Дочери Лалады. Волк и хозяйка

            Волк долго готовился к тому, чтобы свалить своих врагов — матёрых аристократок, которые мнили, что он будет их послушным орудием. Волчицы-вожаки, предводительницы кланов... Безусловно, красивой и благородной стариной веяло от них, но Дамрад была уверена, что будущее за совсем другим государственным строем — абсолютизмом.             Дамрад не стала начинать с самой сильной фигуры, госпожи Ульфилейв — её она оставила на потом. Для начала Владычица поссорила весьма вспыльчивую и горячую госпожу Нигвен с госпожой Одибрагд, у которой за внешней величавой сдержанностью тоже скрывался весьма жёсткий и крутой нрав. Молодой член клана госпожи Одибрагд на приёме во дворце у Дамрад увидел красавицу из клана госпожи Нигвен; в его кубке было возбуждающее средство, подсыпанное тайными сотрудниками Дамрад, и по его жилам потёк огонь страсти. Разумеется, молодая пара была приглашена во дворец под весьма благовидным предлогом: мол, Дамрад знакомится с талантливой молодёжью и открывает для неё блестящие перспективы государственной службы.             Девушке тоже кое-что подсыпали, только с обратным действием, дабы кавалер не встретил чрезмерный отпор. Их тонко, хитро и непринуждённо представили друг другу, и почти весь приём кавалер не спускал глаз с красавицы. Поначалу в нём брало верх воспитание, он не мог оскорбить женщину домогательствами, но вторая доза возбуждающего средства сорвала внешний лоск учтивости с неистовой звериной натуры.             Они гуляли в дворцовом саду и беседовали. Девушка ощутила усталость, и кавалер предложил присесть на скамеечку в укромном уголке за кустами. Распалённый до крайности, он пошёл в атаку, которая... удалась бы, если бы не была захвачена врасплох сопровождавшим девушку кузеном, которому кто-то шепнул, что с его сестрой вот-вот случится беда.             Кавалер получил от кузена своей дамы в зубы, причём удар был такой силы, что сломал парню не только челюсть, но и шею. Тот едва не остался калекой, но вскоре всё же оправился.             Расчёт Дамрад был точен: слабым местом Нигвен и Одибрагд была их помешанность на строгих приличиях в отношениях между полами. Второй стрункой, которая была затронута в этой игре, стал горячий темперамент двух аристократок и их щепетильность в вопросах чести. Норов госпожи Нигвен был крут, но и в жилах старшей и более почтенной Одибрагд текла отнюдь не вода! Каждая из них стояла на защите чести своего клана, у каждой была своя правда. Нигвен отстаивала девушку из своего рода, на которую нагло покусился невоспитанный и похотливый юнец из рода Одибрагд, а последняя настаивала на том, что молодая госпожа сама соблазняла мальчика, чтобы «поматросить и бросить». Такое предположение относительно морального облика и намерений своей молодой родственницы Нигвен сочла оскорбительным, утверждая, что девушка отличалась самыми строгими нравственными принципами и никогда не стала бы соблазнять юношу, не имея серьёзных видов на него в качестве супруга.             Родители с обеих сторон были уже готовы перегрызть глотки друг другу, но, дабы не наломать дров, обратились к предводительницам кланов, чтобы те разобрали конфликт на высшем уровне. Вот на этой-то встрече более пылкая Нигвен и бросила перчатку вызова старшей оппонентке. Разумеется, драться на дуэли предстояло не самим главам кланов, а наиболее опытным бойцам с обеих сторон.             Поединок состоялся, победил боец Нигвен, но Одибрагд считала, что тот применял нечестные приёмы. Нигвен вспылила: обвинение в нечестности было спусковым крючком для её гнева. На эту мозоль никому не следовало наступать, это приводило её в необузданную ярость. Честь для неё была высшей ценностью!             Одним словом — пошло-поехало, два клана передрались. Дамрад не ошиблась в своём расчёте, изучив повадки этих обломков старины с их архаичным мышлением. Одной из ярких черт такого мышления было чувство собственного превосходства: наш клан лучше и сильнее, чем другой! Могли они сосуществовать и относительно мирно, но если было задето вот это чувство собственного превосходства, это болезненное самолюбие — столкновения не избежать. Кланы Нигвен и Одибрагд столкнулись в соперничестве на почве чести: каждый клан считал себя лучше и выше в этом отношении. И чтобы доказать свою «лучшесть», они не останавливались ни перед чем.             Это была кровавая война. Резня, просто бойня! Бойцы кланов врывались на земли противника, грабили и поджигали, били по самому дорогому и ценному — по женщинам и детям. Не гнушались и имуществом, а что не удавалось забрать, просто уничтожали и портили.             Новостные листки пестрели заголовками: «Доколе продлится кровавя резня между кланами?» «Введёт ли Владычица Дамрад правительственные войска для восстановления порядка в землях враждующих семейств?»             Советницы буквально умоляли Владычицу ввести войска. Та поначалу сомневалась:             — Но ведь это же их личная, семейная разборка... Не будет ли это выглядеть так, будто мы вмешиваемся не в своё дело?             Но советницы с жаром убеждали, что вмешательство необходимо, иначе будут новые жертвы. Дамрад позволила им себя уговорить. Не она сама ввела войска — её упросили! Она не хотела вмешиваться, хотела позволить уважаемым семействам самим разрешить свои разногласия, но конфликт приобрёл такой размах, что вызывал серьёзные опасения и подрывал безопасность внутри страны.             Правительственные войска были введены, что вызвало негодование глав враждующих семейств. Дамрад обратилась к ним в письмах, убеждая, что своим вмешательством всего лишь желает восстановить государственную безопасность, поскольку это её прямой долг как правительницы. Вступая на престол, она обещала подданным решить вопрос с внутренним порядком и миром — она должна сдержать обещание. А держать своё слово — это как-никак дело чести, каковое понятие должно быть хорошо знакомо главам уважаемых семейств. Письма Владычицы были выдержаны в самом учтивом, изысканном, серьёзном и мягком тоне.             Хорошо, честь честью, к этому вопросов нет. Но Дамрад вмешивалась во внутренние дела семейств, и их главы считали это недопустимым. На что Владычица возразила: жалобы поступают от жителей соседних земель, на которые уже перекинулись грабежи и бесчинства. А это уже далеко не внутренние дела, поскольку буйство воюющих кланов наносит ущерб интересам посторонних граждан, не имеющих к противостоянию семейств никакого отношения.             Дамрад была подчёркнуто вежлива в своих посланиях. Нигвен, собрав в своём доме приём и пригласив парочку сотрудниц новостных листков, во всеуслышание заявила, что восхищается выдержкой главы государства и её стремлением позаботиться об интересах своих подданных, но всё же ей не следовало бы перечить представительницам влиятельных семейств, за коими издревле стояла большая сила и кои испокон веков пользовались уважением в Кебильхайме. Со стороны уважаемой правительницы это очень невежливо и непочтительно — особенно, если принимать во внимание её молодой возраст и относительно недолгую карьеру на государственной стезе. В руках семейств сосредоточено гораздо больше силы и влияния, чем на стороне новой главы государства, а поэтому не соблаговолит ли она убраться со своими войсками с их земель и в дальнейшем воздержаться от сования своего юного сопливого носа в дела старших?!             Общественность застыла в ужасе. Жёсткое заявление Нигвен было озвучено прилюдно, а не в личном послании, и было рассчитано на публичное оскорбление Дамрад, Нигвен ставила на место зарвавшуюся девчонку. Самые жёсткие слова она приберегла на конец своего высказывания, и производили они поистине взрывной эффект. Начало — учтивое, а конец — просто пощёчина! Плевок в лицо государыни.             Ответ Дамрад потряс всех.             — Прошу передать госпоже Нигвен следующее. Поскольку она не понимает, когда к ней обращаются учтивым и приемлемым образом, придётся обратиться на её грубом языке. Так вот, обладательница юного сопливого носа вызывает на поединок старую пердунью! Да пусть её юные прихвостни захватят с собой веники и совки, чтобы подметать за ней песок по дороге к месту нашей схватки!             Общественность лежала в обмороке. Вернее, половина лежала, а другая вопила от восторга. Вот это Владычица ответила так ответила!.. И в её жилах отнюдь не водица течёт, морские волчицы умеют держать удар! Те, кто и без того смотрел на Дамрад влюблёнными глазами, были готовы отдаться ей прямо на улице, вылизать её сапоги, а потом ещё раз отдаться. Те, кто сомневался и считал её «ни рыбой ни мясом», задумались: ого! Вот это речь не девочки, но женщины! Те же, кто питал к Дамрад неприязнь, считали, что с её стороны это просто истерика и ребячество.             Но Дамрад и истерика — две вещи настолько же далёкие и невозможные, как одновременное наступление зимы и лета, к примеру. Владычица все делала взвешенно и обдуманно.             Однако была в её государстве одна подданная, которая до смерти перепугалась, услышав такие новости.             Госпожа Аэльгерд, в доме которой Игтрауд находилась, когда новость о грядущем поединке Владычицы и госпожи Нигвен грянула как гром среди ясного неба, отговаривала девушку мчаться во дворец. Но та уже заказала повозку и, закутавшись в плащ и дрожа от нервного перевозбуждения, ждала во дворе. Госпожа Аэльгерд, быстро облачившись в мундир, вышла следом и обняла Игтрауд за плечи.             — Хорошо, дитя моё, тогда позволь мне хотя бы сопровождать тебя. Дворец Владычицы — не то место, которое тебе следует посещать в одиночку.             Госпожа Эльвингильд в это время находилась в своём поместье, её пребывание там затянулось. На время её отсутствия заботу об Игтрауд взяла на себя госпожа Аэльгерд; она дважды в неделю отправляла ей письма с рассказом о делах и самочувствии дочери.             Игтрауд была признательна госпоже Аэльгерд за поддержку, она и в самом деле в ней нуждалась. Девушку трясло, сердце участило биение настолько, что существовала опасность приступа. Госпожа Аэльгерд перед выездом влила в неё дозу успокоительного и взяла с собой бутылку с лекарством на всякий случай.             Им пришлось ожидать в переднем зале на диванчике, пока Владычице доложат о приходе посетительниц. Игтрауд потряхивало, и госпожа Аэльгерд налила ей ещё успокоительного. Наконец их пригласили в кабинет Владычицы.             Дамрад встала навстречу Игтрауд и протянула к ней руки.             — Милая... Ну-ну-ну, что такое? Что случилось, родная?             Девушка влетела в её объятия и прижалась к её груди. В кабинет вошла и госпожа Аэльгерд, а потому Дамрад была склонна сдерживать нежные порывы. Впрочем, едва заметная тонкая улыбка главы морского ведомства дала Владычице знак, что та — «своя», знает об их любви, понимает её, принимает и не осуждает, а потому при ней можно не стесняться. Дамрад столь же неприметным кивком поблагодарила её.             — Дамрад... Что это ещё за поединок? Зачем это понадобилось? — взволнованно воскликнула девушка. — Во имя Махруд... Не надо, прошу тебя! Я боюсь за тебя! Не подвергай свою жизнь опасности, умоляю! Мне и того случая с нападением разбойников хватило... Ещё одного такого раза я не вынесу! Если с тобой что-то случится...             — Тш-ш-ш, — сказала Дамрад, прижимая её к себе самым нежным образом и пользуясь свободой, о которой ей намекнула госпожа Аэльгерд — свободой обращаться с Игтрауд не как с сестрицей, а как с возлюбленной. — Детка, успокойся немедленно. Если бы я не была уверена в своих силах, ничего подобного я и не затевала бы. Старая волчица крепка, но у меня есть кое-что, против чего ей не устоять. И ты знаешь, о чём я.             Они обе знали. Объятия «щупалец», парализующих противника — вот каким незримым оружием обладала Дамрад. Нигвен была наделена большой силой и способностью сопротивляться воздействию, но на некоторое время Дамрад всё же могла её сковать, а в поединке и одна секунда могла решить дело.             — Но зачем, зачем? — не унималась Игтрауд. — Зачем тебе с ней драться, если ты можешь её... скажем, арестовать? Зачем тебе рисковать своей жизнью?             — Понимаешь, счастье моё, в схватке с такими глыбами, как главы семейств Западной равнины, арест — это не тот ход. Не та мера. С ними так нельзя, — вкрадчиво, терпеливо и ласково объяснила Дамрад, нежно нажав пальцем на нос возлюбленной. — С ними надо разговаривать на их языке. И бить их же оружием. Всё, радость моя, успокойся... Всё будет хорошо, клянусь тебе! — И добавила, ласково тронув пальцами её щёку: — Я рада тебя видеть, милая. Мне приятно, что ты заглянула.             А в это время в доме госпожи Нигвен посланник зачитал главе семейства слова Владычицы. Та оскалилась и испустила гортанный рык, сверкая орлиными очами.             — Что, так и сказала?             Посланник поклонился.             — Да, госпожа. Если ты не расслышала, я могу повторить. «Старая перд...»             Нигвен вскинула когтистую руку.             — Хоть я и не так молода, но на слух не жалуюсь! — оборвала она его. И наморщила нос и верхнюю губу, обнажая длинные желтоватые клыки. — Вот же наглая соплячка! Маленькая тварь!             Нигвен вскочила — ничуть не отяжелевшая с годами, с поджарой талией и сильными ногами. Кинувшись в комнату, где на стене сверкала коллекция оружия, она заскользила по клинкам жилистой рукой.             — Песок, — прошипела она. — Я ей покажу песок! Тварь!             Она выбрала длинную, сверкающую изогнутую саблю с богато усыпанной каменьями рукояткой. Клинок был великолепен. Оружием она владела и часто тренировалась: глава семейства должна уметь сама за себя постоять, не полагаясь лишь на бойцов клана.             Нигвен любовалась клинком, когда в комнату вбежал взволнованный А́льдор, младший муж. Упав к ногам супруги, он обнял её колени.             — Госпожа... Дорогая моя! Прошу тебя, не надо! Я не вынесу, если потеряю тебя! А как же семейство?! Что, если ты... О нет, нет!             Нигвен смотрела на него сверху вниз со снисходительной лаской.             — Альдор, дитя моё, встань и возьми себя в руки. Дамрад — соплячка. Девчонка! Её ещё на свете не было, когда я уже ворочала крупными делами!             Голубоглазый и пригожий Альдор встал, заискивающе уцепился пальцами за ворот кафтана супруги. Приблизив губы к её губам, он вполголоса проговорил:             — Госпожа... Я слышал, что Дамрад владеет...             — Чем же она владеет, радость моя? — скользнув рукой ему на ягодицу и нежно её ущипнув, мурлыкнула Нигвен.             — Незримым оружием! — закончил молодой супруг таким тоном, будто сообщал госпоже величайшую тайну.             — Каким ещё таким незримым оружием? — хмыкнула та, подцепляя его подбородок когтистыми, унизанными перстнями пальцами. Кожа её рук уже выдавала зрелый возраст — особенно в контрасте со свежей и наливной, как яблочко, щекой молодого мужа. — Альдор, лапушка, не надо верить всяким сказкам.             — Госпожа, — настаивал супруг. — Будь осторожна, прошу тебя! О Дамрад такое рассказывают... Она может взглядом обездвижить противника! А когда она служила на флоте, она в одиночку уничтожила семь кораблей!             — Золотце... Во-первых, не в одиночку, а с хорошо обученной командой, а во-вторых... Я не верю в эти россказни, — сказала Нигвен, похлопав Альдора по упругому заду. — Всё, ступай. Мне надо сосредоточиться.             Дамрад в это время нежно успокоила возлюбленную и отправила домой баиньки, зашла к мужьям. Те уже всё знали и были встревожены. Протянув к ним руки, Дамрад сказала:             — Идите сюда, ребята... Идите ко мне.             Обняв и поцеловав обоих, она заверила их, что всё будет хорошо, после чего уложила Санду спать, как обычно. Рхумор, помогая ей в этом, блестел взволнованными глазами, и когда девочка уснула, Дамрад привлекла его к себе и подарила дополнительный поцелуй.             — Я, конечно, знаю, что моя супруга из крутого теста замешана, но всё же волнуюсь, — шепнул тот. — Будь осторожна, госпожа.             — Всё будет хорошо, мой сладкий, — мурлыкнула Дамрад, чмокая его.             Вернулась опоясанная саблей госпожа Аэльгерд: она решилась сопровождать Дамрад к месту поединка.             — Я с тобой, государыня, — сказала она. — Сильный ход... Но ты рискуешь.             Владычица, вскинув подбородок и блестя глазами, опустила руку на её плечо.             — Я знаю, что делаю, — проронила она негромко и как бы небрежно, но каждое её слово весило, как целый дворец.             Одна её рука лежала на плече госпожи Аэльгерд, второй она сжимала её руку. Так они стояли, ощущая узы единства, и Дамрад знала, что может положиться на эту, безусловно, сильную подданную. Одну из сильнейших.             Местом поединка стал мост через реку Мо́рагрин с очень высокими скалистыми берегами. Высота у моста была поистине головокружительная, а само место — безусловно, очень красивое и живописное. Берега реки поросли лесом, а сверху раскинулся шатёр звёздного неба. На мосту разложили большие костры для освещения. Госпожа Нигвен прибыла в сопровождении мужчин из своего клана, а также своей старшей дочери Эте́льгрис. Она решила привнести элемент неожиданности в схватку.             Госпожа Нигвен была одета в щегольской костюм — тёмно-бордовый с золотой отделкой, высокие серые сапоги и серый плащ. При ней была та самая сабля, которую она выбрала из своей коллекции. Её дочь также пришла с оружием.             С другой стороны к месту поединка по мосту шагали две фигуры в морских мундирах — высокая и чуть пониже. У той, что пониже, на груди сверкали два ордена. Когда они приблизились, и лица их озарил костёр, госпожа Нигвен крикнула:             — Что, привела с собой ту, кто будет сопли тебе вытирать? Отлично! — И клыкасто расхохоталась.             Мужчины её клана вторили ей раскатистым хохотом. Дамрад, вскинув подбородок, в долгу не осталась:             — А ты привела с собой подметателей песка? Что же они без веников? Или языками подметать станут?             Нигвен оскалилась и зарычала. Её глаза в отсвете костров горели яростным янтарём и были опушены чёрными как смоль ресницами. Впрочем, всё шло в полном соответствии с древними обычаями: обмен оскорблениями — своего рода приветствие перед поединком.             — Мне сегодня будет помогать моя дочь, — сказала Нигвен. — Если, конечно, ты не возражаешь.             Дамрад посмотрела на госпожу Аэльгерд. Не зря та пришла с ней, совсем не просто так! Кивнув, её подданная решительно обнажила саблю.             — Ничуть, — сказала Дамрад. — Мне тоже помощь окажет моя верная соратница.             — Бой — насмерть, — рыкнула Нигвен. — Твои слова, соплячка, смываются только кровью!             — Твои тоже, дырявый мешок с песком, — блестя бесстрашным взглядом, ответила Владычица низким и гулким, раскатисто-холодным голосом.             Нигвен рыкнула, бросив взгляд на дочь, и та выхватила из ножен свой клинок. Четверо противниц бросились друг на друга, и лязг стали разбил вдребезги ночную тишину. Госпожа Аэльгерд схлестнулась с Этельгрис, молодой и сильной волчицей, прекрасным бойцом, но и глава морского ведомства пока не могла пожаловаться на песок в каких-либо частях своего стройного, сильного, ладного тела.             Нигвен атаковала, Дамрад отбивала все удары. Противница была тяжелее и крупнее Владычицы, но та обладала вёрткостью и ловкостью, а также поразительным хладнокровием. Нигвен билась яростно, Дамрад — с ледяным спокойствием. Её глаза мерцали двумя льдинками, а рот был жёстко сжат, тогда как противница рычала и метала взором молнии. Язык не поворачивался назвать Дамрад сопливой девчонкой: она держалась со стойкостью настоящего офицера, морской волчицы. Сквозь молодой облик в ней проступала сила, которой она чётко и умело управляла, не теряясь и не допуская суеты. Она словно предугадывала каждое движение противницы, читая её мысли и намерения.             Госпожа Аэльгерд также сражалась великолепно. Она вскочила на каменное ограждение моста, подманивая Этельгрис к себе. Та последовала за ней, и их схватка продолжилась на краю холодящей бездны. Внизу, во тьме, журчала река. Госпожа Аэльгерд сшибла саблей с противницы шляпу, как бы намекая, что следующей может стать её голова.             — Дешёвое запугивание, — рыкнула Этельгрис, проводив быстрым взглядом полёт своего головного убора в журчащую тьму под мостом.             — Отнюдь, — двинула бровью глава морского ведомства. — Цена следующей ошибки, моя дорогая, может стать для тебя очень высокой.             Её ждали мужья и дети, её уютный и гостеприимный дом, её родной очаг, но она рисковала жизнью, бесстрашно сражаясь бок о бок, плечом к плечу с Владычицей. И Дамрад ценила это.             Нигвен тем временем поймала горящую палку из костра, которую ей кинул кто-то из её свиты. Вращая ею в воздухе, она оскалилась:             — А не подпалить ли мне твой мокренький носик, мой щеночек?             — Ну, если у меня что-нибудь загорится, твой песок будет у меня под рукой, — парировала Дамрад.             Нигвен зарычала. Этим песком Дамрад невообразимо бесила её, а вот сама оставалась невозмутимой. Её невозможно было пронять никакими запугивающими приёмами, невозможно отвлечь обманными выпадами: она мгновенно раскусывала все замыслы противницы. На силу она отвечала стальной стойкостью, на ярость — хладнокровием, на ненависть — бесстрастием. Она ловко уходила от ударов горящей палкой, но Нигвен всё же удалось обжечь ей кисть и предплечье. Дамрад сбила огонь на рукаве полой плаща, а лицо её даже не дёрнулось от боли. Невообразимо стойкая девчонка, и ничем-то её не проймёшь!             А вот Дамрад начала пронимать Нигвен, набрасывая на неё сети парализующих «щупалец». Та сперва сопротивлялась, срывала, стряхивала с себя невидимую сетку наваждения, но тело временами как бы застывало и плохо слушалось её. Страха не было, просто её будто глыбы льда сдавливали со всех сторон. «Незримое оружие», — вспомнилось ей. Она не поверила предупреждению Альдора — и, похоже, зря.             Дамрад увеличила темп схватки, и Нигвен стало ещё труднее противостоять ей. Эти временные «зависания», приступы странной скованности были очень опасны, она могла пропустить удар. И наконец пропустила: Дамрад ранила её в правую руку. Нигвен рявкнула и перебросила саблю в левую. Она с рождения одинаково владела обеими.             На мундире госпожи Аэльгерд тоже проступила кровь: Этельгрис зацепила её в плечо. Но та продолжила сражаться. Она последовала примеру Нигвен, выхватив из костра горящую палку, и ей удалось подпалить противнице волосы. Та отхватила себе косу заточенной до бритвенной остроты саблей, а остальное потушила плащом. Завоняло палёным волосом. А госпожа Аэльгерд воспользовалась её заминкой, чтобы нанести сокрушительный удар, который отсёк руку Этельгрис по самое плечо. Та с рёвом упала на колено, из раны хлестала кровь.             — Мне очень жаль, дорогая... Ничего личного, — сказала госпожа Аэльгерд.             Её следующий удар снёс молодой противнице голову. Сама глава морского ведомства не успела отступить, и фонтан крови обдал брызгами ей лицо и грудь.             — Этельгрис! — зарычала Нигвен, увидев гибель дочери.             Её сдавили невидимые льдины, и она пропустила удар: сабля Дамрад рассекла её наискосок от шеи до печени. Нигвен рухнула, истекая кровью. Владычица прекратила её мучения, отрубив ей голову.             Предводитель свиты Нигвен, обнажив свой клинок, взревел:             — Отомстим за нашу госпожу!             Свита без приказа не вмешивалась, так как это было против правил, а правила поединков кланы чтили свято. Но мстить за гибель госпожи могли. Дамрад с госпожой Аэльгерд остались вдвоём, с двумя саблями — против них всех.             — За Дамрад! Вперёд!!! — проревел сзади кто-то.             Владычица обернулась. По мосту бежали моряки с обнажёнными саблями — ребята из старого состава команды «Гордости»! А впереди мчался с криком «вперёд!» Реттлинг в мундире коркома и с чёрной повязкой: дорогой протез он вынул — вдруг в бою с ним что-то случится?             Перед тем как покинуть дворец и отправиться на поединок, Дамрад обернулась: сзади стоял её муж-моряк. Он спросил:             «Я могу тебя поддержать, госпожа?»             «Если хочешь, золотце», — улыбнулась Владычица.             И он поддержал. Но появление ребят с «Гордости» стало для неё сюрпризом и согрело ей сердце. Реттлинг знал, кого взять с собой, чтобы порадовать её! Сверкнув жутковатой клыкастой улыбкой, Дамрад закричала:             — Мой клан против вашего клана!             Поднявшийся ветер сорвал с неё шляпу и трепал выбившиеся пряди, а отблески костра отражались в её глазах — неистовых, но отнюдь не безумных. Её крик влился в крик бегущих моряков, сабля взметнулась; госпожа Аэльгерд тоже кричала с занесённым над головой клинком. Они вдвоём в первом ряду встретили атаку, и ни их руки, ни их сердца не дрогнули. Ярость яростью, но Дамрад приглядывала за раненой госпожой Аэльгерд и прикрывала её.             Свита Нигвен была уже не так сильна, как она сама, и сковывающее действие «щупалец» на них работало безотказно. Дамрад набрасывала невидимую сеть сразу на нескольких противников и уничтожала их методично одного за другим.             — Госпожа Аэльгерд! — крикнула она своей соратнице. — Держись рядом со мной, мне дорога твоя жизнь!             — А мне — твоя, государыня! — отозвалась та.             Так они и сражались плечом к плечу. Реттлинг неистовствовал, рубя врага, как одержимый.             — Что, соскучился по настоящему делу, золотце? — весело крикнула ему Дамрад.             Ответом ей был неистовый рёв и бешеный взгляд. Владычица расхохоталась и с ледяными молниями во взгляде бросилась бить врагов дальше.             Мост покрылся кровью и трупами убитых членов свиты Нигвен. Среди ребят с «Гордости» павших не было — только раненые. Дамрад с госпожой Аэльгерд стояли рядом, растрёпанные, с головы до ног окровавленные, с обнажёнными клинками в руках. Вскинув сверкающий взор на соратницу, Владычица спросила:             — Госпожа Аэльгерд... Если мне когда-нибудь понадобится твоя помощь, готова ли ты будешь по моему зову вернуться в строй? Не сейчас — позже.             Та, тяжело дыша, смотрела на неё затуманенными усталостью и пристально-задумчивой нежностью глазами.             — А куда ж я денусь, государыня? — усмехнулась она. — За тобой — хоть к самому хераупсу в пасть...             Дамрад сжала её руку, поцеловала в обе щеки и в губы. Она долго думала, чем пронять её, чем привлечь на свою сторону и покорить... Госпожа Аэльгерд была из тех, кто не очень-то поддаётся воздействию — одна из самых сильных. Её завоёвывать надо было иначе, и вот — способ нашёлся. Не чарами «щупалец», но хмелем единства в бою, силой боевого товарищества. Сейчас Дамрад видела в глазах госпожи Аэльгерд это особое выражение; её взгляд как бы говорил: «За таким командиром я хоть в огонь, хоть в воду, хоть к морскому чудовищу в зубы». И это чувство по силе могло сравниться с любовью.             Вскочив на каменное ограждение моста, Дамрад крикнула:             — Ребята! Вы пришли ко мне на помощь в трудную минуту, и я никогда не забуду вашей верности! Вы — всегда в моём сердце, как и наша незабвенная «Гордость». Вы — лучшие сукины дети, коих только порождала наша родина!             Её голосу было далеко до громмовского, но в нём прозвучало что-то отдалённо похожее на него — по духу, по внутренней силе, а её глаза напоминали предгрозовое небо. Она не услышала дружного и весёлого рёва в ответ... Они смотрели на неё с пронзительной нежностью, преданностью и светом своих сердец во взглядах.             — Мы всегда с тобой, всегда за тебя, госпожа!             Дамрад соскочила с ограждения и двинулась к ним с раскрытыми объятиями. Сгрести и прижать к себе ей удалось лишь двоих, остальные присоединились, обступая их.             — Парни... У меня нет никого дороже вас, — сказала Дамрад негромко, проникновенно и сердечно. — Вы — моя семья!             И каждое её слово весило, как целый дворец, потому что шло из сердца. И ей не нужны были «щупальца» сейчас.             Разумеется, всех моряков ждала награда. Идти к своим родным и любимым прямо с поля боя было бы плохой затеей, сперва следовало смыть кровь и перевязать раны, и Дамрад распорядилась везти их сперва во дворец. Когда она села в повозку, Некхейм сказал с улыбкой:             — Госпожа... Я бы побоялся схлестнуться с тобой в поединке!             Она серьёзно и холодно блеснула искорками в глазах.             — Вот и правильно. Не советую.             Он был из клана госпожи Ульфилейв, и его это тоже касалось. Не то чтобы предупреждение, просто — к сведению.             Он сделал верные выводы и принял правильное решение. В будущем, когда очередь дошла до госпожи Ульфилейв, Некхейм встал на сторону Дамрад и отошёл от своего клана.             А пока Дамрад обняла Реттлинга и Рхумора, отдала необходимые распоряжения приближённым и привела себя в порядок — ей обработали и перевязали обожжённую руку. Госпожу Аэльгерд тоже перевязали, она умылась и переоделась, после чего они с Дамрад поехали к ней домой.             Там, конечно же, никто не спал, даже детям было разрешено не идти в постель и ждать матушку. Роогдрейму супруга сказала перед уходом: «Не надо, дружок, останься с детьми», — и он подчинился, хотя рвался поддержать её. Она не говорила прямо, что пойдёт сопровождать государыню на поединок, проронила лишь: «Родные мои, у меня кое-какие служебные дела». Прозвучало это очень веско и серьёзно, а то, что она взяла с собой оружие, говорило само за себя.             Роогдрейм первый увидел в окно повозку.             — Они приехали! — вскричал он.             Нежно простившись с любимой, Владычица велела ей ложиться спать и ничего не бояться, но ни о каком сне не могло быть и речи. Игтрауд, лежавшая на диванчике под пледом, но не сомкнувшая глаз ни на минуту, подняла голову от подушки.             — Государыня?             Роогдрейм, посмотрев на неё, улыбнулся.             — Вышла и стоит, смотрит на наши окна, — сказал он, многозначительно понизив голос.             Игтрауд откинула плед и села. Сердце снова ускорило свой стук, но она, не обращая на это внимания, бросилась вниз. Уже через полминуты она влетела в объятия Дамрад... И вскрикнула, увидев перевязанную руку.             — Ты ранена?             — Тихо, тихо, родная, — улыбнулась та, здоровой рукой прижимая её к себе и взглядом показывая на окно, к которому прилипли мужья и дети госпожи Аэльгерд. — Мы не одни.             Игтрауд сникла на её плечо, тяжело дыша. Дамрад шептала, щекоча дыханием её ухо:             — Всё хорошо, радость моя... Пустяки, скоро заживёт. Прости, милая... Волк с радостью отнёс бы тебя наверх на руках, но с этим придётся немного подождать. Держись за мои плечи и пойдём потихоньку. — И спросила, обращаясь к хозяйке дома: — Госпожа Аэльгерд, тебе не нужна помощь?             — Я в порядке, государыня, — отозвалась та. — Помоги Игтрауд, а то она у нас опять разволновалась, бедняжка...             Она стойко держалась, хотя из повозки вышла медленнее обычного. Повязки не было видно под кафтаном, но по её движениям становилось ясно, что она бережёт плечо.             — Госпожа Аэльгерд! — воскликнула Игтрауд с трясущимися губами.             — Тише, тише, дитя моё... — Та подошла, ласково тронула тыльной стороной пальцев щёку девушки. — Пойдём домой, всё закончилось.             Дети хотели было кинуться к родительнице, обнять и прижаться, но Дамрад предостерегла:             — Ребята, осторожно, не тискайте матушку. У неё немного болит плечо.             Роогдрейм взволнованно подошёл к супруге и осторожно сжал её руку со здоровой стороны.             — Дорогая... Если бы ты позволила мне...             — Тш-ш, дружок, — перебила она. — Ты сделал, как я сказала, был дома за старшего — вот и молодец. Так было нужно. Мои приказы не обсуждаются. Понял, мой милый?             — Так точно, — проговорил Роогдрейм тихо.             Сменив строгость на ласку, она обняла его одной рукой и прильнула губами к его щеке.             — Ну всё, всё, дорогой, не дуйся, — улыбнулась она. — Обиделся, что не дала повоевать? Ты мне нужен здесь, живой и здоровый, понял? Так что отставить надутые губы!             Ей требовался отдых, но пока государыня находилась в её доме, госпожа Аэльгерд не могла лечь в постель. Дамрад сказала:             — Отдыхай, госпожа Аэльгерд, отдыхай, мой верный друг. Благодарю тебя за службу!             Сжав её руку со здоровой стороны и ещё раз крепко расцеловав, она отправилась провожать Игтрауд. Как только они вошли в дом и дверь за ними закрылась, девушка обняла её за шею и расплакалась. Как бы Дамрад ни хотелось подхватить её на руки и нежно покружить в объятиях, ожог пока не позволял это сделать. Игтрауд, осторожно прикасаясь к повязке, принялась тихонько покрывать её поцелуями.             — Мой родной волк... Разве нельзя было поручить это кому-то другому? Зачем подвергать опасности такую драгоценную для хозяйки сада жизнь?             Дамрад взглянула ей в глаза серьёзно и сурово.             — Как ты себе это представляешь, милая? Вызвать на поединок, а потом отправить на него кого-то вместо себя? Так не делается, детка.             Игтрауд измученно повисла на ней, ей было трудно стоять, и Дамрад, усадив её на диванчик, села рядом и обняла за плечи, поцеловала в висок.             — Всё, моя радость, больше ни о чём не волнуйся. Лучше поцелуй своего волка, прекрасная хозяйка сада...             Тёплые губы девушки задрожали и прильнули, и Дамрад почти с рыком погрузилась в них.             — Ты позволишь мне остаться сегодня? — шепнула она.             Руки Игтрауд ответили жаркими объятиями, и Дамрад отпустила повозку, велев заехать в шесть утра. Когда она вернулась, Игтрауд смотрела на неё огромными сверкающими глазами. Миг — и она уже обнимала Дамрад за шею, горячо шепча:             — Я хочу, чтобы волк вошёл в меня... Владел мной... Я хочу принадлежать моему волку...             Желание вмиг обожгло, Дамрад притиснула девушку к себе одной рукой и зашептала в ответ, почти касаясь губ:             — Волк безумно, безумно хочет быть внутри своей прекрасной хозяйки... Ласкать её, владеть ей... Но он боится за её сердечко.             — Я смогу, Дамрад... Я смогу, — трепеща ресницами, умоляла Игтрауд. — Я тоскую по тебе, хозяйка тоскует по своему волку...             Волк с печалью понимал: она храбрится, но вряд ли сможет. И всё же ему хотелось провести ночь с ней, пусть даже просто держа её в объятиях и время от времени целуя. Это всё равно будет ночь с Игтрауд, пусть не огнедышаще-страстная, но щемяще-нежная и сладкая.             Волк сбросил одежду и скользнул в постель хозяйки сада. Она прижалась к нему, и её сердечко загнанно билось, а он покрывал её грудь поцелуями и ласково разговаривал с ним. Он пил росу с лепестков её весеннего сада, а она ласкала его своими ладонями. Она почти плакала, умоляя войти в неё, но он понимал, что проникновения и полного безумного слияния с силой зверя её сердцу не вынести. Он успокаивал и целовал, а потом всё же приник ртом и подарил ей долгий горячий поцелуй ниже пупка. Самое родное и драгоценное сердце снова ускорило своё биение, но не до тех безумных высот, на которые его загнало бы проникновение жгутом из хмари. Страсть зверя и его полная сила была чрезмерна для Игтрауд.             Она обхватила волка ногами, и они лежали так, слившись друг с другом, без проникновения. Он и без него был в ней, погружаясь в свет её весеннего сада, а её волшебные ладони гладили его.             Хозяйка заснула на плече волка, и это было самое восхитительное ощущение: тяжесть её головки, запах её волос, звук её дыхания и тепло её тела. Волк был готов не смыкать глаз всю ночь, чтобы оно продолжалось. Он лишь под утро ненадолго задремал, а когда проснулся, увидел её лицо: она с улыбкой любовалась им.             — Мой самый родной на свете зверь, — сказала она.             Это было особенное чувство, для которого не существовало имени — слышать её голос и ощущать, как внутри распускаются цветы и целуются головками. Видеть её глаза и чувствовать, как её ресницы щекочут сердце. Нет, слово «любовь» не подходило для этих чувств, потому что они были слишком сильными и особенными для этой избитой словесной оболочки.             Они позавтракали вместе, хотя так рано принимать пищу Дамрад не привыкла. Но в шесть ей нужно было уезжать, поэтому она провела прекрасные сорок минут за одним столом с возлюбленной. Под конец она усадила её к себе на колени и щекотала губами шею, а та смеялась и обнимала её за плечи. Волк не знал, существовал ли на свете смех прекраснее этого, да и не желал знать. От этого смеха в его груди звенели голубые колокольчики, роняя золотистую пыльцу.             Общественность узнала о результате поединка. Поклонники Дамрад ликовали и были готовы отдаться ей раз шесть-восемь подряд, не меньше, а сапоги вылизывать хоть каждый день. Те, кто называл её вызов ребячеством, призадумались. Кровавая бойня на мосту через реку Морагрин будоражила умы и сердца, внушала ужас и восторг: клан Нигвен получил от Владычицы удар своим же оружием и по своим же правилам. Дамрад, принадлежа к новой эпохе, разговаривала со старой эпохой на её языке, причём так, что её прекрасно поняли.             Семейства были реликтами, обломками старины, пережитками прошлого, и им суждено было уйти в историю. Кланы Нигвен и Одибрагд, обескровленные борьбой друг с другом, пали под натиском правительственных войск; в городе Вальдуинд, где находилась резиденция госпожи Одибрагд, разразилась настоящая гражданская война с баррикадами и уличными боями. Дом главы семейства заполыхал, и она, спасаясь бегством с кучкой охраны, попала в засаду, устроенную воинами Дамрад. Сражалась она отчаянно, но получила несколько крайне тяжёлых ранений. Её отнесли в уцелевший дом по соседству и уложили на диван. Раны перевязали, но внутреннее кровотечение продолжалось. Нашли военного хирурга, тот пытался что-то сделать, но дело шло к тому, что раны всё же должны были доконать её.             — Дамрад, — звала госпожа Одибрагд. — Пусть она придёт ко мне...             Врач отговаривал, волнения были раненой противопоказаны, но она требовала к себе Владычицу.             Дамрад приехала в Вальдуинд. Чёрная повозка с гербом остановилась около дома, где лежала глава поверженного семейства, и из неё вышла сама Владычица. Её впустили с поклоном, и она немедленно прошла к ложу раненой.             — Мои дела плохи, — прохрипела госпожа Одибрагд. — Силы уже не те, возраст не юный... Вот что я тебе скажу, дитя. Мы здорово просчитались, посадив тебя на престол. Ты оказалась заковыристее, чем мы думали. Вернее, мы полагали, что ты — из породы забитых и отверженных, ведь твоя маменька презирала тебя... Но оказалось, что ты крепче кремня и коварнее, чем погода весной. — Одибрагд усмехнулась, бледная от внутренней боли, которая подтачивала её силы. — Если бы ты жила в наши времена, из тебя вышла бы отличная глава семейства... Но ты принадлежишь к новому времени и живёшь по новым законам. А мы... Мы отмираем. Эпоха семейств уходит в прошлое... Я бы хотела предупредить остальных, чтоб были осторожнее с тобой, да уже не успею. Да и вряд ли это поможет. Ты одержишь верх, я чувствую, вижу в тебе победу. Но знаешь, я не жалею... Я рада проиграть достойному противнику. Лучшего конца для себя я не вижу. Желаю тебе удачи, дитя...             Как врач и опасался, внутреннее кровотечение усилилось. Сил на исцеление госпоже Одибрагд не хватало, восстановление уже не поспевало за разрушением — сказывались годы. Дамрад была рядом, когда глава семейства испустила дух. Её веки остались полуприкрытыми, и Владычица закрыла их ей.             Она устроила ей достойные похороны на огромном погребальном костре. Также она распорядилась навести в Вальдуинде порядок: восстановить разрушенное и выплатить пособия пострадавшим.             Госпоже Брандотир донесли, что госпожа Оригунд намерена её свалить и захватить её земли и имущество. Подтверждением тому были документы, которые прекрасная шпионка выкрала из тайника для Дамрад, оставив вместо них хорошо выполненную подделку. Госпожа Брандотир была в ярости. Но она обладала не столь пламенным темпераментом, чтоб идти и открыто крушить противницу, она решила подослать к ней наёмного убийцу. Покушение не удалось, убийца был схвачен и под пыткой сдал заказчицу. В отместку по приказу госпожи Оригунд была похищена дочь Брандотир, взамен на её жизнь похитительница требовала у родительницы почти всё её богатство. Брандотир своими силами попыталась вызволить дочь из плена, не отдавая выкупа, но попытка провалилась, дочь погибла. Разъярённой, скорбящей родительнице осталось только одно: идти на обидчицу войной. Дамрад предложила ей помощь, но взамен на полную покорность. Брандотир встала перед выбором: потерять своё могущество, но отомстить обидчице наверняка, или попытаться могущество сохранить, при этом воюя с обидчицей своими силами и рискуя в этой войне проиграть?             Оба выбора были не очень весёлыми, но верх в Брандотир взяло самолюбие. Она не могла просто взять и сдаться Владычице, признав себя побеждённой. У всех семейств была одна общая черта, она же — беда: гордость. Если они дрались, то дрались насмерть! Идти до конца, победного или гибельного, было у них в крови. Брандотир отказалась принимать помощь Владычицы и заявила, что никогда не признает её своей повелительницей, никогда не сдастся ей, потому что она — Брандотир Четырнадцатая, а Дамрад — всего лишь девчонка, которую они, семейства, откопали на далёких островах, куда её сослала маменька с глаз подальше. И там, на этих островах, Дамрад и место. Или служить во флоте, пока её корабль не сожрёт морское чудовище... Владычица возразила: но ведь семейства сами выбрали её, сами посадили на престол. Выходит, они, такие мудрые, просчитались?             Неважно, ответила глава семейства. Важно то, что она, Брандотир Четырнадцатая, никогда не признавала себя поражённой, не признает и впредь. Она не станет исполнять законов Владычицы, не станет платить налогов, Владычица для неё никогда не существовала как самостоятельная сила. Это она, Брандотир — сила, посадившая Владычицу на трон.             Дамрад ответила: «Отлично. Вперёд!»             Что это значило, она не пояснила. А Брандотир неожиданно явилась к своей обидчице с предложением объединиться против Дамрад и уничтожить эту зарвавшуюся девчонку. Они вместе пообедали, выпили, а приехав домой, Брандотир почувствовала себя плохо. Понимая, что была отравлена на обеде, она срочно послала к Дамрад своего гонца. Она умоляла Владычицу отомстить отравительнице, уничтожить клан Оригунд, взамен она отдаст ей всё, что имеет — ибо ей, умирающей, это уже не нужно. Дамрад согласилась, и Брандотир, успокоенная, испустила дух. Она умирала с сознанием, что будет отмщена.             Перепуганная Оригунд бросилась к госпоже Ульфилейв, умоляя её примкнуть к ней для борьбы с Дамрад. Она клялась и божилась, что не травила Брандотир, что собиралась с ней объединиться, как раз за это они и пили! Но яда в кубок она ей не подсыпала!             — Её отравила Дамрад, — сказала Ульфилейв. — Это ясно как день. Что ж, надо показать этой маленькой твари, что мы уничтожим её так же легко, как сделали правительницей.             У госпожи Ульфилейв было своё оружие — Некхейм, член её клана. Он был близок к Дамрад, ему-то она и поручила дать Владычице яд. Придя к Дамрад, Некхейм поставил на стол пузырёк и сказал:             — Моя госпожа! Ульфилейв приказала мне тебя отравить. Но я не могу этого сделать, потому что давно понял, кому должен служить. Там, на мосту через Морагрин, я видел, как ты сражалась... И это меня восхитило. Я отрекаюсь от своего клана... Ты — всё для меня, государыня. Ты — моя семья и мой клан. Я останусь верен тебе до конца.             Дамрад опустила руку на плечо коленопреклонённого Некхейма.             — Благодарю за службу, мой друг. Я не сомневалась в тебе ни мгновения.             Он вскинул глаза — глаза преданного пса, признательного за доверие и обрадованного тем, что его приняли в стаю. Государыня назвала его другом, и за это звание он был готов перегрызть глотку кому угодно!             — Друг мой, — проговорила Дамрад серьёзно и немного печально. — У меня будет для тебя задание... Возможно, оно дастся тебе нелегко. Ты должен будешь арестовать свою родственницу и доставить её ко мне. Её будут судить за покушение на меня. Готов ли ты сделать это для меня?             Некхейм задумался на несколько мгновений, глядя перед собой, а потом произнёс тихо и глухо:             — Да, государыня.             Дамрад стиснула его плечо, а он закрыл глаза и ощущал её пожатие. Когда он открыл их, Владычица смотрела на него серьёзно и ласково, она понимала его чувства. Она ценила его преданность.             — Иди, родной. Делай свою работу, — сказала она.             — Слушаюсь, государыня, — ответил он, поднимаясь с суровым и решительным лицом.             Госпожу Ульфилейв не так-то просто было арестовать, её клан дал бой правительственным войскам. Она тоже дралась до последнего, не желая сдаваться живой. Но её взяли, и Некхейм повёз родственницу к Дамрад. Сидя в повозке напротив него, она плюнула ему в лицо.             — Предатель, — прорычала она.             Некхейм вытер плевок с лица, помолчал и ответил:             — Я люблю государыню и никогда не смог бы причинить ей зло. Я не видел никого прекраснее, отважнее, сильнее и мудрее её. Она — та предводительница клана, которой я готов преданно служить до последнего своего вздоха.             Ульфилейв предстала перед судом и была приговорена к смерти через обезглавливание. Её казнили на главной городской площади при большом стечении народа, и вместе с её головой пал последний оплот старой эпохи, эпохи семейств. Ещё кое-какие представительницы аристократии оставались, но за их родами никакой реальной силы уже не стояло, только древние имена.             Оригунд пыталась бежать из Кебильхайма, но её поймали и вернули. Она также предстала перед судом как сообщница Ульфилейв, сговорившаяся с ней против Дамрад, но её казнь прошла уже не так заметно и не столь нашумела, как казнь Ульфилейв. Так Дамрад осталась единственной верховной правительницей в Кебильхайме, некому стало с ней соперничать, ставить ей условия и ограничивать её власть. А главы семейств Западной равнины, посадившие её на престол, поплатились за свой выбор своими же головами.             Некхейму суждено было служить Дамрад ещё немало лет на должности главы службы безопасности, но позднее она перевела его в наставники для молодых кадров, дабы он передавал им бесценный опыт. Его место заняла госпожа Элебрен, в заместителях у которой потом служил Вук — помощник Владычицы по особым поручениям.