокойного, негромкого, отчётливого, но с морозным призвуком стального клинка. Этим голосом можно было резать камни. Она ни на миг не забывала о том, что они с тётей прошли точку невозврата в отношениях, уже ничего не может быть по-прежнему, и своим голосом и взглядом напоминала об этом госпоже Эльвингильд. Тётя, пусть даже в своих мыслях, но пожелала ей смерти, когда разговаривала с господами мятежниками, в душе она была готова ответить им «да», хоть и не успела произнести этого вслух. Это разделило их с Дамрад отношения на «до» и «после». «До» у Дамрад было к тёте и уважение, и родственная привязанность, «после» — ничего, только беспощадный каменный холод, непреклонный и спокойный. Это пожелание смерти обрубило всё раз и навсегда — точно так же, как с родительницей, когда та послала Дамрад на войну, желая ей гибели в бою.             Игтрауд медленно становилось лучше, приступ миновал, но слабость после него не позволяла ей подняться с постели. Дамрад и Эльвингильд, олицетворяя собой две державы, прервавшие между собой дипломатические отношения, сидели рядом с ней и игнорировали друг друга.             — Доченька, как ты? — встрепенулась госпожа Эльвингильд, когда Игтрауд открыла глаза.             Игтрауд обвела взглядом комнату, заметила Дамрад и отвернула лицо с выражением страдания. Драгоценная хозяйка весеннего сада отвернула своё прекрасное, светлое лицо от волка, больше не пускала его в свой уголок. Ему теперь было отказано в доступе в это светлое и чистое пространство, его там больше не ждали и не желали видеть. Если что-то и могло превратить сердце волка в мёртвый, остывший, рассыпающийся в прах уголёк, так именно вот это. Если что-то и могло пронзить его насквозь и насмерть, то именно это. И он, пронзённый, опустился на землю у входа в сад, откуда был изгнан. Его сердце было мертво, он сам умирал.             Случилось то, чего он больше всего боялся — она не поняла, отвернулась, отдалилась. Он защищал её от грязи и жестокости мира, как мог, но сам не мог не запачкаться. И вот — она увидела его грязным и не захотела впускать. Может, она и была права, и не следовало ему в таком виде заявляться в её чистый уголок, пачкая его тем, от чего он защищал и сам уголок, и его хозяйку... Не стоило приносить эту грязь на его аккуратные тропинки, на белоснежные лепестки его цветов, этим оскорбляя его.             Для волка это не имело никакого отношения к измене любимой женщине, так как сердце в этом не участвовало. Ни удовольствия, ни счастья, ни радости он не испытывал, это была необходимость. Хозяйка просто увидела зверя за работой, и эта работа её ужаснула. Он не показывал ей эту неприглядную сторону своей жизни, где далеко не всё могло быть чистым, благородным, правильным в её понимании. Зная, что их с хозяйкой принципы, взгляды и убеждения далеко не во всём совпадают, он просто оберегал её от этой стороны, не пытаясь давить на неё, переубеждать, заставлять её думать иначе. Он не хотел, чтобы она разделяла его взгляды, она была дорога ему именно такой, какова она была, волк не хотел изменить хозяйку. Он всего лишь хотел свалить своих врагов и применял для этого средства, которым не было места в её представлениях о достойном, благородном и правильном, но какой бы отталкивающей эта сторона его жизни ни выглядела, она была необходима. Ведь его враги в долгосрочной перспективе угрожали в том числе и миру хозяйки — его безопасности и благополучию. Увы, её светлый уголок находился не в пустоте, а в далеко не таком светлом и чистом пространстве, опасном и жестоком, где жили и действовали враги, и чтобы это пространство от них очистить, волк и должен был работать. Враги могли устранить и госпожу Эльвингильд, если бы она им чем-то помешала и перешла им дорогу, а это нанесло бы удар и по весеннему саду. Они были очень опасны и жестоки, и помешать им мог кто угодно.             Но волк знал: даже если она больше не пустит его в свой сад, он, пронзённый насквозь, поднимется. С опустевшей грудью, с мёртвым угольком вместо сердца — встанет и пойдёт работать дальше, чтобы продолжать защищать её.             — Игтрауд, — тихо, нежно позвал волк.             Она не откликнулась, отворачивала лицо, не хотела смотреть на него и разговаривать с ним. Сейчас она точно не желала слушать его объяснения: считала, что видела достаточно. Она полагала, что он предал её, но он всего лишь работал над устранением врагов. И невозможно было объяснить ей это. Просто невозможно.             — Мне уйти? — глухо спросила Дамрад, всё же пытаясь заглянуть в лицо, поймать взгляд.             Игтрауд не отвечала. Владычица поднялась. Волк с опустевшей грудью тоже поднялся, собираясь с силами, чтобы двигаться дальше.             — Я приду завтра, милая, — тихо сказала Дамрад.             У неё было ещё много дел. Нужно было поймать шпионку, извиниться перед ней и придумать какую-нибудь причину, по которой пришлось срочно отлучиться; изучить документы, которые она привезла; уложить Санду спать. Для всего этого были нужны силы, нужна была маска благополучия на лице — все должны были видеть, что всё в порядке, тогда как сердце в груди волка превратилось в остывающий прах. Шпионка должна видеть обольстительную улыбку и слышать бархатный голос, трепеща от незримых объятий «щупалец»; Санда должна получить свою долю ласки и внимания, но ни в коем случае не должна заподозрить, что матушку что-то гложет и терзает. Она не должна ощутить мертвящего дыхания испепелённого сердца, не должна ничего заметить. Ведь если внешний мир трещал по швам и шатался, то и её детский мирок был под угрозой... И Дамрад должна была удержать тяжёлый внешний мир на своих плечах, чтобы целым и неприкосновенным остался мирок девочки. Но малышка не должна видеть, что матушке трудно держать мир, матушка должна улыбаться и дарить ей ласку, в то время как её хребет, держащий на себе невыносимую тяжесть, трещит и гнётся.             Сидя в повозке с закрытыми глазами, Дамрад искала в себе силы на всё это.             А госпожа Эльвингильд, склонившись над Игтрауд и нежно сжимая её руку между своими ладонями, уговаривала её хотя бы временно пожить дома, вдали от столицы. Да, дорога долгая, но они закажут повозку повышенного удобства, со спальным местом, и Игтрауд благополучно перенесёт путь. Отдых и тишина необходимы, нервы так и не смогут восстановиться, если их всё время трепать... Нужен покой, а покой может быть только вдали от Дамрад.             Игтрауд чувствовала обязательства перед госпожой Аэльгерд, чьё дополнение к мемуарам она сейчас редактировала; они не закончили работу, как же она уедет? Но добрая госпожа Аэльгерд, конечно, готова была ждать сколько угодно, ведь главное — здоровье и хорошее самочувствие Игтрауд.             — Поезжай домой, дитя моё, отдохни в тишине и покое, — мягко сказала хозяйка дома. — Нет ничего важнее твоего здоровья.             Перед глазами Игтрауд стояла эта картинка — светловолосая госпожа, посылающая воздушный поцелуй Дамрад в повозке. Её взгляд, её движения, её глаза и лицо — это невозможно было понять неправильно, принять за что-то другое. «Женщины — гораздо более тонкое наслаждение», — всплыли в памяти слова Дамрад. Если мужья — дань общественным обычаям, с этим ещё можно было попытаться смириться, сцепив зубы, то другой женщины сердце Игтрауд не готово было простить Владычице.             Поэтому она ответила согласием на предложение матушки. Слишком больно было хозяйке сада, слишком невыносимо и горько, даже мысль о Дамрад рвала сердце в клочья. Летний день, девочка с удочкой? Дамрад предала и это, наплевала на это самое светлое, самое сокровенное... Был ли смысл питать и поддерживать это своей любовью, помнить и беречь? Ведь для Дамрад это не имело ценности, как выяснилось...             Игтрауд согласилась ехать, но не знала, для чего ей отдыхать, для чего набираться сил и восстанавливаться. Всё утратило смысл, мир померк, больше не стало причин открывать глаза по утрам. Доделать работу, обещанную госпоже Аэльгерд — да, но этого мало. Мало для сердца, чтобы чувствовать потребность в своём дальнейшем биении.             Госпожа Эльвингильд, обрадованная согласием дочери, немедленно заказала повозку со спальным местом. Оставив Игтрауд у госпожи Аэльгерд, она спешно отправилась к себе — собирать вещи.             Дамрад тем временем уладила всё с прекрасной шпионкой, наплела ей что-то о срочных государственных делах, успокоила и задобрила подарком. Та ничего не заподозрила, не поняла, что творилось в груди волка. К Санде Владычица тоже пришла минута в минуту, подхватила на руки и покружила, целуя, и в её глазах девочка читала только ласку и нежность, но не боль отвергнутого волка, его тоску и мрак в его душе. На супружеский долг Дамрад уже не хватило, тут требовалось больше сил и отдачи, а её зверь сейчас был ранен, он плёлся с перебитой лапой. Её хватило только на ласковую беседу с мужьями; она выслушала рассказ о том, как у них прошёл день, поцеловала каждого и пожелала спокойной ночи, сказав, что очень устала сегодня.             Волку было очень непросто завершить этот день, не уронив маски благополучия и не показав никому своего истинного состояния. Но он сделал это, он смог. Он тосковал по хозяйке сада, его сердце выло по ней, кричало и звало её, но он смог. Но едва день завершился, как поступило тревожное известие: госпожа Эльвингильд заказала повозку повышенного удобства. Это могло значить только одно: она увозила Игтрауд.             Вещи были собраны и погружены, госпожа Эльвингильд вынесла дочь на руках и устроила на постели в повозке. Игтрауд доверчиво обнимала её за плечи, её светловолосая головка устало клонилась, в тени опущенных ресниц прятался угасший взгляд. Душевный надлом проступал в изгибе её бровей и наклоне головы, опустошённость и разбитость пригибали её к земле. Зачем ей теперь сад, если волку он не нужен? Зачем ей теперь свет, если глаза волка предпочитают тьму?             Повозка уже отъехала от дома и заскользила по улицам; ночной летний воздух струился внутрь, колыхая занавеску на дверце. Голова Игтрауд покоилась на подушке, глаза были горько и устало закрыты, а госпожа Эльвингильд с выражением упорства и решимости сидела рядом. Вдруг из-за поворота им навстречу вынырнула чёрная повозка с гербом. На груди у носильщиков тоже мерцали правительственные знаки, и повозка госпожи Эльвингильд была вынуждена остановиться.             Дамрад выскочила и бросилась к дверце, распахнула её, блестя пристальной, отчаянно сверкающей бездной в глазах.             — Игтрауд! — позвала она.             Госпожа Эльвингильд смотрела на неё непримиримо, с вызовом.             — Государыня, Игтрауд по состоянию здоровья требуется отдых. Поэтому мы едем домой. Жизнь в столице вредна для неё.             Дамрад даже не смотрела на тётю, её взгляд был прикован к девушке, которая отвернулась и заслонила лицо ладонью. Сумрак не позволял толком разглядеть, но её ресницы как будто намокли, а грудь вздымалась от всхлипов.             — Детка, — глухо, хрипловато-нежно окликнула Владычица. — Не уезжай, не покидай меня, прошу...             В её голосе слышался отзвук волчьего рыка, клыки проступали из-под верхней губы, а глаза горели нежной и горькой памятью о свете весеннего сада. Игтрауд улавливала кожей призрачную ласку прикосновения, но это были не «щупальца», Дамрад не пользовалась теперь ими с нею, щадя её сердце. Это нежная, жадная, исступлённо зовущая бездна взгляда скользила и по телу, и затрагивала душу осторожными, умоляющими касаниями. В глазах Владычицы не было слёз, но в глазах волка они стояли.             — Государыня, прошу, пропусти нас, — снова подала голос госпожа Эльвингильд.             Дамрад смотрела сквозь неё, как сквозь пустое место. Волк прильнул к земле у входа в сад в последней надежде получить хотя бы намёк на прежнюю нежность, хотя бы на возможность её возвращения, но хозяйка отвернула от него лицо и плакала.             — Государыня, прошу, не причиняй Игтрауд волнений и мучений! — возвысила голос госпожа Эльвингильд. — Отпусти же её, пока ей не стало хуже! Она еле пришла в себя после приступа, а ты снова терзаешь её сердце!             Только страх причинить возлюбленной смертельный вред заставил Дамрад отступить. Бездна в её глазах стала пепельно-седой, нежная щекотка её взгляда покидала Игтрауд, та кожей чувствовала, будто что-то соскальзывает с неё, отпускает... И так холодно и пусто становилось от этого, что душа рвалась следом, пытаясь удержать соскальзывающее. Но перед глазами встала светловолосая госпожа, посылающая воздушный поцелуй, и трещина поползла между ними. Может, матушка права, и всё это — наваждение? Чары Дамрад, которая на самом деле не чувствует того, о чём говорит и что внушает?             Но Игтрауд не могла забыть того ощущения тоски зверя, которую Дамрад вливала в неё когда-то, чтобы дать ей понять, что зверь чувствовал в разлуке. Такое невозможно было выдумать, невозможно внушить! Это существовало на самом деле... Девушка хотела повернуться к Дамрад и протянуть руку, но та уже отступила — с горько сжатыми губами и сединой бездны во взгляде. Госпожа Эльвингильд закрыла дверцу и отдала приказ продолжать движение. Повозка заскользила дальше, Игтрауд прятала мокрое лицо в ладони, а подушка впитывала её слёзы.             Дамрад осталась стоять в струйках ласкового ночного ветерка, а глаза волка зажглись безумием, которое порождала нестерпимая, разрывающая душу тоска. Он не мог без хозяйки сада ни дышать, ни существовать.             Через сутки повозка госпожи Эльвингильд остановилась на постоялом дворе: и носильщикам, и Игтрауд требовался отдых. Носильщики обедали и справляли свои нужды, девушка лежала в постели гостиничной комнаты, а госпожа Эльвингильд, купив цветы, поставила их в вазочку на столик у изголовья кровати. Игтрауд поела только немного мясного бульона с зеленью и сухариками, а родительница купила в дорогу коробку печенья. Цветы она поставила на полочку в повозке, чтобы Игтрауд могла продолжать любоваться ими.             В дороге госпожа Эльвингильд подкрепилась печеньем и лёгким сладким вином из дорожной фляжки, чуть сдобренным специями. Игтрауд делала глотки воды с мёдом.             — Ещё этого не хватало, — вырвалось вдруг у госпожи Эльвингильд.             Она заметила в окошечко чёрную повозку с гербом, которая нагоняла их. Дамрад не желала оставить Игтрауд в покое.             — Что там, матушка? — встревожилась девушка, поднимая голову от подушки.             — Ничего, всё хорошо, отдыхай, — сказала та, но по её взгляду было понятно, что ничего не хорошо.             Расстояние между ними и чёрной повозкой сокращалось. Госпожа Эльвингильд подгоняла носильщиков, но те уверяли, что и так идут по расписанию и укладываются в нужное время. Тут и Игтрауд заметила повозку, и это не могло её не взволновать. Сердце опять заколотилось, и пришлось капать в воду усиленную дозу успокоительного, большой флакон которого им дала с собой врач.             Повозка не отставала. Приближалась следующая остановка, на которой им не избежать встречи, и госпожа Эльвингильд стала просить носильщиков пропустить эту точку маршрута, двигаясь дальше.             — Мы живые, госпожа, и тоже устаём, — отвечали те. — Чтобы доставить вас благополучно и в срок, мы должны соблюдать все правила. Пропускать остановки запрещено.             — Я понимаю, ребята, тяжёлая у вас работа, — пробормотала госпожа Эльвингильд.             Остановка была сделана. Повозка Дамрад догнала их и тоже остановилась, но Владычица не выходила из неё. Игтрауд смотрела на неё в окно гостиничной комнаты, сердцем ощущая тоскливый зов волка. В этом зове звенели слёзы, пела плачущая нотка, и глаза девушки невольно намокали. Кусок не лез ей в горло, она выпила лишь чашку отвара тэи с несколькими сдобными сухариками, а госпожа Эльвингильд опрокинула чарку хлебной воды. Она с беспокойством посматривала в сторону чёрной повозки, но оттуда никто не появлялся. Игтрауд замечала, что матушка в последнее время налегает на хмельное, чего за нею прежде никогда не водилось, но делать родительнице замечание по этому поводу не смела. Возможно, матушка пыталась так успокаивать нервы.             На этом постоялом дворе продавались свежие фрукты, и госпожа Эльвингильд купила корзинку плодов рубинового дерева, чтобы порадовать Игтрауд. Плоды были чудесные, терпковато-сладкие, но так хотелось разделить их с волком, что в одиночку их есть было до слёз тоскливо. Они продолжили движение, и чёрная повозка следовала за ними, не сокращая расстояние, но и не отставая.             Погода портилась, начинался дождь. Госпожа Эльвингильд так нервничала из-за чёрной повозки, что переусердствовала с хмельным, прикладываясь к фляжке.             — Да когда же ты отстанешь?! — вскричала она и швырнула сгусток хмари под ноги правительственным носильщикам.             Передняя пара споткнулась, повозка покачнулась и ударилась днищем о землю. Отломилось одно из креплений, за которое цеплялась лямка носильщика — повозка временно вышла из строя и не могла продолжать движение.             — Матушка, что ты делаешь?! — вскричала Игтрауд в ужасе.             Прильнув к окошку, она увидела, как из сломанной повозки выпрыгнула волчица очень светлой серой масти — серебристая, почти белая. Очертания её небольшой морды были аккуратны, но отличались резкостью и суровостью, точно выбитые из мрамора. Отталкиваясь точёными, сильными лапами от слоя хмари, она продолжила погоню за Игтрауд. Ремонт крепления мог занять от часа до двух, и отстала бы повозка очень значительно. Госпожа Эльвингильд, отхлебнув из фляжки, выругалась, чего за ней тоже раньше не водилось. У Игтрауд даже вырвался нервный, слегка злорадный смешок над матушкиной неудачей.             — Морские волчицы не сдаются!!! — воскликнула она с каким-то щекочущим жутковатым восторгом, который коснулся её души при взгляде в глаза серебристого зверя.             Игтрауд сжала кулак и оскалилась, а матушка крикнула:             — Ребята, поднажмите! Нас преследуют!             Она сильно нервничала и тоже скалилась, даже рык вырывался из её горла, а Игтрауд не сводила напряжённого, сверкающего взгляда с бегущего зверя. Он был прекрасен, таким девушка и представляла себе волка — странного и мрачного гостя весеннего сада.             Дождь усиливался, становилось зябко. Похоже, надвигалась одна из волн летнего холода, которые бывали нередки в Кебильхайме даже в середине тёплого времени года. Владельцы садов старались к этой поре обобрать весь урожай плодов рубинового и медового деревьев, потому что те портились на ветках от сырости. Даже будучи сняты чуть недозрелыми, они потом доходили до нужного вкуса при хранении. В южных странах был более благоприятный и мягкий климат, но Кебильхайм находился в полосе с довольно капризной и часто ненастной погодой летом, суровыми зимами и зябкими, богатыми на заморозки вёснами.             Носильщики покрыли бритые черепа капюшонами и продолжали бежать. Матушка закуталась в плащ и заботливо укрыла Игтрауд одеялом. Душа девушки болела за зверя, который мчался сквозь непогоду, под струями холодного дождя — с неугасимым огнём в глазах, почти страшным в своей решимости. Ветер упирался ему в грудь, ливень обнимал бока, а молнии вспыхивали жутковатыми, пронзительными отсветами в его взгляде, устремлённом вслед Игтрауд.             Безумное, отчаянное упорство зверя ранило сердце девушки нежной болью, она приникла к окошку уже неотрывно, до мучительного напряжения в шее — просто не могла не смотреть, не могла оторваться. Это была бешеная гонка, которая надрывала душу и сердце.             Погода, словно бы желая усилить трудности, стала ещё хуже: к дождю добавился снег. Такое летом в Кебильхайме тоже бывало, хотя и довольно редко. К очередной остановке они подъехали порядком продрогшие, а носильщики сразу устремились в предназначенное для них помещение, чтобы обогреться и отдохнуть. Игтрауд обернулась и едва не застонала: немного отставший зверь уже приближался. Ему нечем было заплатить за постой, и Игтрауд в порыве беспокойства за него высказала предложение:             — Матушка... Давай снимем Дамрад комнату, прошу тебя. Она выскочила из повозки без всего... Без денег, без вещей. Прошу, будем же милосердны!             — Ещё не хватало, — жёстко, почти грубо ответила госпожа Эльвингильд. — Пусть перекинется и войдёт в гостиницу. Думаю, государыню никто не откажется приютить.             — Матушка! К чему такая жестокость?! — едва не заплакала Игтрауд.             Но госпожа Эльвингильд, поджав губы, уселась в кресло и протянула руки к огню в камине. Она поспешно прихлёбывала горячий отвар тэи, а Игтрауд негодовала, не понимая, как можно греться в тепле, оставив Дамрад снаружи, в такую страшную непогоду? Зверь между тем расположился лёжа под навесом, найдя местечко посуше. Подошёл охранник придорожной гостиницы и что-то сказал, и волчица подняла морду. Она общалась мыслеречью. Судя по всему, она не хотела привлекать к себе внимание и предпочитала оставаться инкогнито, а то слухов и пересудов потом не оберёшься. Она лишь попросила разрешения остаться под навесом, не раскрыв своего имени. Денег за это никто не брал, и волчица могла оставаться во дворе сколько угодно.             — Я запрещаю тебе к ней выходить! — сказала госпожа Эльвингильд, и её голос прозвучал жёстко и хрипло. — А если попытаешься, я вынуждена буду применить силу! Не заставляй меня это делать!             — Ты применишь силу ко мне, матушка? — не поверила своим ушам Игтрауд. — В самом деле?..             — Да, — рыкнула родительница, обнажив клыки.             Она шумно выдохнула и провела ладонями по лицу, заморгала, глядя на огонь. Девушка опустилась на стул у окна, охваченная отчаянием. В груди жгло негодование, хотелось сказать матушке, что та ведёт себя отвратительно, даже смотреть на неё неприятно, но Игтрауд не решилась, так как была воспитана в почтении к родителям. Она лишь осмелилась заметить, когда госпожа Эльвингильд снова отхлебнула из фляжки:             — Матушка, извини, но меня беспокоит, что ты многовато пьёшь.             Глаза родительницы, воспалённые от бессонницы, вскинулись на неё колючими искорками.             — Не тебе указывать мне, дитя моё, что и как мне делать, — ответила она.             Игтрауд ожидала такого ответа. Волна гнева и раздражения родительницы обдала её неприятными мурашками, и она поспешила отвернуться к окну, за которым всё ещё бушевало ненастье. Летний холод выдался необычайно суровым, Игтрауд ничего подобного не видела на своём веку. Сердце рвалось туда, к промокшей волчице, которая лежала, устроив морду на лапах; хоть укрыть бы её чем-то, одеяло набросить, вынести миску горячего мясного бульона... Игтрауд уже не думала о светловолосой госпоже, всё это ушло за неистовую пелену ненастья, девушка плакала от жалости и сострадания к волку, который преданно и настойчиво следовал за ней. Всей душой она рвалась к нему, и он чувствовал её порыв. Волчица вскинула морду и устремила взгляд в окно. Это было невыносимо...             Рыдая, Игтрауд упала на постель, а матушка всё сидела у огня, так и не допив свой уже остывший отвар. Она злоупотребляла своей властью и силой, хотя, как она считала, и с благими намерениями. Она ожесточилась и в своём ожесточении не желала ничего видеть и слышать, лишь морщилась болезненно, когда Игтрауд всхлипывала особенно громко.             А девушка проклинала свой недуг, своё слабое расшатанное сердце, которое не позволяло ей сейчас вырваться наружу, из ловушки матушкиной опекающей власти. Боль оттого, что родительница может так с нею поступать, прибавляла ей горечи и отчаяния. Всегда добрая, мудрая, заботливая матушка сейчас превратилась в какое-то чудовище.             Снег прекратился, дождь чуть ослабел, но не переставал изливаться с серого, затянутого тучами неба, а порывы ветра оставались такими же крепкими. Чёрная повозка с гербом отчего-то не нагоняла Дамрад — вероятно, у носильщиков возникли какие-то затруднения. Госпожа Эльвингильд с Игтрауд тронулись в дальнейший путь, а волчица, поднявшись с места, устремилась следом.             Дорога вошла в довольно сумрачный лесок, сквозь густые и раскидистые кроны которого дождь не так сильно мочил. Его сумрак таил в себе опасность: на повозку выскочила группа из пятнадцати вооружённых грабителей. Дамрад уже начала усердно бороться с преступностью, но шайки ещё орудовали на дорогах, и ездить по стране было порой весьма небезопасно. На этот случай носильщики проходили обучение воинскому искусству и могли применять оружие для защиты пассажиров. Шестеро этих дюжих ребят представляли собой прекрасно обученную вооружённую охрану, но силы разбойников превосходили.             Игтрауд ещё не доводилось попадать в такие переделки; матушка берегла её с детства и не позволяла много ездить, дабы не подвергаться риску нападения. Сердце девушки зашлось в бешеном стуке, она задыхалась и ловила ртом воздух.             — Я с тобой, дорогая, я с тобой, — повторяла матушка, прижимая её к себе.             Она достала бутылку успокоительного и плеснула в походную чашечку, окованную стальным узором, резко пахнущую спиртовую настойку. Разбавлять водой было некогда, и нутро Игтрауд обожгло огнём. Лекарственная горечь разлилась во рту, она закашлялась, давясь и обливаясь слезами.             — Вот так, всё будет хорошо, не бойся, — хрипло сказала госпожа Эльвингильд, вынимая из ножен кинжал, который она носила в дороге для самозащиты.             Одной рукой она обнимала кашляющую Игтрауд, второй сжимала клинок, готовая вступить в бой. Носильщики сражались изо всех сил, один был уже ранен, но продолжал драться.             И вдруг на разбойников налетел серебристо-серый вихрь. Он наносил удары хмарью, хватал врагов своей клыкастой пастью и одним нажатием мощных челюстей ломал шею. Тела он отбрасывал в сторону. Один из разбойников нанёс ему удар кинжалом в бок, и лес огласился звериным рёвом боли. Второй разбойник ранил волчицу мечом, но это был его последний удар: зверь оторвал ему голову.             — Дамрад... Дамрад, — задыхаясь, стонала Игтрауд.             Окровавленная волчица, словно не замечая своих ран, сражалась, как разъярённое чудовище. Её глаза метали молнии, розовая от крови пасть вспарывала клыками животы врагов. Уже несколько злодеев лежали на земле с выпавшими петлями кишок, корчась и хрипя. Повозка Дамрад так и не подошла на помощь, и было уже ясно, что что-то случилось.             Шайка дрогнула и обратилась в бегство, встретив слишком яростное сопротивление, а пришедшая повозке на помощь волчица повергла их в ужас. Она не просто убивала их, она набрасывала на них сети обездвиживающего страха, словно стискивая в незримых могучих объятиях. Попав в такой плен, разбойник замирал в оцепенении — тут-то ему и приходил конец.             Один носильщик был серьёзно ранен, остальные отделались лёгкими царапинами. Истекающая кровью волчица только сейчас почувствовала свои раны и с горловым рычащим стоном опустилась на землю. Алая влага из её тела, смешиваясь с дождевой водой, растекалась под ней. Игтрауд выползла из повозки и, поскальзываясь на мокрой земле, добралась до зверя.             — Дамрад... Дамрад, — повторяла она.             Задыхаясь и рыдая, она упала на колени рядом с волчицей и гладила её мокрую шерсть, потом простёрлась на ней и обхватила руками. Следом за ней из повозки выбралась и госпожа Эльвингильд, которой так и не пришлось пустить в ход кинжал. Она хотела поднять и оттащить дочь от волчицы, но поскользнулась и упала на колено. Пока она, скользя в грязи, поднималась на ноги, Игтрауд покрывала исступлёнными поцелуями морду и шею зверя.             «Игтрауд... Моя Игтрауд!» — услышала девушка в голове мыслеречь.             — Твоя... Твоя, — выдыхала она с рыданиями.             Она целовала окровавленную пасть, нежно мяла ухо, чмокала щёку и бровь. Волчица лежала на боку, вытянув лапы, и жмурилась под поцелуями. Крови под нею натекло уже много, зрелище было жутковатое, Игтрауд рыдала и тряслась: ей казалось, что алая влага жизни уже почти вся покинула тело отважного зверя. Её родного зверя, яростно защищавшего её.             «Моя... родная... хозяйка сада», — дохнул мыслеголос.             — Мой самый родной на свете волк, — сквозь всхлипы шептала Игтрауд. — Ты всегда в сердце хозяйки сада... Оно никогда не отвернётся от тебя, мой родной, мой единственный зверь, моя радость, моё счастье... Тепло моих ладоней всегда принадлежит тебе...             Она не произносила расплывчатого слова «люблю», она говорила на понятном волку языке. Он урчал, жмурился и впитывал её горячую, безумную, жадную ласку. Когда руки госпожи Эльвингильд легли на плечи Игтрауд, она даже дёрнулась, не желая отрываться от волчицы.             — Государыня! — раздался взволнованный оклик.             К ним мчалась чёрная повозка с гербом, но другая — не пустая, с седоками. За нею следовал отряд воинов, а из окошка дверцы высунулась одна из приближённых Дамрад, госпожа Э́лебрен. Вместе с нею прибыл сам глава службы безопасности, господин Некхейм.             — Государыня ранена! — вскричал он, выпрыгнув из повозки. — Носилки, немедленно!             Он очень вежливо, но твёрдо отстранил Игтрауд от волчицы и сам склонился над нею.             — Госпожа Дамрад, ну что же ты умчалась, даже не предупредив никого?! Еле догнали тебя...             Владычица была ещё очень молода, горяча и охвачена чувствами. Волк забыл обо всём, для него существовала только хозяйка весеннего сада, которую увозили от него. Он обезумел от чувства утраты, ему казалось, что свет летнего дня, в котором жила девочка с удочкой и стеклокрылкой на носу, гаснет с отдалением Игтрауд... Ему стало невыносимо темно, жутко и больно, он потерял воздух, потерял почву под ногами. Он потерял всё.             Это был единственный раз, когда влюблённая Дамрад забыла о том, что она — Владычица, и позволила чувствам взять верх над долгом.             — Игтрауд, — простонала она уже в человеческом облике, когда её укладывали на носилки и укрывали одеялом.             Некхейм понял её приказ: девушка должна оставаться с ней. Он обратился к Эльвингильд:             — Уважаемая госпожа, прошу прощения... Тебе с дочерью придётся задержаться в пути. До особого распоряжения государыни.             А Игтрауд не сводила застывшего, затянутого дымкой слёз взгляда с окровавленной земли, на которой только что лежала волчица. Это была кровь самого родного на свете зверя, пролитая за неё, и она была готова целовать эту грязь, смешанную с алой жидкостью из жил любимой — когда-то тёплой, а теперь уже остывшей, так и не впитавшейся в пресыщенный дождевой водой грунт. Если волк и провинился, то искупил всё этой кровью.             — Уведите же её оттуда... кто-нибудь, — простонала Владычица, успевшая увидеть, что Игтрауд всё ещё потрясённо смотрит на эту страшную лужу.             Госпожа Элебрен, бережно поддерживая и обнимая девушку, исполнила повеление Дамрад. Игтрауд зашаталась, и пришлось нести её к повозке на руках.             Кровопотеря из ран была большой, долгая дорога для Дамрад стала бы мучительной, поэтому её на носилках отнесли в ближайшую деревушку и уложили в доме местной жительницы. Это была даже не деревушка, а хутор. Хозяйка держала много домашней скотины, у неё был огромный плодовый сад, пчелиные ульи и хлебное поле. А ещё пятеро мужей, семеро сыновей и три дочери. Всё семейство было потрясено визитом столь важных гостей, которых нужно было напоить-накормить, разместить и должным почтением окружить.             Некхейм послал воинов на поиски остатков разбойничьей шайки; поручение было выполнено успешно, злодеев разыскали, повязали, приволокли и бросили в сарай — до суда.             Судьба брошенной Дамрад повозки выяснилась: она попала в другую разбойничью засаду, трое носильщиков были ранены, двое — убиты. Уловом злодеев стали забытый Владычицей кошелёк да её одежда. Особую ценность представляли ордена, усыпанные драгоценными камнями: их грабители могли выковырять и попытаться сбыть скупщикам краденого. Служба безопасности уже работала там. Скоро должны были поступить известия о том, найдены ли награды.             Хозяйка хутора нередко давала приют путникам, поэтому среди построек имелся двухэтажный гостевой домик. Владелица имела с этого некоторый доход, даже официально платила налог как содержательница частного постоялого двора. Тут всё было очень чистенько и уютно, по-домашнему, по-деревенски, но без городских удобств: постройки не являлись одушевлёнными. Но бани было целых три: для хозяйки и дочерей, для мужей и сыновей, а также гостевая мыльня. Звали хозяйку госпожа Иобранд, и она была обладательницей богатырского роста и роскошных каштановых бакенбард. Последние не были редкостью среди женщин Нави, вот только многие городские жительницы от них избавлялись, а сельские щеголяли природной растительностью. Брились госпожа Эльвингильд и её покойная сестра Брендгильд, у Игтрауд рос только небольшой, почти незаметный золотой пушок, а Владычицу природа растительностью на лице не одарила.             Дамрад положили в гостевом домике, там же разместились Элебрен с Некхеймом, воинам и носильщикам предстояло отдыхать на сеновале, а госпожу Эльвингильд и Игтрауд Иобранд взяла в свой дом, выделив им комнату на двоих. Она очень сердечно отнеслась к девушке и принесла для неё с родительницей огромную миску плодов рубинового дерева. Урожай успели снять до волны холода, а злаки в Нави были выносливее сорняков, так что за своё жито и будущий хлеб хозяйка могла не волноваться.             — Ух и холодрыга нынче! — сказала Иобранд. — Что погода-то вытворяет, глянь-ка... Эк вы, уважаемые госпожи, под ненастье-то попали, бедняжечки мои!             Из плодов хозяйка делала домашнее вино, с прошлого урожая ещё немного осталось, и она принесла из погреба два пыльных закупоренных кувшина.             — Вот, угощайтесь, не побрезгуйте нашенским народным питьём, деревенским! — ставя тяжёлые сосуды на стол, молвила она. — Небось, у себя в городах только хлебную слезу и хлещете... Забористая она, это правда, вот только душевности в ней нету!             У неё был низкий, глубокий голос и приятный простонародный говорок. Хозяйка очень понравилась Игтрауд, от неё веяло душевным теплом и уютом, вот только хмельное угощение слегка обеспокоило девушку. Она переживала за матушку, у которой даже взгляд блеснул при виде кувшинов.             Беспокоилась она не зря: в тот же вечер матушка изрядно набралась с хозяйкой. Иобранд, правда, была более крепкого сложения, её хмель не так-то легко одолевал, а госпожа Эльвингильд на нервной почве сильно перебрала. Иобранд на руках отнесла её в комнату и уложила в постель, а рядом с кроватью поставила деревянную лоханку.             — Это ежели госпожа желудок облегчить изволит, — пояснила она огорчённой и встревоженной девушке. И ободряюще подмигнула: — Ничего, ничего! Очухается маменька, никуда не денется. С домашнего-то и похмелья почти нету, не то что с вашего, с городского зелья!             Дождь постукивал в окна, сад тревожно шелестел. Ночь выдалась беспокойная: госпоже Эльвингильд довелось дважды воспользоваться лоханкой, она металась и стонала, что-то бормотала. Игтрауд трижды подносила ей воды, а под утро та наконец села на постели и долго смотрела перед собой опустошённым, мутновато-мученическим, но уже трезвым и разумным взглядом.             — Отвратительно, — простонала она. — Как я безобразно напилась! Нельзя так... Этого больше не должно повторяться! Как ты себя чувствуешь, дитя моё?             — Хорошо, матушка, — ответила Игтрауд, хотя, откровенно говоря, не чувствовала себя ни выспавшейся, ни бодрой. Но сердце не беспокоило — и то хорошо.             — М-м, — простонала госпожа Эльвингильд, прижимая ладонь ко лбу. — Вот тебе и деревенское питьё... Дорогая, поди, спроси у хозяйки, нельзя ли получить немного горячей воды для бритья.             Хозяйка была занята где-то, а на кухне хлопотали её мужья. Игтрауд получила горячую воду в кастрюле, а один из мужей отнёс следом за нею в комнату к гостьям кувшин молока и две кружки на подносе.             — У нас завтрак поздний, только после утренней работы, — пояснил он. — Молоко — чтоб утренний голод сбить.             Госпожа Эльвингильд достала дорожное зеркальце и бритвенный прибор, намылила щёки и навела на них гладкость, потом жадно выпила кружку молока.             — А погода всё не исправляется, — заметила она, поглядев в окно.             Всё так же шёл дождь, сад дышал холодом. Игтрауд, напившись молока, сказала:             — Матушка, если ты не возражаешь, я навещу Дамрад.             Госпожа Эльвингильд нахмурилась.             — Я не снимала своего запрета!             Ноздри Игтрауд дрогнули.             — Матушка... После того как Дамрад, рискуя жизнью, спасла нас от верной гибели, будет чудовищной неблагодарностью относиться к ней так, как относишься в последнее время ты.             Госпожа Эльвингильд стукнула кулаком по столу так, что посуда подпрыгнула, а Игтрауд вздрогнула от испуга. Сверкая глазами, родительница прорычала:             — Твоя ненаглядная Дамрад — убийца! Брендгильд с семьёй погибли не при попытке побега, она их убила! Не своими руками, конечно... Приказала убить. Чтобы они больше не мешали ей, и чтобы у мятежников не было соблазна вернуть Брендгильд на престол. Что бы она ни делала, моё отношение к ней не изменится!             — Что ты говоришь, матушка! — пробормотала Игтрауд, у которой от услышанного руки затряслись и сердце заколотилось. — Я не верю в это! Дамрад не могла так поступить!             — Ещё как могла, — холодно, непримиримо сказала родительница. — Правду они, конечно, не скажут, но я более чем уверена: Дамрад убила всю свою семью!             Игтрауд с трудом удалось унять дрожь и сердцебиение. Матушка извинилась за резкость, но по-прежнему не давала разрешения на визит к Дамрад. В комнату постучали.             — Прошу прощения, сударыни! Это Некхейм, — раздалось за дверью. — Государыня пришла в себя и желает видеть госпожу Игтрауд.             У госпожи Эльвингильд затрепетали ноздри, а свежевыбритые щёки покрылись бледностью.             — Игтрауд чувствует себя нездоровой и не сможет прийти! — повысив голос, сурово и неприветливо ответила она через дверь.             — Боюсь, госпожа, это приказ, — извиняющимся тоном ответил Некхейм. — Мне очень жаль, но я вынужден настаивать. Государыня ждёт.             Игтрауд поднялась на ноги и накинула плащ.             — Иду! — отозвалась она. Обернувшись у двери и вскинув бровь, она сказала родительнице: — Приказ государыни.             Та стиснула кулак и челюсти, но девушка уже выскользнула из комнаты. За дверью её поджидал облачённый в чёрные одежды господин Некхейм. Его плащ на плечах был немного влажным, а высокие чёрные сапоги имели следы дворовой грязи. Гостевой домик находился на некотором расстоянии от хозяйского, приходилось пересекать двор под дождём. Некхейм услужливо подал Игтрауд руку при спуске по лестнице, а когда они вышли на крыльцо, со словами: «Погоди, госпожа! Позволь...» — он скинул с себя плащ и набросил его Игтрауд на плечи, поднял капюшон.             — Прошу, не стоит, — запротестовала девушка. — У меня и свой плащ есть...             — Государыня приказала доставить тебя в целости и сохранности, чтоб ни один волосок с твоей головы не упал и чтобы ни одна капелька дождя не намочила, уважаемая госпожа! — подобострастно поклонился Некхейм.             Сам он пересёк двор в кафтане, ткань которого сразу покрылась мокрыми пятнышками. Кончики его волос тоже сразу намокли.             — Погода прескверная, не правда ли? — заметил он.             — Да, весьма, — рассеянно отозвалась Игтрауд.             Перешагнув порог гостевого домика, она сразу попала в душноватое тепло. Топился камин, у огня сидела рыжеволосая и синеглазая госпожа Элебрен, которая при появлении Игтрауд учтиво поднялась на ноги и чуть поклонилась. Игтрауд поклонилась в ответ, припомнив, что эта госпожа отнеслась к ней очень внимательно и заботливо, донеся на руках до повозки.             — Доброе утро, сударыня, — сказала она.             — Доброе утро, госпожа Игтрауд, — ответила Элебрен. — Государыня ждёт тебя.             Она открыла дверь в небольшую комнату с низковатым потолком, где полулёжа на подушках покоилась на кровати Дамрад. Повязки прятались под рубашкой, крови было уже не видно, но Игтрауд при виде бледного лица Владычицы и её посеревших губ ощутила внутреннюю дрожь, холодок и учащение сердцебиения. Дамрад смотрела на неё из-под устало поникших век немного туманным, но осмысленным взглядом. Её рука двинулась в сторону Игтрауд.             — Не волнуйся... Всё хорошо. Иди ко мне, — прошелестели её губы, а белое лицо оставалось совершенно неподвижным. Даже веки, как показалось Игтрауд, не моргали.             Игтрауд села рядом, сжав слегка дрожащими ладонями руку Дамрад. Та была тёплой, пальцы шевельнулись, и девушка ощутила ответное пожатие.             — Успокойся, успокойся, — чуть слышно повторила Владычица. — Раны заживают, всё будет хорошо. Не бойся...             Она по-прежнему думала не о себе и своих ранах, а об Игтрауд, и от этого горло мучительно набухло горячим солёным комом, губы затряслись. Игтрауд уткнулась лбом в руку Дамрад, та скользнула ей на щёку, погладила, смахнула ей слёзы.             — Милая... Скажи мне только одно: хозяйка верит волку? Её сад открыт для него?             Игтрауд хотелось упасть ей на грудь, но она боялась потревожить раны, причинить боль, поэтому только прижималась губами к ласкающим пальцам.             — Да... Верит, — выдохнула она, судорожно пытаясь подавлять всхлипы.             Дамрад долго молчала, а Игтрауд боялась открыть глаза, потому что нежность бездны её взгляда была невыносимой. Но погрузиться в эту бездну хотелось до дрожи, до пугающего и сладкого стеснения в груди, и она открыла глаза. На мертвенном лице Дамрад жил только этот взгляд, только он мерцал и целовал Игтрауд в сердце и душу, бережно подхватывал её падение и баюкал в объятиях.             — Мир перестал существовать для волка, — снова шевельнулись губы Дамрад, а голос шелестел усталым осенним листом. — Всё перестало существовать, когда хозяйка сада решила его покинуть. Волк мёртв без хозяйки... Его душа во тьме. Только хозяйка помнит ту девочку, тот летний день, ту стеклокрылку. Если хозяйка покинет волка, закроет от него свой сад, этот день и эта девочка умрут.             — Я ласкаю волка ладонями, — всхлипнула Игтрауд, касаясь щёк Дамрад и приближая губы к её бледному сухому рту.             — Милая Игтрауд... Моя Игтрауд, — согрело её дыхание Владычицы.             — Твоя, — затряслась от всхлипов девушка.             — Тише, тише, крошка... Не надо плакать. — Глаза Дамрад, близкие до жаркого и сладкого ужаса, улыбались, хотя губы еле шевелились для произнесения слов. — Не терзай сердечко, ему и так довелось немало вынести...             — Самый родной на свете волк, — дрожали мокрые губы Игтрауд, ощущая дыхание Дамрад. — Самый храбрый и сильный... С ним хозяйке сада нечего бояться.             — От голоса хозяйки в груди у волка распускаются цветы, — отвечало дыхание Дамрад. — Они дышат и качают головками, целуются друг с другом... Если хозяйка поцелует волка, он будет счастлив...             Влажные и солоноватые от слёз губы Игтрауд накрыли рот Дамрад, и он раскрылся ей навстречу, а брови и ресницы Владычицы дрогнули. Игтрауд ощутила эту волну дрожи, которая пробежала по телу Дамрад.             — В твоём поцелуе соль и мёд, — дохнула Дамрад. — Соль слёз и мёд весеннего сада.             Ласкающая бездна поцелуя обступила Игтрауд со всех сторон, она уронила своё измученное сердце в неё, не боясь, что оно не выдержит и остановится. Ей было всё равно, ей хотелось умереть в этой бездне — сладостно и восхитительно умереть. Она лишь на миг отрывала губы, чтобы поймать воздух, а потом снова ныряла в поцелуй. Она задыхалась, но снова и снова приникала к губам Дамрад. Лишь когда её тело начало слабеть, рука Владычицы поднялась и легла ей на щёку.             — Так сладко... Но я не хочу выпить до дна твоё дыхание, милая. Отдышись... Ляг ко мне на плечо.             — Твои раны, — испугалась Игтрауд. — Я потревожу их...             — Всё с ними хорошо, детка. Иди сюда... — Дамрад приподняла уголки губ, а бездна в её глазах мерцала каплями дождя на лепестках весеннего сада. — Волк хочет ощутить на себе тяжесть своей женщины.             Не существовало дождя, не существовало комнаты. Сердце медленно успокаивалось, потому что слышало биение сердца волка. Пальцы жили, потому что под ними шевелились целующие губы Дамрад, а грудь дышала, потому что чувствовала тепло тела волка рядом. От мысли, что этого тепла вдруг может не стать, а сердце перестанет биться, душу охватывал мороз ужаса. «Своей женщины», — сказал волк, и в душу хозяйки что-то мощно, сладостно проникло, как жгут хмари, который ей хотелось принимать в себя, раздвигая колени. Ей до крика хотелось снова ощутить Дамрад внутри себя, но никуда не годное сердце не смогло бы вместить в себя эту огромную вселенную.             Опомнилась Игтрауд, только когда в дверь тихонько постучали.             — Госпожа Игтрауд, тебя завтракать зовут, — послышался голос Элебрен.             Девушка приподнялась и села на постели. В первый миг она испугалась: глаза Дамрад были закрыты, она лежала неподвижно, с неземным покоем на лице... И только уловив тихое дыхание, Игтрауд успокоилась и даже умилилась. Израненный волк уснул, убаюканный теплом хозяйки сада.             Завтракали гостьи вместе с хозяевами. Утренняя трапеза больше походила на обед: тонкие лепёшки с завёрнутым в них жареным мясом и рубленой зеленью, обжаренные в большом количестве масла овощи, смешанные с кубиками из мягкого домашнего сыра, а напиток из тэи здесь готовили на молоке, подслащивая его мёдом. Это было необычно, но довольно вкусно.             — Эх, да когда же распогодится-то уже? — проговорила Иобранд, глянув в окно. — Льёт и льёт, дела делать не даёт! А! Знаю, чем мы сегодня займёмся. Надо вино ставить!             Хозяйка всё же сходила в сад и принесла оттуда пучок душистых трав, мокрый от дождя.             — Сейчас отвар сделаем. Пей его сегодня весь день, госпожа Игтрауд: для сердечка полезно.             Отвар в кастрюле отнесли в комнату вместе с чашкой для его приёма. Дождь надолго загнал всех под крышу: хозяйка с семьёй ставили плодовое вино, а гостьи скучали у себя в комнате, время от времени принимаясь поедать плоды рубинового дерева. Игтрауд пила отвар, а матушка угрюмо молчала.             — Ты ослушалась меня, дитя моё, — проговорила она наконец. — Я не разрешала тебе посещать Дамрад!             — Я исполняла приказ государыни, — возразила Игтрауд.             Съев плод рубинового дерева, она положила недозрелый орешек на ноготь большого пальца и прицелилась. Пиу! Орешек взлетел и угодил прямо в пустую кружку, из которой пили молоко.             — Ты ведёшь себя дерзко, — заблестела глазами госпожа Эльвингильд.             Игтрауд устремила на неё прямой и спокойный взгляд.             — Матушка, я люблю и уважаю тебя, отношусь с почтением, но всему есть предел. Пользуясь тем, что моё сердце не позволяет мне в должной мере проявлять самостоятельность, ты взяла меня под такую давящую опеку, что я уже потеряла право голоса! Потеряла право на своё мнение, у меня не может быть своей воли и своих желаний... Только так, как ты считаешь правильным для меня. И вот ты, наконец, угрожаешь мне силой. Если я переступлю порог комнаты, ты сгребёшь меня в охапку и швырнёшь обратно? Или прикуёшь цепями? Матушка, это уже предел... Предел деспотизма!             Госпожа Эльвингильд слушала, сжимая челюсти и гневно сверкая взглядом.             — Позволь тебе напомнить, дорогая, что для самостоятельности тебе не хватает собственного дохода. Я не против, но сможешь ли ты обеспечивать себя сама с таким состоянием сердца? Заниматься какой-либо серьёзной деятельностью? Я не думаю. По сути, ты остаёшься ребёнком. И пока ты им остаёшься, я оставляю за собой право решать, как и что для тебя лучше. Потому что то, к чему стремишься ты, приносит тебе только вред! Это чудовище приковало тебя к себе чарами, не опускает тебя и неуклонно губит! И погубит однажды! Я не могу этого допустить. Поскольку ты упрямо стремишься по опасному для себя пути, значит, ты не понимаешь, что для тебя является благом. Ты не стараешься себя сохранить, а напротив, рвёшься в объятия смерти! Я должна тебя удержать, потому что я не хочу твоей смерти, неразумное ты дитя! Как ты не можешь понять?!             Под конец голос госпожи Эльвингильд задрожал, а глаза увлажнились. Первую часть её высказывания Игтрауд восприняла с возмущением, но последние восклицания родительницы тронули её душу.             — Матушка, ничего со мной не случится, всё будет хорошо, — ласково обнимая её за плечи и прижимаясь к её щеке своею, сказала она.             Госпожа Эльвингильд сгребла её в неожиданно сильные и какие-то исступлённые объятия, прижала к себе жадно и крепко.             — Моя беда в том, что мне тяжело тебя отпускать, дитя моё, — простонала она. — Ты так дорога мне, что я не представляю своей жизни без тебя... И боюсь всего, что может отнять тебя у меня. Я боюсь твоего взросления, твоей самостоятельности... Ревную ко всему и ко всем... Хочу, чтобы ты принадлежала только мне! Но не могу не понимать, что это неправильно. Так нельзя, так не должно быть, но я всё ещё ощущаю тебя частью себя. Я так и не выпустила тебя из своего чрева, Игтрауд... Ты всё ещё во мне. А когда ты пытаешься вырваться из меня, мне невыносимо больно!             По её щекам катились слёзы, и Игтрауд, взволнованная и растроганная, сама расплакалась, ощутив острый приступ любви и сострадания. И жар этой любви смывал все резкие слова матушки, обезболивал все её попытки жёсткой и деспотичной опеки. Игтрауд вдруг ощутила, что она чувствует... Когда часть пытается вырваться из целого — как это безумно больно! Обнимая и целуя матушку, она получала поцелуи и объятия в ответ, и так они прижимались друг к другу до исступления, до слёз и озноба. Но всё же Игтрауд не могла не сказать наконец:             — Матушка, пойми... Я не стану любить тебя меньше, оттого что люблю кого-то ещё. И не нужно считать меня неразумным ребёнком, который ничего не понимает. Это, в конце концов, обидно!             Госпожа Эльвингильд отстранилась, глубоко и напряжённо вдохнула и выдохнула. Ею снова овладевало негодование.             — Я не могу отдать тебя Дамрад! — прорычала она. — Даже не мечтай об этом! Это чудовище способно только губить и уничтожать...             Игтрауд устало вздохнула. Матушка была неспособна понять чувств хозяйки сада и волка. Она не помнила летний день и девочку с удочкой, и невозможно было объяснить ей, как это важно — хранить и спасать вот этот сгусток света, заслоняя его своим сердцем от жестокого ветра, способного его задуть.             — Матушка, я не вещь, чтобы меня отдавать или не отдавать, — только и проговорила она печально, закрывая глаза.             К обеду прибыли несколько мужчин в чёрных одеждах. Владычица приняла их в гостевом домике; воины и носильщики на сеновале между тем получили свой обед — большой котёл каши с мясом, лепёшки, яичницу с сыром и отвар тэи на молоке.             Игтрауд с матушкой помылись в гостевой бане. Это было совсем не то, что купальная комната в городском доме; отапливалась баня печкой, на которой грелась вода в котле, а холодная стояла в большой деревянной бочке. Купели не было, следовало обливаться водой из ковшика, и утекала она сквозь щели в полу. Они воспользовались своим мылом для тела и волос, а головы ополоснули травяным отваром, добавляя его из горшка в ковшик с водой. Ощущения от бани были необычные, но приятные. В предбаннике можно было просушить волосы у печки, а на столике их уже ждал отвар душистых трав для утоления жажды.             Обсыхали они долго, являясь обладательницами длинных и густых волос, но печной жар и несколько полотенец помогли ускорить дело. Кроме того, в предбаннике стояла сушилка для волос — приспособление в виде мехов, в которые поступал горячий воздух из печки. Меха приводились в движение ножной педалью и обдували волосы. В городских купальных комнатах тоже имелись сушилки, но в них тёплый воздух подавал сам одушевлённый дом.             К вечеру дождь начал наконец уменьшаться, но теплее пока не становилось. Мужья хозяйки готовили ужин: птицу с овощами и пирог с сыром и ветчиной. Вкусно поесть здесь, судя по всему, любили, и все блюда ложились на желудок приятной тяжестью, оставляя чувство насыщения надолго. Пирог был отменный, с хрустящей корочкой и нежной сырной начинкой, а ветчина просто таяла во рту, оставляя на языке изысканный вкус копчёностей. Выпекался он на всю семью на огромном листе. Воины и носильщики получили на ужин похлёбку с потрохами (снова в огромном котле) и лепёшки с начинкой из сыра и зелени. Довольно обременительным для семейства Иобранд оказался прокорм такого количества постояльцев, но Дамрад распорядилась не скупиться на оплату за постой. Она собиралась уже на следующее утро покинуть это гостеприимное пристанище — не позднее одиннадцати часов. Чувствовала она себя уже гораздо лучше, раны к вечеру затянулись; последствия кровопотери ещё ощущались, но вполне терпимо. Дамрад была ещё немного бледна, но к девяти вечера встала на ноги и вышла на крыльцо подышать воздухом. Она облачилась в мундир, а ордена вернули ей те господа в чёрном, которые прибыли днём.             К полуночи дождь окончательно стих, но было крайне зябко. При свете факелов Дамрад во дворе провела короткий суд над захваченными разбойниками. Связанные по рукам и ногам, они лежали перед ней на земле, прямо в грязи. Огонь озарял ещё бледное и болезненное, суровое лицо Владычицы со сдвинутыми тёмными бровями, поблёскивали её ордена и отделка мундира.             — За разбойное нападение на повозку с причинением телесных повреждений носильщикам сии преступники приговариваются к смерти через повешение, — негромко отчеканила она. — Приговор надлежит привести в исполнение завтра в пять часов утра.             Умирать осуждённым предстояло мучительно: живучесть навиев продлевала их сопротивление удушению. Всего их было шестеро, и у хозяйки попросили шестерых коней для осуществления казни.             Игтрауд этой ночью долго не спалось. Перед глазами стояло суровое лицо Дамрад со сдвинутыми бровями, произносящее приговор, и невольно думалось о гибели Брендгильд и семейства. Девушке не хотелось верить в слова родительницы, но они навязчивым эхом звучали в ушах: «Убила всю свою семью».             Утром осуждённых подняли в четыре. К месту казни в близлежащем лесу их отвезли перекинутыми через спины коней, петли устроили на крепких ветках деревьев. Разбойников усадили верхом без сёдел, накинули им петли на шеи. Коней хлестнули плётками, и все они одновременно вырвались из-под смертников. Те повисли в петлях, дёргаясь и извиваясь. Умирали они мучительно, но через полчаса всё было кончено. Дабы никто из них не оказался живым каким-то чудом, каждому пронзили сердце мечом, а похоронили тут же, в лесу. Погребального костра им не полагалось: огня преступники не заслуживали. Их телам предстояло гнить в земле.             При казни присутствовали сама Дамрад и Некхейм с Элебрен, а также воины, которые преступников охраняли. Игтрауд не стоило это видеть, и Владычица не взяла её с собой, но девушка просидела у окна до самого возвращения чёрной повозки с гербом. Она проснулась в четыре и видела, как разбойников увозили в лес, как Дамрад садилась в повозку... Коней вернули хозяйке, Дамрад вышла из повозки и вдохнула полной грудью холодный утренний воздух — уже без боли. Глядя на её стройную фигуру в мундире, с военной выправкой и величаво приподнятым подбородком, с трудом верилось, что совсем недавно она в зверином облике лежала на мокрой лесной земле, истекая кровью. И ещё труднее верилось в то, что она преданным псом бежала за повозкой Игтрауд — сквозь ненастье и холод, и воспоминание об этом раздирало душу девушки.             Вопреки запрету матушки она выбежала во двор. Дамрад о чём-то тихо говорила с Некхеймом, но при появлении Игтрауд быстро взглянула на неё, кивнула собеседнику и скорым шагом направилась к девушке. Протягивая к ней руки, она сказала:             — Всё кончено, милая. Эти негодяи, которые хотели ограбить и убить тебя и тётю, получили по заслугам.             Игтрауд вложила свои руки в её ладони. Дамрад крепко сжала их и долго ласкала её страстной и нежной бездной взгляда. Та ощутила лопатками мурашки: вот он, волк за работой. Его работа — защищать и беречь хозяйку сада, и он выполнил её, но от этого становилось не по себе.             — Дамрад... Можно задать тебе один вопрос наедине? — спросила Игтрауд.             — Конечно, родная. Идём. — Дамрад обняла её за плечи и кивнула в сторону сада.             С деревьев ещё падали холодные капли, дорожки были мокрыми и скользкими. Дамрад нежно завладела рукой Игтрауд, переплела свои пальцы с её пальцами.             — Ты уже хорошо себя чувствуешь? — спросила девушка.             — Я на ногах, как видишь, — ответила Дамрад. — Всё в порядке. Но ведь ты не об этом хотела спросить?             Задать этот вопрос было всё равно что прыгнуть со скалы в бездну... В бездну этих глаз, леденящую и прекрасную.             — Дамрад... Это правда, что ты приказала убить тётю Брендгильд и всю её семью? — пролепетала Игтрауд.             Бездна в глазах Дамрад обожгла её.             — Кто тебе это сказал, малышка?             Чувствуя, как отнимаются ноги, Игтрауд пробормотала:             — Матушка так думает...             Владычица смотрела на неё, вскинув подбородок и сжав губы. Жуткое и прекрасное дыхание бездны качнуло Игтрауд, а в следующую секунду её подхватили сильные руки — объятия, из которых невозможно было вырваться.             — Тихонько, родная... Держись, обними меня! Вот так, умница. — Губы Дамрад щекотали дыханием, шевелясь рядом с губами Игтрауд. — Моя милая хозяйка сада, ты помнишь, что волк говорил тебе? Не слушай, что о нём говорят. Верь только в одно: он всегда у твоих ног. Кому ты веришь: твоему волку или остальным?             Игтрауд почти не чувствовала ног под собой, но стальные объятия держали её крепко. Её руки обнимали Дамрад за шею доверчивым жестом; она была чуть выше Владычицы, и лицо той, приподнятое, почти касалось жёстким ртом её щеки, грело дыханием. Пристальная бездна обнимала сердце бережно, не давая ему разогнать своё биение.             — Я верю моему волку, — прошептала Игтрауд.             — Тогда поцелуй, — защекотали губы Дамрад, а её ресницы дрогнули и чуть опустились в мечтательно-нежном выражении.             Падали капли в косых утренних лучах, пели птицы. Сплетённые в объятиях и слившиеся губами, волк и хозяйка сада погрузились друг в друга. Лаская уста драгоценной хозяйки своими, волк чутко слушал, не помешает ли им кто-то. Он и в поцелуе берег её от испуга и неожиданности, но пока всё было тихо, и их губы долго не размыкались.             Обняв Дамрад и поникнув головой, Игтрауд тяжело переводила дух, а та, поглаживая её по лопатке, приговаривала:             — Моё ж ты сердечко родное... Ну что ж ты опять застучало? Давай, успокаивайся... Волк с тобой.             Когда Игтрауд заявила матушке, что хочет повернуть назад, госпожа Эльвингильд пришла в ярость. Девушка никогда не видела родительницу в таком бешенстве! Добрая, мудрая, всегда рассудительная и справедливая матушка, какой Игтрауд её знала, превратилась в рычащее чудовище, не желающее отдавать свою собственность. Возможно, хмельное, на которое госпожа Эльвингильд налегала в последнее время для расслабления нервного напряжения, так воздействовало на неё и высвобождало из неё этого зверя... Кто его знает. Как бы то ни было, Игтрауд выскочила из комнаты и в ужасе бросилась спасаться бегством, но до двери дома не добежала — матушка настигла и вцепилась в неё, а гнев удесятерил её силы. Игтрауд закричала, зовя на помощь, и прибежала хозяйка с мужьями. На госпожу Эльвингильд навалились и скрутили её, удерживая силой, и это дало возможность Игтрауд выбежать из дома.             На крыльце гостевого домика Игтрауд упала на колени, задыхаясь. Она села на ступеньки, выдохшаяся и не способная далее сделать ни шагу.             — Дамрад... Дамрад, — звала она сипло.             Голос вдруг совершенно сел, и из горла вырывался только хрип. О сердце и говорить нечего: стремительное биение под рёбрами нарастало, за грудиной распалялся пожар.             — Детка!             Сильные руки подхватили Игтрауд и понесли в дом. Девушка уже почти ничего не чувствовала, лишь понимала краем гаснущего сознания, что самый родной на свете волк — с ней, он спас её и несёт в своих объятиях. Всё остальное — неважно.             Сознание вернулось вместе с тошнотворной и мучительной слабостью. Сердце билось уже гораздо медленнее, но каждый его удар отдавался во всём теле, как колокольный гул. Тихий звон плавал в голове, перемещаясь из одного уха в другое, а иногда принимался пульсировать с нарастающей частотой. Крепкие, уверенные, нежные руки сжимали её слабую кисть, и Игтрауд знала, что это — руки её волка. Нежные к ней и беспощадные к врагам.             — Всё хорошо, родная, я с тобой. Волк с тобой, моя Игтрауд.             Она застонала и шевельнула рукой, и пожатие усилилось, к пальцам прильнули губы, защекотало тёплое дыхание. Слёзы проступили сквозь слипшиеся веки, и где-то в глубине такого же ссохшегося горла отыскались и пробились наружу слова:             — Обними...             Объятия немедленно окутали её. Пока только руки, но взгляд нежной и страстной бездны Игтрауд чувствовала кожей. Она оттаивала, словно высвобождаясь из глыбы льда, которую растапливали эти глаза и эти губы. Они дышали совсем рядом с её губами, щекотали подбородок, шею, а пальцы расстёгивали рубашку, чтобы открыть грудь.             — Сейчас сердечку станет легче, милая...             Игтрауд впитывала поцелуи кожей, душой и сердцем, покрываясь сладкими мурашками. С каждым из них гулкие удары сердца становились всё спокойнее, слабее, мягче.             — Самое родное на свете сердечко... Успокойся... Волк с тобой. Он всегда на твоей защите. Никто не причинит тебе вреда.             Игтрауд со сладкими слезами впитывала и поцелуи, и этот шёпот, а когда её рука оказалась способной подняться, она коснулась пальцами щеки Дамрад, скользнула по её аккуратно и строго причёсанным волосам.             — Мой самый родной на свете зверь... Я ласкаю тебя ладонями...             Дамрад с рыком зарылась губами в её шею, стискивая в крепких, но бережных объятиях. Нежно терзающая бесконечность поцелуев обрушивалась на Игтрауд, её грудь и шея уже горели, а дыханию становилось тесно под рёбрами. Она была готова раскрыть колени и впустить живительный, переполняющий и разрывающий на тысячи частиц поток силы, принять зверя в себя, но Дамрад, зажав рык за оскаленными клыками, остановилась. Волк безумно желал хозяйку сада, но не мог причинять вред её сердцу.             Время приближалось к одиннадцати — на этот час Владычица назначила отъезд. Игтрауд была пока не в состоянии ехать, и Дамрад велела отложить отбытие. Госпожа Эльвингильд, придя в себя и остыв, поняла, что натворила, и за безумной вспышкой последовало мучительное сожаление. Она бросилась к гостевому домику, но к Игтрауд её не пропускали.             — Игтрауд! Дитя моё, прости меня! — кричала она, бродя под окнами. — Умоляю, вернись... Этого больше не повторится никогда, я клянусь!             Игтрауд, лёжа в постели на втором этаже, слышала голос матушки под окном и роняла на подушку слёзы. Матушка умоляла ответить, сказать хоть слово, подать знак, что всё в порядке, но силы ещё подводили, встать не получалось, а голос по-прежнему сипел — даже крикнуть в открытую форточку она не могла.             — Игтрауд, — опустившись под окном на колени и сутуло поникнув, простонала госпожа Эльвингильд. — Я должна тебя увидеть... Или хотя бы услышать твой голос... Как ты, что с тобой? Я схожу с ума... Если ты меня слышишь, если ты можешь, подай хоть какую-то весточку о себе...             Игтрауд была напугана этой чудовищной вспышкой, она никогда не видела матушку такой жуткой. Это был какой-то незнакомый страшный зверь, а не её родительница. Сейчас она снова слышала родной голос, в котором звучала мольба и раскаяние, и вся содрогалась от жалости. Она рыдала в подушку, не в силах встать и подать знак.             — Игтрауд, моя родная девочка, прости меня... Я напугала тебя... Не знаю, что на меня нашло, — продолжала умолять госпожа Эльвингильд, не поднимаясь с колен под окном. — Но я клянусь тебе, такого больше не будет никогда. Я больше не притронусь к хмельному. Оно влияет на меня пагубно, я и сама чувствую это... Я увлеклась и начала втягиваться в эту опасную привычку. Я вернусь к трезвости и стану самой собой. Этого зверя, который тебя напугал, больше не будет. Я не хочу, чтобы ты боялась меня, дитя моё... Я не перенесу этого... Что я наделала, что натворила...             Обхватив голову руками, госпожа Эльвингильд стонала и покачивалась. Она была без кафтана и жилетки, в одной рубашке, расстёгнутой на груди: пуговицы оторвались в ходе схватки с мужьями хозяйки, которые её утихомиривали. Те старались быть вежливыми, но синяков на запястьях гостье наставили. Чулки она запачкала, пока стояла на коленях, одна туфля слетела с её ноги, волосы растрепались, рассыпались прядями по плечам — словом, почтенная госпожа Эльвингильд выглядела сейчас крайне неряшливой, растрёпанной и отчаявшейся.             — Я осознаю глубину собственного падения, — бормотала она, не вытирая слёз, катившихся по щекам, и глядя перед собой остановившимся взором. — Я обезумела, потеряла над собой власть... Зверь вырвался и сломал все разумные рамки. Я вернусь к себе... К прежней себе. Я сделаю это, иначе я погибну. Но мне нужна та, ради кого я это сделаю... Ты, Игтрауд! Моя Игтрауд...             Эти слова — «моя Игтрауд» — произнесённые не волком, а матушкой, звучали странно и непривычно, совсем иначе. Нет... Только из уст волка они воспринимались сладостно и восхитительно, до мурашек леденяще и до безумия нежно. Только будучи произнесёнными волком, они окутывали Игтрауд страстью внимательной, пристально-ласковой разумной бездны, которая целовала каждую частичку её души. У матушки же они звучали как бледное подобие этого... И всё же Игтрауд было до слёз жалко матушку, хотелось её успокоить и обнять, с каждым её зовом она рыдала всё сильнее.             Сделав над собой невероятное усилие, она сползла с постели. Задыхаясь, Игтрауд добралась до окна, открыла его и сперва сделала несколько глубоких вдохов, втягивая свежий воздух. Матушка, вскинув голову, смотрела на неё жадными, пристальными и влажными глазами, её губы дрожали в подобии улыбки.             — Дитя моё... Бедная моя малютка, что я натворила! Я чудовище, я просто чудовище...             — Матушка, — прохрипела Игтрауд. — Всё хорошо, я скоро приду в себя... Мне уже лучше. Ступай к себе, успокойся и приведи себя в порядок.             — Игтрауд, что у тебя с голосом? — встревожилась родительница, поднимаясь на ноги.             — Я не знаю, матушка, он сел... Прости, мне тяжело держаться на ногах... Ступай и не волнуйся обо мне. — И Игтрауд, цепляясь за подоконник, сползла на пол.             Её подхватили руки вошедшей в комнату Дамрад. Владычица уложила её в постель, закрыла окно и строго сказала:             — Родная, ну вот что ты делаешь, а?! Куда ты поползла? Не вздумай напрягаться, отдыхай! Тебе нужно прийти в себя. В три часа мы отъезжаем. Ты едешь со мной, а твоя матушка отправится домой и там отдохнёт, возьмёт себя в руки. Вам нужно побыть врозь. Пока она продолжает злоупотреблять хмельным, я не подпущу её к тебе. Вот когда одумается и приведёт себя в приличный вид — тогда я ещё подумаю.             Склонившись над Игтрауд, она нежно прильнула к её губам — совсем непродолжительно, чтобы не волновать сердце.             Госпожа Эльвингильд вернулась к себе в комнату. У неё подрагивали руки, но губы уже стали твёрдыми. Она начала убирать волосы, но пальцы не слушались, пряди путались... Зарычав, она яростно рванула их — и выдрала клок. Некоторое время она шумно дышала, обводя беснующимся взглядом комнату. Не найдя ножниц, она взяла бритву, которой очищала щёки, и принялась безжалостно и грубо отхватывать прядь за прядью. Волосы падали на пол, к её ногам в испачканных чулках.             Заглянувшая к ней хозяйка охнула.             — Госпожа, ты что ж с собой сотворила?!             Она собрала обрезанные волосы и пообещала прислать одного из своих сыновей с ножницами, дабы подровнять оставшееся, а то уж очень неаккуратно госпожа изволила себя обкорнать. Спустя полчаса пришёл пригожий голубоглазый юноша, который подстриг госпожу Эльвингильд довольно коротко, но ему удалось придать её волосам приличный вид. У него был явный талант парикмахера. Он причесал её на косой пробор и чуть завил отдельные пряди, а в завершение процедуры побрил и слегка сбрызнул её же собственными духами.             Ещё спустя час госпожа Эльвингильд, в новой рубашке и чистых чулках, в безупречно повязанном шейном платке и в кафтане, пила отвар тэи на молоке. Внешне она выглядела безукоризненной, спокойной и выдержанной, но её взгляд был тусклым, горьковато-усталым.             В два часа Игтрауд, поддерживаемая под руку госпожой Элебрен, заглянула в комнату, чтобы проститься с матушкой и собрать свои вещи. Увидев родительницу с новой причёской, она застыла на мгновение, а потом пробормотала:             — Матушка, зачем это?             Госпожа Эльвингильд кривовато, виновато и неловко улыбнулась.             — Опять на меня что-то нашло, — сказала она. — Только на этот раз гнев мой был направлен на себя саму... Видимо, захотелось себя как-то наказать.             — Матушка! — Игтрауд бросилась к ней, обнимая и целуя её в свежевыбритые и надушённые щёки, осторожно касаясь подстриженных волос кончиками пальцев. — Я не сержусь на тебя, я тебя всё так же люблю... Моя дорогая, моя родная!             Госпожа Эльвингильд с негромким рыком привлекла её к себе на колени и стиснула в объятиях. Прикрыв глаза, она зарывалась лицом в её шею, прижималась щекой к её щеке, ласкала с жадностью, будто бы впрок.             — Поживу пару месяцев дома, — проговорила она. — Не представляю, как выдержу без тебя... Мои мысли будут лететь к тебе каждый миг...             — Матушка, ты отдохнёшь, приведёшь свой ум, чувства и нервы в порядок, — успокаивала Игтрауд.             В три часа постояльцы покинули свой деревенский приют. Игтрауд ехала назад в столицу в чёрной с гербом повозке вместе с Дамрад, Некхеймом и госпожой Элебрен, а госпожа Эльвингильд продолжила свой путь домой одна. Больше опасных дорожных приключений на её долю не выпало.             С её последнего визита в поместье прошло уже не менее полугода. Её муж Гвентольф в её отсутствие содержал дела в полном порядке, так что беспокоиться было не о чем. Когда госпожа Эльвингильд вошла в дом и сняла шляпу, супруг замер. Та поморщилась:             — Ладно, ладно, дружок. Смирись уж как-нибудь с моим новым обликом. — И вяло пошутила: — Надеюсь, ты не разлюбишь меня из-за этого.             — Ну что ты, дорогая, как можно! — воскликнул Гвентольф — румяный, сытый и отлично сложённый, хотя и с небольшим брюшком, выросшим от благополучной жизни. И немедленно спросил: — Как там доченька? Что её здоровье?             Госпожа Эльвингильд вздохнула.             — Увы, мой милый, слабовато у неё со здоровьем.             Игтрауд давно не виделась с отцом, но писала ему нежные письма. О своём самочувствии старалась подробно не рассказывать, дабы не печалить родителя. Гвентольф со вздохом спросил:             — Есть ли надежда в ближайшее время увидеть нашу девочку?             — Не знаю, дорогой, не знаю, — устало покачала головой Эльвингильд. — Она очень тяжело переносит поездки. Да и опасно это, сам понимаешь... В эту дорогу на грабителей наткнулись.             — Да ты что, дорогая! — в ужасе всплеснул руками Гвентольф. — И что, и как? Отбились?             — Если бы не отбились, мы бы с тобой сейчас не беседовали, — невесело усмехнулась Эльвингильд. — Ладно... Надо смыть дорожный пот. А ты разбери вещи. Там, кстати, есть кое-что для тебя.             Она улыбнулась, а муж просиял, заслышав о подарках. Знаки внимания от супруги он любил. Но главной радостью, конечно, было возвращение домой самой госпожи, по которой он во всех смыслах соскучился.