Часть 16
31 декабря 2021 г., 11:36
Сперва Дамрад пыталась мирным путём создать объединённую армию для похода на Явь, обратившись с призывом к главам некоторых государств, но ей не вняли. Затея казалась им слишком опасной и авантюрной. Многие считали, что с Навью ничего не случится, она простоит ещё тысячи лет, жрицы и дальше будут успешно сдерживать дыры своей магией, а потому нечего и суетиться, бежать куда-то в другой мир, воевать там... Да и как там сражаться? Говорят, там светило такое яркое, что ослепнуть можно. Нет, дело гиблое, молодая Владычица Кебильхайма что-то совсем уж неосуществимое задумала. Многие даже посмеялись над Дамрад — мол, вот фантазёрка!
— Посмотрим, как вы будете смеяться, когда Навь затрещит по швам, — процедила она, и её глаза светились горькой решимостью.
Наставало время нелёгких решений, от одной необходимости которых у прочих кровь стыла в жилах. Но Дамрад должна была нести на своих плечах ответственность за них и за жизни своих подданных, которые она хотела спасти любой ценой.
Наставало время для задачки о правительнице, чью страну может уничтожить неведомая сила, и только поход в другой мир позволит ей и её народу заполучить новое безопасное пространство для жизни. От этой задачки Игтрауд отшатнулась, сказав, что никогда не решилась бы на подобное... Но решать эту задачку предстояло и не ей, а Дамрад.
Для начала ей требовалось увеличить численность армии Кебильхайма и поднять её боеспособность на новый уровень, а также развивать флот. Одновременно Владычица искореняла преступность в стране, уделяла особое внимание развитию медицины (ей предстояло обслуживать армию) и открывала большое количество школ воинского искусства. Кебильхайму требовались новые воины, много воинов. Ему предстояло стать в будущем лишь частью огромной империи, чья армия уже будет способна предпринять великий поход на Явь.
Дамрад предстояло проделать огромную работу по убеждению подданных в необходимости войн и построения новой сильной империи. Другие государства не захотели присоединиться к её замыслу миром — что ж, она построит сверхдержаву, которой будут уже не нужны союзники.
Это требовало времени, сил и неустанного труда. «Щупальца» Дамрад работали почти двадцать четыре часа в сутки, сторонников «имперского направления политики» становилось всё больше.
Развитие флота Дамрад поручила госпоже Аэльгерд. Вот и настал час, когда ей понадобилась её помощь, и верная соратница вернулась в строй. Дети уже подросли, за ними присматривали мужья, и она облачилась в мундир действующего адмирала. В Корабельной школе ей удалось позаниматься преподаванием всего пару лет, поначалу она пыталась совмещать его со службой, но поняла, что служба всё же в приоритете. Ей пришлось оставить преподавание и полностью посвятить себя флоту.
Это значило, что она уже не могла бывать дома столько же времени, сколько и раньше, а потому присматривать за Игтрауд она поручила Роогдрейму. Госпожа Эльвингильд жила на два дома: то в городском особняке по соседству с госпожой Аэльгерд, то в своём поместье. Игтрауд не хотела уезжать домой насовсем, только пару раз навестила родные места и повидалась с отцом.
Первым делом, приезжая в город, госпожа Эльвингильд отправлялась к парикмахеру на стрижку и завивку. К прежней длине волос она так и не вернулась, хотя и немного отпустила их, дабы можно было делать укладку попышнее. Шевелюра прикрывала её уши и касалась плеч, а лоб обрамляли две изящные пряди. Со своим пристрастием к хмельному госпожа Эльвингильд тоже решила вопрос, взяв себя в руки и полностью отказавшись от горячительных напитков. Она по-прежнему не одобряла отношений своей дочери с Дамрад, хотя уже не пыталась препятствовать им так жёстко.
Состояние сердца Игтрауд не улучшалось, временами даже казалось, что постепенно ей становится всё хуже. Правда, бывали и светлые промежутки, когда она могла подолгу гулять и довольно много заниматься работой. Она неполный день трудилась корректором в книжном издательстве, куда ей помогла устроиться Дамрад; работала чаще на дому, чем в конторе.
Госпожа Аэльгерд издала первый том своих мемуаров; после заголовка она велела напечатать благодарность и посвящение сего труда своей дорогой Игтрауд, которая потратила столько времени на обработку и шлифовку текста. Второй том был в работе, но времени на него у главы морского ведомства было не слишком много, она писала урывками и отправляла партиями по десять-двадцать рукописных страниц Игтрауд на редактуру. Эту работу Игтрауд никогда не откладывала в долгий ящик, чувствуя обязательства перед госпожой Аэльгерд и испытывая огромную благодарность за доброту и заботу, которой та её окружала. Когда ей поступала очередная порция написанного текста, она оставляла все прочие дела, чтобы за него приняться. Согласовывать правки приходилось лишь время от времени, когда госпожа Аэльгерд наведывалась домой. Она всё больше доверяла Игтрауд и почти ничего не отвергала из предлагаемого ею.
С Дамрад Игтрауд встречалась иногда раз в неделю, иногда — в десять дней. Загруженность Владычицы работой возросла в разы, ей стало непросто изыскивать время на встречи, но всё же она его находила. Близость между ними происходила не каждый раз, Дамрад была очень бережной и нежной с Игтрауд, боясь за её сердце. Но приезжала она не ради близости, хотя Игтрауд оставалась для неё по-прежнему желанной. Волк приходил, чтобы погрузиться душой в светлый весенний сад хозяйки, в котором он отдыхал и набирался сил.
Вот только хозяйке всё тяжелее давались эти встречи. После них она несколько дней чувствовала упадок сил, хотя во время самой встречи бывала счастлива. И сердце тоже давало о себе знать не только приступами учащённого биения и одышкой, но и болью в груди, и головокружением, и даже потерей сознания. Игтрауд не рассказывала об этом Дамрад, но от Владычицы невозможно было что-либо скрыть. И состояние Игтрауд не могло не беспокоить её.
— Может быть, нам пореже встречаться? — предложила она после горького раздумья. — Совсем без своей хозяйки волк не может, но можно увеличить промежутки между встречами, чтобы давать тебе время толком прийти в себя... Пойми, милая, ради тебя я готова на всё, лишь бы тебе было лучше.
Игтрауд со слезами обняла её, вцепилась горячо и судорожно.
— Хозяйка тоже не может без своего родного волка... Она так скучает по нему...
Дамрад с рыком прижала её к себе, зарылась губами в её шею.
— Малышка... Моя родная хозяйка... Твоё сердечко для меня важнее всего. Я не вынесу, если с ним что-нибудь случится.
Гладя её щёки, Игтрауд улыбалась сквозь слёзы.
— Я ласкаю ладонями моего самого родного на свете зверя...
Ресницы Дамрад задрожали, верхняя губа приоткрыла оскал. Это была не злоба, это волка переполняло наслаждение. Последовал поцелуй и пламенные, исступлённые объятия.
Это была их последняя встреча в мирную эпоху, вскоре настала эпоха военных походов Дамрад. Самый первый из них сразу увенчался успехом, но с Игтрауд они не виделись несколько месяцев, лишь переписывались. Письма шли долго: Владычица находилась в действующей армии.
Войны шли и на море, и семья не видела госпожу Аэльгерд месяцами. Когда она впервые за долгое время приехала в отпуск, её волосы выглядели изрядно поседевшими. Теперь она предпочитала стричь их коротко, только сзади оставляла хвостик, который можно было перевязать ленточкой. Взгляд, как Игтрауд показалось, оставался спокойным, но стал жёстче, хотя с родными она по-прежнему обращалась нежно и ласково.
— Дорогой, такова моя жизненная стезя, — ответила она на сетования Керстольфа на долгую разлуку — мягко, но непоколебимо. — Единожды вступив на неё, в сторону уже не свернёшь.
Только Роогдрейм, сам в прошлом боевой адмирал, понимал её, хотя и он страдал в разлуке с супругой. Он тоже вносил вклад в развитие флота на своей службе в ведомстве, но то была служба береговая и управленческая — больше чиновничья, нежели военная.
Морская отрасль развивалась, строились новые корабли, обучались новые команды. У Корабельной школы открылись несколько филиалов. Старшие дочки госпожи Аэльгерд изъявили желание обучаться морскому делу и идти по стопам матушки, и она не стала возражать. Их отец Орбрин беспокоился, но глава семьи сказала, что решать и выбирать свой путь девочкам. Если таково их душевное стремление — так тому и быть.
Девочки были зачислены в Корабельную школу и приступили к обучению.
Свидание с Дамрад, вернувшейся из её первой военной кампании, далось очень тяжело сердцу Игтрауд. Владычица была довольна достигнутыми результатами, но Игтрауд не разделяла её радости. Войны её угнетали и пугали, на душу ложилась каменная тяжесть, от которой становилось непросто дышать — вдобавок к той нехватке воздуха из-за приступов. К этому добавлялся страх за светлый сгусток, в котором жил тот давний летний день и девочка с удочкой и стеклокрылкой на носу. Войны угрожали этому свету, обступали его со всех сторон чёрной тьмой, ощетинившейся тучами мечей и копий. Сердцу приходилось прикладывать дополнительные усилия, чтобы хранить этот светлый сгусток в условиях сгущающейся тьмы. И ему становилось всё тяжелее отбивать её удары.
Увидев в окно Дамрад, вышедшую из повозки, Игтрауд сразу ощутила одышку. Сердце работало напряжённо, стучало гулко, с силой выбрасывая кровь. В висках гудело, но хозяйка не могла не улыбнуться своему волку и не впустить его в свой весенний сад. Ему требовался отдых и очищение от зла, от грязи, от крови. Она не могла одобрять этой «работы», но любила волка и впускала его к себе любым, потому что в нём ещё жил светлый сгусток летнего дня. Его жутковатые, но такие родные глаза смотрели на неё, и она не могла закрыть перед ним дверь.
Она плакала, обнимая Дамрад за шею и склоняя голову к её плечу, а та, заглядывая ей в лицо, ловила её взгляд.
— Эй... Крошка, ну что ты, что ты... Волк живой и здоровый, вернулся к своей хозяйке. Он истосковался по её голосу...
«Как тяжело быть хранителем души волка!» — хотелось Игтрауд выдохнуть, но она не могла этого сказать. Ей не следовало жаловаться, потому что не она выбрала эту стезю. Та сама её выбрала, когда Игтрауд впервые увидела Дамрад.
— Мой волк... мой родной, — шептала она, лаская щёки Владычицы. — Мой волк устал... Я обнимаю его светом весеннего сада... Ласкаю его ладонями.
Волк смотрел на неё с печалью. Она молчала о том, что ей тяжело, но он не мог не видеть этого. Он не произносил слова «люблю», но в соприкосновении с хозяйкой сада он не мог не чувствовать, каково ей. Она улыбалась ему нежно сквозь слёзы, жадно и судорожно ласкала, а он застыл с горечью в глазах, со сжатыми губами. Возможно, именно в этот миг в его душе зародился первый проблеск мысли о необходимости отпустить любимую... Эта мысль поразила его своей пронзительностью, невыносимой скорбью, обречённостью и смертельной тоской. Но вдалеке, на краю предгрозового неба, озаряемого молниями войны, маячила эта горестная неизбежность.
Но пока он не мог от неё отказаться. Волк сгрёб хозяйку сада в объятия, подхватил и понёс по лестнице наверх, в спальню. Он хотел быть с ней, погружаться в её свет, приникать губами к душистым лепесткам её сада.
Мягко, очень нежно и трепетно он ласкал её, его ласка была почти одной лишь щекоткой дыхания... по её щекам, по груди, по животу и ниже. Но даже просто дыхание зверя было для неё слишком сильным. И всё же она не могла без него. Она жаждала его, тосковала по нему, а когда погружалась в него, ей было всё равно, что с ней станет. Даже смерть её восхищала.
Но волк не хотел её смерти, от одной мысли об этом его брови горько сдвигались, а глаза становились напряжёнными и страшными, как грозовые тучи — вот-вот грянет буря. Они сидели за столом и смаковали отвар тэи, и он пожирал её взглядом, просто пил, впитывал в себя. Она постаралась очень много дать ему за эту встречу, и он благодарил её каждым вздохом, каждым движением. Что он сам мог дать ей?
Он уже забыл, что полжизни отдал за её спасение. Ему казалось, что он только берёт от неё, ничем не платя взамен. Но он уже заплатил очень высокую цену.
После этой встречи Игтрауд болела две недели. Дамрад не беспокоила её, лишь на десятый день прислала записку:
«Я не хотела тревожить тебя. Не приближалась, даже не дышала в твою сторону. Если можешь, ответь, как ты?»
Игтрауд нашла в себе силы, чтобы сесть за стол и написать:
«Думаю о тебе. Всё остальное неважно».
Хозяйка сада не видела, как волк, получив эту записку, вздёрнул голову в протяжном рыке, скомкал листок и стиснул в кулаке. Он понимал, что дальше будет лишь хуже, что неизбежность маячит на озарённом молниями горизонте... Неизбежность его дальнейшего пути — без неё.
Но пока он был не в силах отказаться от неё. Невыносимо, невозможно жить без света весеннего сада.
В следующий раз они увиделись спустя две недели после этой записки. Игтрауд как раз получила от госпожи Аэльгерд десять страничек на редактирование и сразу же взялась за работу. Её почему-то знобило, но это был не недуг, даже близко не похоже. Просто отчего-то замёрзла и никак не могла согреться. Пила обжигающий отвар тэи, но он согревал лишь на краткое время, затем холод возвращался. Потом она поняла, что этот холод был предвестником встречи с Дамрад: Владычица ехала к ней.
Она ничего не слышала, но что-то её насторожило, будто в воздухе какая-то струнка пропела. Она знала, просто спиной ощущала, что под окнами стоит повозка. Грудную клетку будто стальные обручи сдавили, и сколько она ни пыталась глубоко дышать, воздуха всё равно не хватало. От напряжённых толчков сердца содрогалось всё тело. Отложив перо и опираясь о край стола, Игтрауд поднялась и подошла к окну.
Да, её волк стоял там и смотрел на неё, подняв лицо к окнам. Хозяйка сада понимала, что не сможет закрыть перед ним дверь, но как тяжко ей давалось его приближение! Он шёл к ней, поднимался по лестнице, а воздуха становилось всё меньше. Когда волк остановился на пороге комнаты, она смогла лишь улыбнуться ему. Она уже не почувствовала, как падает и как он подхватывает её на руки.
Когда Игтрауд очнулась, Дамрад была рядом — смотрела напряжёнными глазами, веявшими предгрозовым ветром. Дышать стало уже чуть легче, но глаза Дамрад были невыносимо страшными и горькими. Слёзы сразу выступили и покатились горячими ручейками по щекам Игтрауд. Леденящее предчувствие горя охватило её.
— Что? Что? — спрашивала она, касаясь пальцами бледных щёк Владычицы. — Почему ты так смотришь? Мне страшно!
Дамрад смотрела на неё горькой бездной, безутешной бездной своих глаз. Пристальных, жадных, напряжённо-трагических.
— Не молчи! — вся дрожа от слёз и ужаса, умоляла Игтрауд. — Пожалуйста, не молчи!!!
Наконец Дамрад моргнула, прикрыла глаза, усталый выдох сорвался с её губ.
— Милая, — глухо и сипло проговорила она, и её глаза затягивались дымкой боли, как тогда — сразу после нападения разбойников. Но тогда болели её телесные раны, а сейчас боль была иная. — Так не может больше продолжаться. Твоё сердце мучается и не может выздороветь... из-за меня. Хозяйке в слишком высокую цену обходится присутствие волка в её саду. Волк уже не изменится и не пойдёт другой дорогой... И самое родное на свете сердечко может надорваться, пытаясь своим теплом согревать летний день и девочку с удочкой. Волк никогда не простит себя, если это случится. Он долго думал... Ему невыносимой болью далось это решение, но сегодняшняя встреча только подтвердила его правильность. Милая, я хочу тебя отпустить. Ради тебя самой, ради твоей жизни... Ты не выдерживаешь меня. Дальше будет только тяжелее. Я не могу смотреть, как ты угасаешь. Ты толком не живёшь из-за этого! Ты не можешь вздохнуть свободно...
С каждым её словом оглушительное, рвущее душу на части горе обступало Игтрауд со всех сторон, драло её ледяными клыками холода, отчаянием жалило в сердце, и пустота кричала ей в уши, и вся душа превратилась в струну, которую безжалостно рванули.
— Нет, Дамрад... нет, нет, нет! — выдыхала она, протягивая трясущиеся пальцы к мертвенно-белым щекам Владычицы. — Толком не живу? Да я живу и дышу только ради этого!.. Это стезя, которая меня сама выбрала... Зачем мне свет сада, если волка в нём больше не будет?! Зачем мне жить, если я не буду согревать своим сердцем летний день и девочку? Это смысл моей жизни, это то, ради чего я здесь, в этом мире! Ради тебя, мой самый родной зверь! Зачем мне всё, если не будет тебя?!
— Игтрауд... Единственное счастье моё, — глухо, но отчаянно-нежно проронила Дамрад, поймав её руки и сжав в своих. — Твой свет может пригодиться много кому. Всем, кто просто рядом с тобой, перепадает доля его живительных лучей... Волк справится, не бойся за него. Он должен идти по той стезе, которая сама его выбрала. Хозяйка сада пытается хранить его на этом пути, но для её сердца это невыполнимая задача. Она взяла на себя слишком тяжкую ношу. Эта ноша может убить её. Я не могу этого допустить.
Игтрауд встрепенулась в порыве обнять, но Дамрад не позволила ей. Её лицо и губы словно схватывались льдом, и что-то страшно рвалось внутри у Игтрауд от этого стремительного, неотвратимого оледенения. Только глаза ещё жили на этом суровом лице, только в них ещё теплился отблеск света весеннего сада. Владычица мягко, но решительно отстранила руки Игтрауд и поднялась. Та, чуть слышно бормоча помертвевшими губами: «Пожалуйста, Дамрад, нет, нет, нет», — тянула к ней дрожащую руку, но волк с ледяным лицом и полными нежной боли глазами отступил.
Страшная пустота окружала Игтрауд, оглушительная, как крик. Это был отзвук рухнувшего мира, эхо его гула. Он долго гудел жутким, трагическим басом, а Игтрауд, обратившаяся в каменное изваяние, не могла двинуться с места.
На столе лежала незаконченная работа, стояла чернильница, рядом — оставленное ею перо. Ещё недавно она пила отвар тэи, живая и дышащая, а сейчас всё стало ненужным: ни отвар, ни пища, ни само дыхание. Всё померкло, покрылось слоем седого пепла. Он лежал на лепестках сада — горький, хрустящий на зубах.
Вероятно, Игтрауд пролежала в оцепенении до самой ночи, потому что снаружи к окну лип мрак. Повозки давно уже не было... Волка не было, он ушёл неотвратимо, и в душе стоял крик и гул. Вокруг — тишина, но в душе — оглушительное эхо его ухода, расколовшего её мир на части.
Только под утро она поднялась и выпила полчашки отвара тэи, завтракать не стала. Нутро ничего не принимало, холодный рассвет обещал пустой, ненужный, горький день. Первый день новой и страшной, беспросветной жизни — без волка.
Нужно было что-то делать, работать. Игтрауд попыталась вернуться к редактированию, но поняла, что читает текст и ничегошеньки не воспринимает. Слова по отдельности были знакомыми, но в нечто связное они отказывались сплетаться. Она со стоном бросила перо.
Она несколько дней не выходила из дома, и семейство госпожи Аэльгерд встревожилось. Заглянул Роогдрейм и спросил, не захворала ли она, и Игтрауд кое-как удалось его спровадить с заверением, что всё в полном порядке. Но, судя по его обеспокоенному и недоверчивому взгляду, до конца убедить его в этом не получилось.
Приехавшая из поместья матушка заметила её состояние и встревожилась.
— Что случилось, дитя моё? — принялась она настойчиво расспрашивать.
Игтрауд не знала, какие слова подобрать и как вообще произнести их. Она не знала, как описать случившееся, душа и губы оставались немыми, её способность облекать мысли в членораздельную речь куда-то улетучилась. У матушки снова начали угрожающе подрагивать ноздри.
— Снова Дамрад причинила тебе боль?
Повинуясь порыву, Игтрауд обняла её. Родительница была напряжённой, как пружина... Или как зверь, готовый к атаке. Зарываясь пальцами в её волосы, Игтрауд прошептала:
— Всё кончено, матушка... Всё кончено.
Госпожа Эльвингильд взяла её за плечи, взглянула в лицо и спросила:
— Ты хочешь сказать, она оставила тебя в покое?
Можно ли было назвать уход волка и обрушение мира этими матушкиными словами? Умом Игтрауд понимала, что по смыслу они подходили, но душа и сердце не принимали их.
— Да, видимо, так это называется, — проговорила она сухим, невыразительным, блёклым голосом.
Родительница выпрямилась и взволнованно прошлась по комнате.
— Не верю своим ушам! Наконец-то до неё дошло! Первый разумный и достойный поступок, за который её можно похвалить!
Её лицо озарилось такой неприкрытой радостью, что Игтрауд отвернулась. Иного она и не ожидала.
— Дорогая, может, всё-таки поедешь домой? — тут же начала матушка гнуть свою излюбленную линию. — Я ни в коем случае не настаиваю и не принуждаю, решай сама... Но я не вижу особого смысла для тебя оставаться здесь. Да и госпожа Аэльгерд почти всё время отсутствует... У меня к ней как-то больше доверия, чем к её супругам. Нет, они славные, но, как мне кажется, несколько беспечные господа.
— Что ты, матушка, господин Роогдрейм очень внимательный и любезный, — сочла нужным сказать Игтрауд. — Он очень беспокоится, когда я долго не появляюсь, и заходит проведать меня.
Она всё же решила пока остаться. Приезд матушки разбил гулкое одиночество, её внимательная и нежная забота немного согревали душу, и Игтрауд смогла собраться с силами для работы. Она закончила редактирование присланных госпожой Аэльгерд страниц, а потом принялась за прочие ожидавшие её внимания труды. В издательстве всё же были сроки сдачи работы, и чтобы не сорвать их, она вынуждена была напрячься и поднажать.
Работа немного отвлекала от боли, но, ложась вечерами в постель, Игтрауд мыслями уносилась к волку... Она бродила по тропинкам своего опустевшего сада, окликала его, но ответа не было. Тогда она устремлялась душой к светлому сгустку летнего дня с девочкой внутри, гладила его ладонями и оберегала. Пусть волк ушёл, пусть они не станут видеться, но она будет продолжать своё дело.
Недели складывались в месяцы, настала зима. Временами Игтрауд чудился ночами далёкий вой... Тягучий, тоскливый, плачущий. Она садилась в постели, с бьющимся сердцем вслушивалась. Нет, ничего, опять ей померещилось... Но уснуть после этого было очень трудно. Это он, волк, понимала она, роняя слёзы на подушку. Он тоскует по ней... Внутри всё рыдало, сердце рвалось из груди на этот далёкий звук, но она не знала, как найти его.
Игтрауд решилась прийти во дворец и спросить, не примет ли её Владычица. Как в предыдущий раз, накануне поединка Дамрад с Нигвен, ей пришлось ждать на диванчике. Красивая госпожа в чёрном костюме и белом шейном платке сказала:
— К сожалению, государыня не может тебя принять. Мне очень жаль.
Всё внутри оборвалось. Волк жёг мосты, не желал подпускать её к себе, и от этого становилось невыносимо больно и обидно. Ощущение было как от пощёчины или захлопнутой перед лицом двери, а по жилам точно не кровь струилась, а горький и жгучий яд. Нет, Игтрауд не могла просто так уйти!
— Простите, но мне очень нужно, — сказала она и решительно направилась к двери кабинета.
— Госпожа, что ты делаешь, остановись! — воскликнула навья в чёрном костюме.
Она попыталась преградить Игтрауд путь, но та пробивалась вперёд. Подбежала охрана и схватила Игтрауд под руки.
— Госпожа, не положено!
— Пустите! — рванулась Игтрауд. — Дамрад! Государыня!
Она билась в их руках, кричала и рыдала. Её куда-то потащили, и она зашлась в истошном вопле:
— Дамрад!!! Не трогайте меня, пустите!
— Отпустите её! — раздался гулкий, холодно-раскатистый голос.
К ним шла Владычица, спокойная и суровая, с дышащим вьюгой взглядом. Охрана немедленно разжала хватку, и Игтрауд осела на пол, рыдая и задыхаясь. Рёбра снова сковало обручами, воздуха не хватало, и Игтрауд, цепляясь за сапог Дамрад, провалилась в пустоту.
Очнулась она на кровати в роскошной спальне. Мраморно-холодное лицо Дамрад склонилось над нею.
— Тебе лучше? — спросила Владычица.
Игтрауд потянулась к ней рукой, но та не приняла её в свою, не притрагивалась даже пальцем.
— Ты понимаешь, что всё могло кончиться плачевно? — сурово промолвила Дамрад. — С охраной шутки плохи. Тебе ведь ясно сказали, что я не приму тебя. И что ты устроила? Охрана понятия не имеет, что с тобой нельзя жёстко обращаться, откуда им знать о твоём сердце?
— Дамрад... — Игтрауд всё-таки дотянулась до её рукава, положила на него ладонь. — Я ночами слышу вой... Волк плачет и тоскует. Мне этот вой рвёт душу... И хозяйка опустевшего сада рыдает.
— Тебе приснилось, — жёстко сказала Дамрад. — Выбрось это из головы. Отдыхай, приходи в себя, после тебя отвезут домой. И больше не являйся сюда.
Её голос хлестал, как плеть, и на сердце Игтрауд набухали кровоточащие рубцы. Она закрывала глаза и изо всех сил призывно распахивала навстречу волку свой сад, обнимала светом, согревала сгусток летнего дня и девочку с удочкой. Когда она открыла глаза, на неподвижно-суровом лице Дамрад жил только взгляд — взгляд тоскующего волка.
— Ты можешь говорить какие угодно жестокие слова, — улыбнулась со слезами Игтрауд. — Но твои глаза не лгут.
Несколько мгновений волк смотрел на неё с пронзительно-нежной горечью, потом Дамрад поднялась и вышла из спальни.
Вечером Игтрауд ступила на свежевыпавший снег из чёрной повозки с гербом. Дома её уже ждала взволнованная матушка.
— Дорогая, я чуть с ума не сошла! Мы с супругами госпожи Аэльгерд уже обыскались тебя! В издательство даже заглянули, но там сказали, что ты сегодня не приходила... Где ты пропадала?!
— Я ходила во дворец к Дамрад, — глухо проронила Игтрауд, опускаясь в кресло перед огнём камина.
Госпожа Эльвингильд потрясённо уставилась на неё.
— Во дворец?! Во имя священной пятки Махруд, зачем?!
Игтрауд молчала, закрыв глаза и слушая треск пламени. Перед её мысленным взглядом стояло лицо Владычицы — суровая маска, сквозь которую пробивался крик волка, зов волка, его нежность, боль и тоска. Матушка тронула её за руку и повторила уже тихо:
— Дитя моё, зачем? Расставание было правильным решением. Для чего тебе было снова видеться с ней?
— Я не могу сейчас говорить, матушка, прости. — И Игтрауд сжала челюсти.
*
После нескольких удачных военных походов Дамрад решила сделать небольшую передышку и задуматься о рождении детей. Тоска по Игтрауд пробивалась временами, но за чередой дел и забот, напряжённых трудов и военных будней как будто притупилась. Иногда Владычица целыми днями и неделями не вспоминала о ней. Для зачатия она выбрала Рхумора. Реттлинг обиделся, но она пообещала ему, что следующий ребёнок обязательно будет от него. Всё сложилось прекрасно, Рхумор с первого выстрела попал в цель, но поначалу Дамрад совершенно ничего особенного не ощущала. Ни недомогания, ни упадка сил, как в прошлый раз, закончившийся выкидышем. Она работала как обычно, занималась государственными делами, хотя врачи настоятельно советовали ей поубавить свою прыть, поберечься. Однако Владычица совсем не чувствовала в этом необходимости, работалось ей прекрасно, елось и спалось тоже. Она поймала себя на том, что разговаривала со своим ещё незаметным животом: — Ну вот, какая хорошая девочка! Совсем не мешает матушке, ведёт себя тихо и славно. Дамрад сперва усмехнулась над собой, а потом удивилась: откуда ей было знать, что там именно девочка? Знание бралось из ниоткуда, просто было и всё. Девочка и точка. Дамрад даже выбрала ей имя — Свигнева. В Кебильхайме такое имя не встречалось, Дамрад услышала его в одном из военных походов, и оно ей понравилось. Почему-то она тогда подумала: а почему бы не назвать свою будущую дочь именно так? В Нави вообще было мало женских имён, заканчивающихся на гласный звук, даже Санда было уменьшительным от Сандвирд. Беременность проходила легко, Дамрад не ощущала никаких неудобств и ограничений. Правда, ей пришлось из любимого мундира перебраться в свободный кафтан с пояском под грудью, а также сшить брюки особого покроя. Выглядели они довольно нелепо, но под кафтаном было не слишком заметно. Из высоких форменных сапог она перебралась в туфли по одной простой причине: с большим животом сапоги обувать было не слишком удобно. А держать помощников для облачения в одежду она считала излишеством, одеваться привыкла сама. Новость о том, что у неё будет сестрица, Санда приняла в штыки. Дамрад сказала ей об этом, когда была на третьем месяце, и девочка закатила такую жуткую истерику, что Владычица некоторое время пребывала в растерянности и не знала, как к ней подступиться. Выглядело это примерно так: — Санда, родная, ну что ты... — Я не хочу, не хочу никаких сестриц! — Дорогая, но она уже есть... — Пусть её не будет! Не рожай её! — Счастье моё, но это невозможно... — Не хочу! Я хочу, чтобы у тебя была только я! Ей было уже четырнадцать лет, но частенько она вела себя подчёркнуто по-детски, даже разговаривала, как четырёх-пятилетнее дитя. Это не было задержкой в развитии, умственными способностями она обладала прекрасными, просто взяла такую манеру вести себя с матушкой — этакая вечная маменькина малышка. С отцом и всеми прочими она разговаривала обычным, соответствующим её возрасту образом, только с Дамрад впадала в детство. Сперва Дамрад это удивляло, умиляло и забавляло, потом начало настораживать. Но когда она делала ей замечания на этот счёт, прося не кривляться и не строить из себя малое дитя, Санда обижалась и дулась. А уж дуться самым мучительным для матушки образом она умела! Она замыкалась в себе, отворачивалась со слезами и отказывалась иметь какое-либо дело с родительницей. Лишала матушку своей улыбки, своей нежности и ласки, своей жизнерадостности, и Дамрад становилось невыносимо пусто и тоскливо, тошно и... Впрочем, у неё всегда были нелады со словесными названиями для чувств. Чувство это было самое отвратительное, мир как будто погружался во тьму. Когда Санда была обращена к ней своей светлой, нежной и весёлой стороной, в груди у Дамрад как будто пели птицы, душа озарялась утренними лучами, даже работалось ей веселее, когда она знала, что дома её ждёт ясноокое, ласковое и обворожительное Сокровище. Но стоило Сокровищу надуться — всё, краски мира меркли и тускнели, а в душе выл ветер, лил дождь и разливалась беспросветная зябкость. И так целенаправленно она изводила именно матушку, не впадая в общее уныние. Дуясь на родительницу, с остальными она вела себя как обычно, занималась своими каждодневными делами, была весела, с аппетитом ела — словом, жила себе и не тужила. Стоило вернуться матушке, как тут же происходило удивительное превращение в самое несчастное, охваченное горем и страданиями существо. Сперва на Дамрад это сильно воздействовало, но, порасспросив о самочувствии и поведении девочки в своё отсутствие, она обнаружила, что страданий никаких нет, всё прекрасно. Значит, Санда разыгрывала спектакль для одного зрителя — матушки. Это стало для Дамрад не слишком приятным открытием. Попытки разговаривать с Сандой об этом напрямик особого эффекта не имели. Она прикидывалась непонимающей, хлопала своими чудесными ресницами и взирала на матушку с удивлением, обидой и слезами. Дамрад порой ощущала бессильное бешенство, но превращаться в рычащее чудовище и обрушивать на Санду гнев не хотела. Она стала делать вид, что её совсем не трогают показные обиды девочки; если та дулась и не желала разговаривать, Дамрад покидала её со словами: «Кажется, ты сегодня не в настроении, дитя моё? Что ж, очень жаль». Выяснять причины обид она тоже пыталась, но все они сводились к ревности. Но у неё самой было гадко, темно и невесело на душе, когда они расставались таким неприятным образом. Дамрад проявляла твёрдость и показывала, что уловки на неё не действуют, но не в пример лучше было, когда у них с Сандой царил мир и лад. Когда Санда вела себя безобразно, Дамрад сама становилась раздражительной и жёсткой, бывала не в духе. В день, когда Владычица сообщила Санде о сестрице, у них вышла бурная ссора. Девочка кричала, топала ногами, бросалась на постель и рыдала в подушку. Рхумор попытался мягко сказать дочери, что матушку в её положении нельзя огорчать и нервировать, но та ударила его подушкой и закричала, чтобы он не указывал ей. — Ты ведёшь себя отвратительно, дитя моё, — сурово сказала Дамрад, теряя терпение. — Рхумор, дружок, напомни, сколько ей лет? Четырнадцать? Дорогая, в эти годы твоя матушка уже начала службу, а ты всё ещё ведёшь себя, как маленькая капризная девочка! Не пора ли тебе заняться делом? Впрочем, до экзамена оставалось от года до трёх, спешить с его сдачей Санда не собиралась, а уж тем более, начинать службу раньше обычного времени, как матушка. Становиться взрослой она планировала не раньше семнадцати, отодвинув сдачу экзамена на наиболее поздний срок. И дело было не в том, что она не могла сдать его раньше. С её способностями всё она прекрасно смогла бы, просто не хотела. Пока она занималась учёбой и танцами, увлёкшись этим видом искусства вслед за отцом. Батюшке это очень льстило, он сам занимался с дочкой, но всё же Дамрад предпочла бы, чтобы Санда была более серьёзной. Пример легкомысленной Йормигунд был горек и плачевен, и Владычице не хотелось, чтобы Санда повторила её судьбу. Впрочем, сдать экзамен в семнадцать Санда официально имела право, раньше — только по желанию. Чаще всего его сдавали в шестнадцать, пятнадцать лет считались нижней планкой экзаменационного возраста. Случай Дамрад был исключительным, и равняться на неё было бы, пожалуй, трудно кому угодно. Сейчас она была всё ещё молодой, но уже достаточно опытной правительницей. Этап становления уже миновал, она укрепила своё положение, достигла первых целей из намеченных ею, а потому сочла рождение ребёнка своевременным. Вот только Санда оказалась категорически против — настолько, что у них испортились отношения весьма надолго и достаточно серьёзно, и это сильно омрачало беременность Дамрад. Если бы не это неприятное и досадное обстоятельство, можно было бы сказать, что все девять месяцев ожидания Владычица отходила просто образцово — лучше некуда. Сначала Санда дулась, как она обычно это делала, когда бывала недовольна матушкой, но потом появились признаки серьёзного душевного разлада. Дамрад докладывали, что Санда стала хуже успевать в учёбе, порой вообще не желала заниматься, у неё ухудшился аппетит, она просыпалась по ночам с криком и была молчалива и замкнута. Дамрад решила серьёзно поговорить с ней, но Санда, как всегда, молчала и отворачивалась. — Дитя моё, меня беспокоит то, что с тобой происходит, — сказала Владычица. — Неужели это всё из-за твоей будущей сестрицы? Но ведь я не раз говорила тебе, радость моя, что ты очень много значишь для меня. Ты дорога мне и всегда будешь дорога! Посмотри же на меня, Сокровище моё! Дамрад повернула её лицо к себе, заглядывая в глаза, но Санда отводила взгляд, избегая смотреть на неё — а в особенности, на живот. — Санда, — проговорила Дамрад серьёзно и нежно. — Я не понимаю, почему ты делаешь из этого такое горе. Никто и ничто на свете не в силах отнять меня у тебя, ты никогда не станешь нелюбимой и ненужной! Твоя ревность меня порой озадачивает. Это что-то необычайное и чрезмерное! Я повторяю тебе ещё раз: матушка всегда твоя и останется твоей. — Ты должна была спросить разрешения у меня! — соизволила наконец подать голос Санда. Брови Дамрад недоуменно вскинулись. — Разрешения? Дитя моё, я не ослышалась — разрешения? — Да! — сверкая глазами, воскликнула девочка. — А не кажется ли тебе, дорогая, что ты берешь на себя многовато власти? — проговорила Дамрад ещё спокойно, но уже далеко не так мягко. — Разрешения я не обязана спрашивать ни у кого, это ко мне обращаются за разрешением на что-либо. Но раз уж вопрос встал именно так, позволь полюбопытствовать: если бы я спросила у тебя разрешения, ты бы дала мне его? — Конечно, нет! — гневно выкрикнула Санда и снова отвернулась. — В таком случае, дорогая, — проговорила Дамрад негромко, с вопросительно-прохладными искорками во взоре, — каков смысл мне тебя спрашивать? Чтобы получить отказ? — Смысл в том, чтобы не делать того, чего я не хочу, что расстроит и огорчит меня! — снова снизошла до ответа Санда. — Если матушка любит своё Сокровище, она не станет его огорчать. — Но скажи мне на милость, дитя моё, почему это тебя столь огорчает? — недоумевала Владычица. — Почему иметь сестрицу так плохо? — Я уже сказала, что не хочу никаких сестриц! — крикнула Санда. И повторила по слогам: — Не-хо-чу! — Но почему, Сокровище? — Потому что ты обо мне опять станешь забывать! Из глаз Санды брызнули слёзы, и Дамрад стоило большого труда оторвать её от подушки, развернуть к себе, обнять и нежно завладеть её подбородком. — Сокровище моё родное... Этого не будет никогда! — проникновенно и нежно проговорила она. — Ты никогда и ничем не будешь обделена. Поверь, моя радость, я не понаслышке знаю, что это такое — быть отвергнутым и обделённым. И я не допущу, чтобы ты испытывала недостаток в чём-либо, будь то моё внимание и забота, образование или прочие нужды. У тебя всегда будет всё! Всё самое лучшее! — Матушка, я не хочу делить тебя ни с кем! — разрыдалась девочка, обнимая её за шею. — Я хочу, чтобы ты была только моей... Мне не нужно ничего самого лучшего, мне нужна только ты, ты, ты! — Счастье моё родное, я всегда буду у тебя! — покрывая её щеки поцелуями, воскликнула Владычица. Санда, подставляя лицо под её губы, исступлённо повторяла: — Да... Целуй меня, матушка... Ещё... Это так прекрасно... В её голосе дрожала такая недетская страсть и чувственность, ресницы так трепетали, а глаза так закатывались, что Дамрад вдруг стало не по себе. Взяв её лицо в свои ладони, она окликнула её, чтобы вывести из состояния этого странного экстаза: — Санда! Опомнись! Та открыла глаза и смотрела пристально, жадно, обжигающе-нежно. — Я хочу, чтобы ты была только моей, — повторила она. Этот взгляд и эти слова обдали Дамрад странными мурашками. «Больше, чем сёстры» — то, что случилось между ней и Игтрауд, а теперь мерещилось и в глазах Санды. Но если с Игтрауд у неё родство было более дальним, то здесь кровная связь была слишком велика. Как такое вообще могло зародиться в этой девочке? Болезненная страсть, пугающая. Да нет, не может быть, это только померещилось... — Дитя моё, ты должна понимать, что заполучить другое живое и разумное существо в свою полную собственность, пусть даже если оно было бы самым родным и близким, невозможно, — как можно мягче постаралась ответить Дамрад. — Невозможно запереть его в комнате, посадить на цепь и запретить ему разговаривать с кем бы то ни было! У меня порой создаётся впечатление, что именно это ты и мечтаешь со мной проделать, но так быть не должно, это неправильно. Подумай над этим. Пристальная нежность в глазах Санды в один миг сменилась бешенством. — Ах, невозможно?! Невозможно?! Хорошо, тогда уходи! Не желаю тебя видеть! — закричала она, колотя кулаками по одеялу. — Уходи прочь, матушка! — Дитя моё, прошу не повышать на меня голос, — сказала Дамрад спокойно и негромко, но очень отчётливо и твёрдо. — Я очень много причуд и капризов от тебя терплю, но хотя бы на уважение и учтивость могу рассчитывать? — Уходи, — повторяла Санда, рыдая в подушку. Разговаривать с ней было решительно невозможно. Она не понимала и не желала понимать. Устало вздохнув, Дамрад покинула комнату. Так продолжалось до восьмого месяца: Санда почти забросила учёбу, и никакие уговоры и увещевания не могли заставить её взяться за ум; матушку угрюмо игнорировала, не снисходя даже до вежливого приветствия, из еды сильно налегала на сладкое, а всего прочего ела крайне мало, а также скверно спала. Дамрад докладывали, что она не спит далеко за полночь, заснуть может только под утро, а подниматься нужно в шесть. Побудка становилась настоящим испытанием: Санда рычала, отбрыкивалась, могла даже ударить того, кто пытался уговорить её встать с постели. Попытки Дамрад поговорить с ней ничего не давали. Владычица была встревожена и опасалась, что это может очень плачевно закончиться... Опасения её оказались не напрасными. Когда Дамрад снова попыталась заговорить с Сандой, та вдруг выхватила кинжал. Целясь им в живот Владычицы и бешено скалясь, она зарычала: — Я вырежу её из твоего чрева!!! Её не должно быть!!! Я НЕ...ХО...ЧУ!!! Но удар она нанести не успела. Реакция Дамрад была молниеносной — ударом хмари она вышибла оружие из руки Санды. Саму девочку она пощадила, хотя могла хорошенько приложить взбесившееся чудовище. Да что там — оберегающая своё дитя мать-волчица и убить способна, но на Санду у неё не поднялась рука, хоть та в эти мгновения выглядела жуткой разъярённой тварью: клыки оскалены, глаза — бешеные, лицо перекошено ненавистью. Спасающая дитя в своей утробе мать такую угрозу могла безжалостно уничтожить: один точный удар в голову — и мозги в черепе превратились бы в кашу. Завладев кинжалом, вторым ударом она могла бы пронзить сердце безумной твари, но ничего этого Дамрад не сделала. Да, сейчас перед ней было чудовище, но оставалось оно также и Сокровищем, чей разум вдруг помутился. Любого другого нападающего Дамрад без колебаний покарала бы смертью за покушение на её ещё не рождённое дитя, но только не Санду. Она лишь влепила ей несколько пощёчин, с каждым ударом рыча: — Что ты творишь?! Ты с ума сошла?! Пощёчины как будто отрезвили Санду, и она сползла на пол, трясясь от рыданий. Из её перекошенного рта капала слюна, по щекам градом катились слёзы, она выла и раскачивалась из стороны в сторону. Это было жуткое зрелище, и на несколько мгновений Дамрад оцепенела от страшной мысли о её безумии. Она протянула к Санде руки и хотела дотронуться до её лица, но та прорычала: — Не прикасайся! Ненавижу тебя и твоё отродье! Она кинулась на Владычицу уже с кулаками, но куда уж девчонке против морской волчицы, которая умела сражаться задолго до её появления на свет! Мундира на Дамрад сейчас не было, но сила и точность боевых приёмов никуда не делись. Скрутив Санде руки за спину и придавив её к полу, Дамрад рявкнула: — Опомнись немедленно! — Ненавижу, ненавижу тебя, матушка! — выла Санда, скалясь и корчась под нею. Трепыхаться было бесполезно, Владычица обездвижила её крепко. Её захлестнуло ледяное бешенство, и она прошипела Санде в ухо: — Я тебе не матушка! Твоя мать — Брендгильд, а я — твоя сестра! Я приняла тебя как родную дочь, кормила и воспитывала, холила и лелеяла, и вот чем ты мне платишь, дрянь?! Это вырвалось у неё вместе с неукротимым порывом ярости, до которой её довела эта несносная девчонка. Санда докатилась до самого дна, её следовало проучить. Поднявшись на ноги, Дамрад позвала охрану и велела запереть девочку в погребе — в том самом помещении, где когда-то содержалась её настоящая матушка после свершившегося государственного переворота. Санде следовало посидеть, опомниться и осознать содеянное. Та уже не сопротивлялась рукам воинов, её лицо с застывшим взглядом выражало полное ошеломление. На миг у Дамрад мелькнуло: а не перегнула ли она палку, хлестнув девочку правдой? Хотя она и велела записать Санду своей дочерью, а о её прошлом говорить запретила, но генеалогию никто не отменял, при желании до истины можно было докопаться. Да, документы и записи о рождении Владычица изменила, но жили и здравствовали те, кто помнил, как всё было на самом деле. Девочка могла и сама это выяснить, Дамрад даже казалось, что та знает, а в детскую сказку отца о настоящей матушке давно не верит. Но, похоже, Санда в неё до сих пор непоколебимо верила. Прибежавший Рхумор упал на колени, его лицо выражало смесь отчаяния и ужаса. Обнимая трясущимися руками колени Владычицы, он бормотал: — Государыня... Госпожа... Молю тебя, пощади Санду... Пощади нас! Умоляю, прости! Не прогоняй меня... Я виноват... недосмотрел... плохо воспитывал... не гони, молю! Я не перенесу этого снова... — Снова? О чём ты? — вскинула брови Дамрад. — Успокойся! Хватит рыдать, возьми себя в руки и скажи толком! Пришлось усадить его и дать воды. Рхумор трясся, судорожно всхлипывал и бормотал: — Я не вынесу... снова... — Да о чём ты, скажи ради священной пятки Махруд! — вскричала Дамрад, встряхивая его за плечи. — Ты-то хоть не впадай в невменяемость! От энергичной встряски у Рхумора даже голова мотнулась и зубы стукнули. — Госпожа Брендгильд... тоже грозилась меня выгнать... — Из-за пальчиков Санды, знаю, — кивнула Дамрад. — Успокойся, я не гоню тебя. — Не только из-за этого, — проронил Рхумор. — Так, а ещё из-за чего? С этого места поподробнее, — насторожилась Владычица. Рхумор охнул и закрыл лицо руками. — Не нужно было говорить, — пробормотал он. — Но ты сболтнул, так что изволь теперь рассказывать до конца, — сурово сказала Дамрад, отнимая его руки от лица и заглядывая в глаза. Те были зажмурены. — Посмотри на меня, успокойся и говори всё как есть. Не бойся. Что там у вас с Брендгильд ещё стряслось? Рхумор отчаянно замотал головой. Дамрад пришлось обнять его за плечи. — Говори, не бойся! После нескольких судорожных вздохов, бесконечного закатывания глаз и заламывания рук Рхумор наконец пробормотал: — Дело в том, что Санда... Она тебе не родственница вообще, государыня. — Как так?! — вскричала Дамрад, поражённая услышанным. Рхумор горько покачал головой, всхлипнул и вытер пальцами мокрые щёки. У него потекла тушь, и Дамрад подала ему салфетку и масло для снятия краски с глаз. Вытирая чёрные ручейки и горестно всхлипывая, он повёл свой рассказ: — Госпожа Брендгильд... однажды поделилась мною со своей подругой, госпожой О́нгард. Они вдвоём... провели со мною ночь одновременно. И одновременно же зачали. Госпожа Брендгильд говорила, что хочет только девочку, а если будет мальчик, она выгонит меня вместе с ребёнком... Ужасно... Это было ужасное ожидание для меня... Роды у них начались тоже одновременно, госпожа Онгард как раз гостила у нас... Госпожа Брендгильд, как ты знаешь, врачей не любила... и не доверяла им. И не велела звать лекаря на роды. Велела мне самому у них принимать, раз это мои дети. К счастью, всё прошло быстро и благополучно у них обеих, но я такого натерпелся... Ох... Священная печёнка Махруд... У госпожи Брендгильд родился мальчик, а у её подруги — девочка. Но я сказал им наоборот. А госпожа Брендгильд была брезгливая и сказала, что не возьмёт дитя, пока его не очистят и не вытрут насухо. Я и отнёс малышей в сторонку... чтобы обсушить и в пелёночки завернуть. А когда вручал их матушкам, то своей бывшей супруге дал девочку, а её подруге — мальчика. Я заметил, что у девочки с пальчиками что-то не то, но надеялся, что госпожа Брендгильд не обратит внимания. Ей потом её для кормления завёрнутую подносили... Она далеко не сразу пальчики увидела. А когда увидела, сказала, что выгоняет меня с ребёнком. И дитя кормить отказалась... А госпожа Онгард была добрая и хорошая, она стала девочку кормить вместе с мальчиком. И предложила мне стать её супругом... А госпожа Брендгильд, заслышав это, передумала меня выгонять... Не хотелось ей, чтоб я счастлив был... Хоть и нехорошо о покойных недобрые вещи говорить, но что есть, то есть. Жестокая она была. Так и не позволила госпоже Онгард нас с малышкой забрать. Пожила госпожа Онгард у нас некоторое время, кормила девочку вместе с сыночком. А я правду так открыть и не решился, что детей поменял... А потом у них дружба с госпожой Брендгильд разладилась, и уехала она. Такая добрая, славная была госпожа! Взяла бы меня в супруги и девочку тоже приняла бы. Но госпоже Брендгильд любое чужое счастье поперёк горла, да простит меня милосердная богиня за такие слова... Злая, жестокая и бездушная была она. Вот так, государыня... Не сестра тебе Санда... Нет у вас кровного родства. А мне мой обман так и не помог... И милости от супруги не добился, и матушку любящую девочка не получила. Дамрад долго переваривала услышанное. Наконец она промолвила: — Выходит, ты плут и обманщик, Рхумор? И что же мне с тобой теперь делать? Вдруг и меня ты тоже вокруг пальца обведёшь? — Нет, нет, нет! — затряс тот головой, снова бухаясь ей в ноги. — Никогда, государыня, никогда в жизни! Ты мне была свыше послана как спасение и награда за все мои несчастья! Я тебе по гроб жизни признателен и предан всецело! Обмануть тебя?! Нет, лучше умереть! — М-да, — протянула Дамрад. — Этой правды Санде точно лучше не знать. — Конечно, конечно! — исступлённо закивал Рхумор. — Я только тебе сказал, государыня! Сам уж пожалел... Может, и не стоило... — Нет, ты правильно сделал, что сказал, дружок, — задумчиво молвила Дамрад. — Успокойся, гнать тебя я не собираюсь. — А Санда? Что с ней будет? — волновался Рхумор. — Отдохнёт и остынет немного — подумаем, что со всем этим делать, — проговорила Владычица. — Ступай, мой дорогой, умойся и приведи себя в порядок. Дамрад погрузилась в невесёлые раздумья. Она ещё сама не до конца пришла в себя после нападения Санды, её потряс безумный вид девочки. Насколько же нужно ненавидеть свою будущую сестрицу, чтобы броситься на неё, ещё не рождённую, с кинжалом? Ревность Санды поражала воображение и, несомненно, не являлась здоровой. Дамрад пребывала в растерянности и затруднении, тяжко размышляла и всё никак не могла придумать, как же быть со всем этим. Правда об отсутствии между ними кровного родства тоже огорошила её, но глубинной привязанности к этой девочке не нарушила; пожалуй, Дамрад удочерила бы Санду всё равно, даже если бы с самого начала всё знала. А вот то, как Санда восприняла правду о матушке, обеспокоило Дамрад. Она уже начинала сожалеть, что не сдержала яростного порыва и не прикусила себе язык, когда говорила девочке это. Но поступок Санды был настолько ужасен, что даже всепрощение Дамрад и её безграничное терпение по отношению к причудам дочери не сразу смогли справиться с жутким впечатлением от него. Дамрад пока не могла заставить себя пойти в подвал, чтобы проведать Санду: перед её взглядом стояло безумное, оскаленное лицо — лицо незнакомого монстра, а не её Сокровища. Кровь стыла в жилах от этого зрелища. Однако вскоре ей доложили, что Санда, похоже, захворала: её неукротимо трясло, точно от сильнейшего озноба. От одного упоминания этого недуга Владычицу саму начинало потряхивать, и она ни мгновения не колебалась, устремившись в подвал. Санда лежала на соломенном матраце — вероятно, даже том самом, на котором проводила здесь тягостные часы Брендгильд. — Дитя моё, — позвала Владычица тихо, взволнованно. Та не отвечала. Знакомое зрелище сильной дрожи, закрытых глаз и беспамятства на лице перевернули душу Дамрад, рванули её нервы когтями беспощадного зверя-памяти: когда-то вот так же лежала Игтрауд... С тихим стоном Владычица опустилась на колени, протянула руки и дотронулась ими до Санды покаянно, нежно, виновато и отчаянно. — Сокровище... О нет, нет, нет, — бормотала она, скользя ладонями по щекам и плечам дочери. — Матушка с тобой, моя радость... Я с тобой... Никто меня у тебя не отнимет, я всегда с тобой... Всегда твоя... Приподняв Санду в объятиях, Дамрад осыпала её градом исступлённых поцелуев, впиваясь губами крепко и отчаянно. Слёзы были редчайшим явлением на её глазах, она сама не помнила, плакала ли когда-нибудь вообще, но сейчас две солёные капельки упали на щёки дочери и тут же были растёрты и размазаны новыми поцелуями. Дамрад целовала уже не только её безжизненно запрокинутое лицо, но и впивалась безумной лаской губ в шею, бесконечно повторяя её имя и осыпая нежными словами. У Санды вырвался тоненький, жалобный стон, звук которого пронзил сердце Дамрад навылет — до болезненного содрогания, до крика. Она сама стонала, покачивая Санду в объятиях и не переставая ласкать обезумевшими губами. Пощупав пульс и обнаружив его бешеное биение, она просто взревела раненым зверем. — О нет, нет, только не это! Только не сердечко... Только не снова! Санда, Сокровище, не убивай меня... Я не вынесу, если ещё и ты... Неукротимые порывы чувств редко овладевали Владычицей настолько, чтобы довести её до полного исступления — почти никогда. Нечто сходное по опустошающей силе она переживала, когда мчалась безумной волчицей следом за повозкой, уносившей от неё прочь Игтрауд. Её Игтрауд — с рыдающими, кричащими глазами, дрожащими губами и прильнувшей к стеклу дверцы ладонью... Тогда, забыв обо всём на свете, волчица мчалась за этими зовущими, плачущими глазами, а непримиримая тётушка всё подгоняла повозку. Только не сердце, только не снова! Дамрад рванула рубашку Санды и открыла её грудь. Точно так же забыв обо всём на свете, она наотмашь обрушивала на девочку всю безутешную, отчаянную магию исцеления — через жар целующих уст. Она жадно ловила трепет сердца под рёбрами, осыпала его нежными словами, уговаривала, успокаивала и бесконечно целовала. И ей было плевать, как это выглядело со стороны. — Санда, Санда, — стонала, окликала она. — Услышь меня, умоляю... Отзовись... Открой глаза, посмотри на меня! Лавина поцелуев устремилась по шее. Ресницы Санды затрепетали, с приоткрытых губ сорвался стон, и больше не было преграды в виде кровных уз — их никогда не существовало, и они не помешали последнему, окончательно безумному и исступлённому поцелую впиться в её рот. Дамрад терзала его своим, она была готова на всё что угодно, лишь бы вдохнуть в Санду жизнь и вернуть здоровье, лишь бы увидеть её взгляд и улыбку. Проклятье, да она была готова ею овладеть прямо здесь, если бы это исцелило Санду! — Проснись, открой глаза, — молила она, на миг отрывая губы. — Санда, Санда! Жизнь моя, Сокровище моё, услышь меня... Тоненькие стоны стали вырываться у Санды чаще. В них звучала такая мука, такое горькое страдание, что Дамрад зарычала. Её собственные глаза сейчас изливали потоки горя, раскаяния, боли и нежности, мольбы и отчаянной, сумасшедшей надежды. — Прости меня, Санда, прости, — рычала и рыдала она одновременно. — Что я наделала, что натворила с тобой, моя маленькая хрупкая девочка, моё бедное дитя! Будь проклята моя ярость, которую я не сумела сдержать... Ты ещё совсем юный и тонкий цветок, который так легко сломать! О, Санда, счастье моё, моя родная малютка, как я тебя берегла, заботилась, лелеяла, укладывала тебя спать, читала тебе книжки... И что я теперь с тобой сделала! Будь я проклята... Я зверь, я чудовище... Я сама, своими руками погубила мою маленькую девочку... Санда, Санда, откликнись, хотя бы посмотри на меня! Матушка с тобой, матушка всегда твоя, только твоя... Зверь содрогался от рыка и от рыданий. Он то принимался выть и покачиваться с безжизненно обмякшей Сандой в руках, то снова обрушивал на неё град поцелуев. Девочку время от времени сотрясала сильная дрожь, и Дамрад согревала её собой, окутывая жаркими объятиями. — Будь я проклята, будь я тысячу раз проклята, — выла она, воздевая оскаленное лицо к потолку. Наконец мощные потоки её горя иссякли, и она лишь с отчаянием, болью и усталостью всматривалась в лицо дочери, лаская её щёку и волосы ладонью. Нужно было вернуть девочку в её комнату и уложить в мягкую и удобную постель — туда, где ей и следовало находиться, прочь из этого ужасного места. Дамрад могла выдержать тысячи войн, устроить тысячи государственных переворотов, казнить тысячи мятежников и собственноручно искрошить саблей тысячи аристократических семейств, покрывшись с головы до ног кровью и шрамами — и при этом у неё даже веко бы не дёрнулось. Но когда дело касалось самых близких и дорогих её сердцу, её душа была обнажена, ободрана, чувствительна, как открытая рана. Кто-то ненавидел её и считал чудовищем, кто-то думал, что она выкована из стали и бесстрастна, как кусок льда... Кто-то полагал, что для неё не существует ничего святого, ничего, через что она не смогла бы переступить. Кто-то сомневался, что у неё вообще есть сердце, но оно было — волчье, звериное. Она избегала употреблять слово «любовь», красивые обороты речи в художественных книгах её не трогали, но волчье сердце в её груди, не зная названий для своих чувств, всё же чувствовало и терзалось, билось и тосковало. Санда была уложена в постель, а Дамрад расположилась рядом с ней. Она сидела с ней неотлучно, не сводя с неё тоскующего взгляда и отменив все дела. Она почти не притрагивалась к пище, лишь иногда принимала из рук Рхумора или Реттлинга чашку отвара тэи, в которую ей подливали жирные сливки для питательности. Ещё она могла выпить полчашки мясного бульона и откусить кусочек печенья. Сном она забывалась ненадолго, прикорнув с краю рядом с Сандой. Её убеждали, что в её положении нельзя так истязать себя, что надо отдыхать и полноценно принимать пищу, но она не могла. Когда Санду начинала особенно сильно бить дрожь, она ложилась к ней под одеяло и грела собой. Иногда веки девочки трепетали, приоткрывая белки глазных яблок, но осмысленного взгляда не было. Время от времени у неё вырывался этот тоненький, тягучий, жалобно-горький стон. Дамрад, уже выплакавшая все слёзы, лишь смотрела на неё воспалёнными, измученными, скорбными и нежными глазами, ласкала её лицо и медленно целовала, вжимаясь губами и надолго так замирая. Она то и дело проверяла пульс Санды и болезненно скалилась, когда обнаруживала его слишком частым. На одиннадцатый день Санда открыла глаза, посмотрела на Дамрад и медленно проговорила тихим и слабым голосом: — Мне приснилось, будто ты — не моя матушка... Скажи, это ведь неправда? Встрепенувшись с обезумевшими от радости глазами, Дамрад сгребла её в объятия и прижалась губами к её лбу. — Какая чушь, радость моя! — воскликнула она. — Это только дурацкий, нелепый сон, забудь о нём. Матушка с тобой, всегда с тобой.
